R.C.F. Незримое Братство

Крепость ангелов. Задание R.C.F.

Мягкий свет струился с высоты вытянутых окон, обрамленных готическими масс-верками. Прямо за окнами висели белые облака, нанизанные на шпили крепостных башен. Винтовая лестница, украшенная трифолиями и крестоцветами, вела на балкон с просторным книжным шкафом, на карнизе которого рукой мастера была вырезана затейливая виньетка, изображавшая бутон розы и пеликана, кормящего птенцов-детенышей. Возле большого камина с мраморными фигурами Геркулеса, одетого в львиную шкуру, и Ясона, держащего Золотое руно, стоял человек в темной мантии. Он задумчиво глядел на пламя, в которое только что бросил письмо с секретным посланием.

В кабинете была всего одна дверь, но она сразу привлекала к себе внимание. На двух полированных откосах виднелись выступы, стилизованные под крылья, при этом сама дверь парила в воздухе. Возможно, она была подвешена на тонких струнах, только это все равно ничего не объясняло — без проема в стене дверь выглядела довольно эксцентричным, но совершенно бессмысленным предметом интерьера. Между тем над парящей дверью зазвенел колокольчик, приводимый в движение золотой механической рукой. Дверь медленно отворилась, и на пороге возник человек, за печами которого мелькнул длинный коридор, хотя трудно было сказать, откуда он там взялся, если дверь была подвешена.

— Корреспонденция Коллегиума, — огласил посетитель.

Он открыл крышку принесенного ларца и поставил его на стол-секретер.

— Что там? — сухо спросил человек в мантии, вынимая из ларца запечатанные конверты и бросая их на стол. — Дипломатические связи с Майянскими магами, поиски Ноева ковчега? Это так важно сейчас?

Посетитель смущенно пожал плечами.

— Новости какие-нибудь есть?

— Из хороших новостей — замурован разлом в Западных пирамидах, на какое-то время о вторжении адептов Сета можно забыть. Парацельс путешествует по Тибету, прислал сообщение, что ему почти удалось разыскать стабильный переход в заповедную страну. Но, вообще-то, одному Богу известно, чем он там занимается.

— А что Декарт? От него никаких вестей нет?

— Это же Декарт, он сам себе на уме, — покачал головой посетитель. — Отошел от дел братства, бродит по городам, устраивает потасовки. Выследил какого-то масонского иллюмината и проткнул ему брюхо в пивной, кажется, это его последний подвиг, о котором мне доложили.

— Иллюминат был действующий? — заинтересованно спросил человек в мантии.

— Да так, мелкая сошка из свиты Робеспьера.

— Брат M.N., я хочу, чтобы вы нашли Картезия как можно скорее.

— Но магистр…

— Никаких «но», хватит ему развлекаться! Когда найдете, осведомите его, что наши лазутчики зафиксировали подозрительную активность в библиотеке Люцифера. Судя по всему, Люцифер пытался завербовать себе сторонника, и это как-то связано с дневником «Olympica».

— Полагаете, падший ангел намеревается вернуть себе свиток «Le Melon»?

— Сложно сказать, у нас недостаточно информации, но Картезий должен знать человека, с которым связался Люцифер. Пусть приведет своего знакомого в резиденцию ордена. Перевербуем его, пока не поздно.

— Но замысел Люцифера, вероятно, в том и состоит, — заволновался посетитель. — Если он уже завербован, мы сами приведем лису в курятник.

— Разумеется, это небезопасно, — согласился магистр, подходя к окну. — Мы его проверим. Покажем свиток и даже предоставим возможность его похитить. Если это произойдет, мышеловка захлопнется. Мы встретим его во всеоружии. Произведите необходимые расчеты для астрального перехода.

— Что-нибудь еще, магистр?

— Нет, брат, не смею вас более задерживать, — ответил магистр, сложив за спиной руки и наблюдая, как белые облака сгущаются за окном и кружат прямо под стенами башен.

***

Ботфорты с заостренными колесиками шпор громыхали по грязной мостовой парижских улиц. В полутьме мелькали зубастые мордочки крыс, копыта лошадей, перевозивших экипажи, каблуки молодых путан, охотно демонстрирующих чулки под пышными юбками и скрывавших за слоем пудры первые следы сифилиса на лицах. Возле фонарного столба у таверны под шильдой «La Fortune» ощущался душок рвотных испражнений. Надвинув пониже широкополую шляпу, в трактир вошел господин в черном плаще для фехтования, повязанном через плечо.

Он снял перчатку и уселся за дубовый стол, положив перед собой шпагу с великолепно закрученным стальным эфесом, на которую жадно уставились выпивохи, хлебавшие пиво поблизости.

— Что пожелает месье? — спросил у господина гарсон в неопрятном фартуке.

— Кружку лучшего вина, — ответил мушкетер, подбрасывая в воздух серебряный экю.

— Сию минуту, — ловко подхватив монету, ответил гарсон.

Вскоре на столе появился кубок, наполненный вином. Подняв правую руку, мушкетер дал понять, чтобы его больше не беспокоили. Пригубив вина, он стал прислушиваться к шуму, который раздавался в трактире. Компания уличных воришек за соседним столом обсуждала свои темные дела. Владелец за стойкой перепирался с должником-завсегдатаем. Однако господина, прикрывавшего лицо краем шляпы, интересовала группа игроков в карты в дальнем углу. Похоже, между ними завязывался конфликт. Проигравшие не хотели отпускать с крупным выигрышем человека, который непринужденно рассовывал по карманам жемчужные серьги, кольца и прочие драгоценности.

— Господа, как я уже говорил, все ценные вещи пойдут исключительно на благотворительные цели, — оправдывался перед недовольными элегантно одетый мужчина. — Даю слово дворянина!

— Ты говорил, что держишь путь в Египет, и деньги тебе нужны, чтобы нанять проводника, — напомнил ему один из проигравших.

— Так и есть, — не моргнув глазом, ответил аристократ. — Древнее братство Верхнего и Нижнего Египта собирает пожертвования на строительство пирамиды в самом сердце Парижа.

— Что за чушь? — почесав небритую шею, сказал вышибала с видом якобинского комиссара.

— Прошу прощения, господа, но монарх Египта и великий строитель пирамид Рамзес Первый не может более ждать своего архимага и личного лекаря.

После этих слов пройдоха решил ретироваться, но якобинский комиссар свирепо схватил его за воротник:

— Мы еще не закончили, милорд! — стиснув губы, выдавил он.

Положение аристократа выглядело безнадежным. Он судорожно нащупал на столе ложку и поднял ее перед группой картежников. На мгновение их внимание переключилось на ложечку — и этого оказалось достаточно, чтобы мужчина ввел недовольных в транс, произнося какую-то абракадабру вперемешку с нормальными словами. Затем он медленно положил ложечку на стол, при этом потерявшие дар речи игроки продолжали на нее смотреть, не в силах отвести взгляды. Быстро накинув плащ с капюшоном, египетский архимаг направился к выходу из таверны. За ним тут же, словно тень, в ночной переулок устремился мушкетер.

— Приятного вечера, граф Калиостро! — к шее аристократа прижалась острая грань клинка. — Богом клянусь, любое неосторожное движение, и я немедля отправлю вас в Ад.

— Кто вы, сударь? Уверен, что мы сможем урегулировать любые разногласия.

— Декарт, — ответил мушкетер. — Ренэ Декарт, должно быть, слыхали?

— Конечно, месье, — нервно сглотнув, ответил Калиостро. — Наконец-то, мы встретились, дело в том, что я большой поклонник вашей философии Разума.

— Лесть вам не поможет, — оскалился Ренэ.

— Cogito-мыслителя интересует презренный металл? — вкрадчиво предположил архимаг. — Понимаю, мне самому это знакомо, здесь каждый выживает как может. Как странно, не правда ли? Мы все еще говорим о жизни, влача сие призрачное существование. Впрочем, я знаю один магический ритуал, позволяющий возродиться в мире живых, если хотите...

— Граф! — резко оборвал его Декарт. — Знаете, в какую магию верю я? В магию своей шпаги! Возрождать к жизни пока не научился, зато с ее помощью многие заблудшие души отправились туда, где им самое место.

— В таком случае, чего вы от меня хотите?

— Пожалуй, ничего, — равнодушно произнес Ренэ. — Все, что мне нужно, я уже знаю, граф Калиостро! Вы были уличены в связях с так называемыми рыцарями Храма.

— Так вы и есть тот мститель, всюду выслеживающий тамплиеров?

— Вот именно, — Ренэ Декарт направил острие шпаги прямо в горло графа.

— Стойте-стойте, я знаю имена! Как насчет Вольтера? Мне известно, что он до сих пор присутствует на всех тайных сборищах Бафомета, — решил поторговаться Калиостро.

— Этот старый хрыч-безбожник? — поморщился Декарт. — Он, верно, ходит туда от скуки.

— Тогда, может, сир Ньютон? Кажется, он из ваших, из ученых.

— Ньютон, английский астроном?

— Да-да, астроном и, смею заверить, великий математик, — энергично кивнул ему граф Калиостро.

— Мы с ним незнакомы, так что…

— Но это же Архитектор Храма!

После этих слов граф Калиостро прикусил зубами рукав, испуганно поглядев на Декарта.

— Большая шишка, значит, этот Ньютон, да?

— Высший масон, тамплиер до мозга костей, — проговорился Калиостро. — По его проекту был восстановлен Храм на Сионской горе.

— Да ладно, — не поверил Декарт, усмехаясь. — Храм восстановлен, только его никто не видит, я угадал?

— Месье Декарт, вы же не вчера померли, и вы должны знать, что в астрале полно пустот, — расширив глаза, стал убеждать его граф. — Говорят, каждая эпоха дробит астрал на куски, и между осколками образуются лакуны, порой весьма вместительные. Если вы найдете проход в такую лакуну, в ней может оказаться дубликат.

— Локальный дубликат астрала, — понимающе покачал головой Декарт. — Отлично придумано, граф! Только вы ведь ничего мне не рассказали. Вы патологический лгун и, поскольку проверить ваши сведения невозможно, нет ни одной причины, по которой вы бы могли заслужить шанс на искупление.

— А вот здесь, месье Декарт, вы ошибаетесь, — в руке Калиостро появился ключ. — Проверить можно, если вы отыщите дверь, которую открывает этот ключик.

— Что это? — спросил Ренэ, не глядя на ключ, чтобы не попасть под влияние гипнотических чар Калиостро.

— Ключ Храма, он же ключ Торы, — ответил граф. — Каждый патриарх имеет свой ключ, по одному ключу на каждого тамплиера, итого девять. Как видите, я не смог удержаться и сделал для себя слепок в Лондоне. Так и знал, что это меня погубит или спасет, а может, сначала спасет, а потом погубит.

— Так это копия?

— Ну, да, так ведь подлинник хранится у самого Ньютона, — прошептал Калиостро. — Он лишь раз показывал его на торжествах в честь двухсотлетия Великой Ложи Англии. О назначении ключа я узнал годы спустя, поиски лакуны привели меня в Дамаск. Там я имел неосторожность показать ключ одному дервишу по имени Джелаль. Он предложил выкупить его на любых условиях, предлагал мне даже обменять его на любой из райских оазисов суфиев. Но сделка не состоялась. Меня выследили ассасины, с тех пор я вынужден скрываться и обитать в притонах, вроде этого.

Ренэ Декарт оценивающе смотрел на графа, казалось, Калиостро и сам был бы рад избавиться от опасного предмета. Если он хотел подсунуть безделушку, коих пруд пруди в масонских ложах, то зачем рассказывал об ассасинах, которые преследовали владельца ключа? Декарт задвинул шпагу в ножны, убедившись, что граф не пытается спастись бегством.

— Так что, месье Декарт, по рукам? — примирительно сказал Калиостро, передавая ему ключ. — Если найдете лакуну, вы застигнете всех высших и тайных иллюминатов сразу.

Не произнося ни слова, Декарт накрыл перчаткой ключ, развернулся и пошел прочь.

— Не забывайте, — крикнул граф напоследок. — За ключом охотятся ассасины, безбашенные воины Аллаха, такие же безбашенные, как вы, месье!

В завесах ночного тумана по сумрачным улицам передвигалась фигура в плаще. Мушкетерская шляпа, скрывающая сосредоточенный взгляд, покачивалась в сыром воздухе. Ренэ Декарт продолжал анализировать обстановку и размышлять над словами графа Калиостро. Конечно же, он не собирался вторично убивать этого мошенника и гипнотизера. Без веских на то оснований даже в астрале это считалось наитягчайшим из преступлений, но, лишь как следует припугнув графа, из него можно было вытянуть хоть крупицу правды. В высший круг посвященных он не входил, его всегда использовали только для второстепенных заданий. Однако сам граф был до умопомрачения пронырлив и хитер. Он вполне мог сделать слепок символического ключа Торы, чтобы выдавать себя за высшего посвященного.

Проблема состояла в другом, что если граф Калиостро был прав и тамплиеры действительно обнаружили скрытую лакуну, содержащую дубликат Храмовой горы? Это могло объяснить, почему они уступили Купол Скалы магометянам и больше не претендовали на место развалин Храма Соломонова. Ренэ Декарт должен был разузнать обо всех подробностях этого дела и встретиться с суфийским дервишем Джелалем как можно скорее.

Миновав темный сад с одиноко стоящими тисами, Декарт приблизился к высоким крепостным башням с вытянутыми остроконечными конусами черепичных крыш. Вынув из-за пазухи небольшую фляжку с кривой надписью «Le сocktail du volante», он сделал глоток и задрал голову, чтобы взглянуть на крестообразный флигель самой высокой центральной башни. Внезапно одежда его задымилась — и он взмыл вверх, оказавшись через мгновение на смотровой площадке между бойницами.

— Куда торопишься, Ренэ? — услыхал он дружеский голос за плечом.

— Мишель? — спросил Декарт, всматриваясь в лицо худощавого человека, стоявшего в тени башни. — Ты следишь за мной по заданию R.C.F. или сам решил прогуляться на ночь глядя?

— За тобой не уследишь, — ответил доктор Нострадамус. — Ты один из немногих, кто использует астральный ветродуй, вот я и подумал, что рано или поздно ты сам объявишься на стенах Тэмпла.

— В следующий раз я это учту, мой старый друг, — заметил Декарт, по-солдатски приложив два пальца к шляпе. — В этом есть доля иронии, тебе не кажется? Я использую бывшую штаб-квартиру ордена, чтобы выслеживать тамплиеров и их приспешников.

— Ветродуй ненадежный инструмент, — предупредил Мишель Нострадамус, подходя ближе к Декарту. — Поток астрального ветра нестабилен, он может сменить курс либо разбиться вместе с тем, кто в нем находится. Некоторые считают, что эта дыра образовалась в астрале после уничтожения обветшавшего Тэмпла в прошедшем для нас будущем.

— Любая когитация в астрале непредсказуема. Меня самого выбрасывало пару раз невесть куда, — подтвердил Ренэ его слова. — Зато это самый быстрый способ выбраться из зловонного Парижа. Чуешь? А ветер-то на восток подул...

— Ренэ, по нашим сведениям, Люцифер пытается вернуть свиток «Le Melon». Ты нужен братству как никогда!

— Ты же знаешь, я сам по себе, — бросил Декарт через плечо. — Братство уже не то, что раньше. Вы предпочитаете ничего не замечать, притаились и ждете чего-то. Чего вы ждете, Мишель? Вы занимаетесь изобретениями, пророчествами и прочим бумагомарательством, а потом выясняется, что тамплиеры в курсе всего, что вы делаете. Они просто используют вас. Не люблю, когда меня выставляют идиотом. Поэтому я сам стал себе братством. Да, я создал орден Ренэ Декарта, по крайней мере, в этом ордене никто не предает.

— Братство неидеально, как всякое общество, — признал Мишель. — Возможно, среди нас появились предатели.

— Возможно? — захохотал Ренэ. — Знаю, вы считаете меня параноиком, которому всюду мерещатся тамплиеры, но в этот раз я могу показать тебе нечто такое, отчего поколеблется даже твоя вера в братство. Ты ведь уже пользовался астральным ветродуем?

— Вообще-то, еще не приходилось, — неуверенно произнес Нострадамус.

— В таком случае глотни этого петушиного пойла, — Декарт бросил ему свою фляжку. — Помогает ускориться.

— Ты что, хочешь, чтобы я полетел с тобой?

— Ну, это тебе решать! Поступи, наконец, как рыцарь Розы-Креста, а не как секретарь на побегушках.

— Ну и? Куда мы отправимся? — спросил у него Мишель.

— Если повезет, в Дамаск астрального Леванта. Если не повезет… — Декарт мрачно ухмыльнулся. — Застрянем где-нибудь в ледниках Гималаев либо в Антарктике, да где угодно, хоть на Луне!

— Хорошо, но дай слово, Ренэ, что выполнишь задание братства, — упорствовал на своем Нострадамус.

— Так и быть, всего одно задание — и все, мы будем квиты! Подробности потом объяснишь...

Декарт наступил сапогом на зубец башни, поймал порыв ветра и прыгнул в кромешную тьму, поджав ноги, словно бывалый парашютист. Прочитав не без удивления самодельную этикетку на фляжке, Нострадамус брезгливо отхлебнул из нее и тоже прыгнул со стены вслед за Декартом.

Они проносились над улочками ночного Парижа. Ветер разгонял их тела, окутанные дымом, до скорости картечи. Вскоре они подлетели к мерцающей воронке, в которую их стало затягивать. Схватившись за руки, чтобы не потерять друг друга, они провалились в астральную дыру и стали в ней кружить. Декарт закрыл глаза, припоминая место, куда нужно приземлиться. Память у него была отменная. Видимо, поэтому ветродуй редко когда его подводил, собственно, от памяти и силы воображения зависело, насколько совпадет внутренний ментальный образ с тем вероятностным местом в астрале, куда выбрасывала дыра. Вот сквозь неразборчиво мерцающую пустоту стали прорисовываться очертания древнего города. На кромке земли брезжил легкий рассвет, но над Дамаском еще лежал покров величественно синеющей тени.

— По-моему, у тебя получилось, — сказал Нострадамус, осматривая показавшиеся внизу восточные улочки, минареты и купола.

— Великая мечеть аль-Умави, — произнес Декарт, начиная снижаться над сводами храма.

Его ботфорты ступили на площадку башни с остроконечным минаретом, но по инерции он сделал еще несколько шагов, чтобы остановиться.

— Слыхал про это место? — спросил он у Нострадамуса, когда тот приземлился рядом. — Минарет Исы аль-Масиха, считается, что в преддверии Страшного суда именно сюда, на эту башню, с неба сойдет Иисус Христос наш Спаситель. Ты не забыл об этом упомянуть в своих центуриях?

— В центуриях запечатлены только видения и небесные конфигурации, — скромно ответил Нострадамус. — До времени мы не можем постичь тайны, скрытые Создателем. Но знаки пророческих откровений нам необходимы, они как лунный свет, помогающий находить путь в темноте.

— Да уж, знаков в Дамаске предостаточно! Здесь что ни камень — то свидетель пророческих откровений.

Они спустились во двор мечети, окруженный арочной колоннадой, отражавшейся в полированных плитах на полу. Декарт подошел к пожилому аксакалу, который сидел на коврике в ожидании призыва на утреннюю молитву. Ренэ поклонился, что-то спросил у него по-арабски. Затем еще раз ему поклонился, шепнув на ухо Нострадамусу:

— Есть небольшая зацепка, правда, придется немного прогуляться по городу.

Расспрашивая то одного, то другого обитателя Дамаска, Ренэ Декарт прошагал по тесным улочкам до небольшого медресе, возле которого его ожидал суфийский дервиш в черном халате и в темно-синем тюрбане. Он подал знак рукой, чтобы чужеземцы следовали за ним. Они вышли в сад с великолепными восточными порталами и восьмигранным фонтаном из чистейшего белого мрамора.

— Как вы меня нашли? — не поворачиваясь к ним, спросил Джелаль-эд-Дин. — Вы отдаете себе отчет, что в городе за ваши головы уже назначена награда в две сотни ашсарфиев?

— Достопочтенный Джелаль-хаджи, мы поступили самонадеянно, но дело наше не терпит отлагательств, — принялся объяснять Декарт. — В Париже я выследил одного фримасона, который показал мне ключ…

— Он при вас? — перебил его Джелаль-эд-Дин. — Дайте взглянуть.

Ренэ Декарт предпочел бы не показывать ключ, но обмануть дервиша было невозможно. Он достал из кармана ключ и передал его суфийскому старцу, который, впрочем, оказался не таким уж старым на вид.

— Да, это он, слепок подлинного ключа Храма, — кивнул дервиш.

— Вообще-то, насколько я знаю, ключей девять, — заметил Ренэ.

— Нет, ключ один, — самоуверенно заявил Джелаль. — Остальные ключи — такие же слепки! Дверь можно открыть дубликатом ключа, но дубликат, сделанный по слепку, теряет свои свойства. Вот почему я предлагал за него хорошую цену.

— Так это правда? — спросил у него Декарт. — Тамплиеры нашли в астрале лакуну с Храмовой горой?

От этих слов у Нострадамуса чуть ноги не подкосились.

— Вы, чужестранцы, так беспокоитесь о судьбе Храма, что это даже поразительно, — проворчал в ответ Джелаль-эд-Дин. — Господь всемогущ, и нет другого Бога, кроме Него! Познайте сию истину и создавайте Храм Божий в своем сердце, тогда у вас не останется времени на беспокойство о судьбе Храма. Высказывая подобное беспокойство, вы проявляете неуважение ко Всевышнему!

— Да не за Храм беспокоимся мы, а за его подмену антихристом, — вспылил Декарт. — Неужто неясно?

Джелаль-эд-Дин развернулся, окинув строгим взглядом Декарта и его спутника.

— Вы вдвоем намерены найти дверь и спуститься в разлом Джабрута? — спросил он, переводя взгляд то на Мишеля Нострадамуса, то на Ренэ Декарта.

— Мы должны убедиться в существовании Храма-двойника, — подтвердил Декарт, после чего помолчал и добавил. — Только мы не знаем, где находится разлом. Джелаль-хаджи, во имя всего святого, расскажите нам, как туда попасть.

— Разлом возник сразу же после разрушения Второго храма, — тяжело вздохнув, сказал Джелаль-эд-Дин. — Джабрут содрогнулся и раскололся на части. Одна из трещин разрослась до самой горы Касиюн, в которой Каин убил Авеля, но где именно находится разлом, никто не знает. Мудрецы говорят, много падших ангелов и нечистых душ вырвалось тогда из огненного Джаханнама.

— То есть вы тоже не знаете, где находится разлом, я правильно понял?

— В хадисах есть указание, что лжемессия Даджаль или антихрист, как вы его называете, появится у Восточных ворот Дамаска и скроется так, что никто не найдет. За сотни лет ворота осматривали много раз — астральных переходов там нет. Даже если там был переход, тамплиеры его давно не используют, у них теперь есть другие порталы. Но в свитках медресе, принадлежавших когда-то тамплиерам, мне встретилась подсказка, где следует искать самую первую дверь в разлом.

— Подсказка? — прислушался Декарт. — И что это за подсказка?

— Взгляните на ключ, не замечаете ничего странного? — спросил Джелаль, возвращая ключ Декарту.

Ренэ Декарт покрутил слепок на ладони, пожал плечами и передал его Нострадамусу.

— Эти пустоты в коронке… — секретарь братства указал на рабочую часть ключа, — они образуют Имя Господа.

— Верно, это и есть подсказка, — приглаживая бороду, отозвался суфийский дервиш. — Четыре буквы образуют загадку «Хей находится в Вав, Вав находится в Хей, Хей находится в Йуд», решив которую, вы, несомненно, найдете скрытую дверь.

— Но это же может быть что угодно! — возмутился Декарт.

— Тем не менее, это все, что мне известно о расположении разлома, да благословит вас Аллах! — произнес дервиш на прощание. — На вашем месте я бы еще раз осмотрел Баб-Шарки, кто знает, может, другие недостаточно хорошо искали.

Восточные ворота или Баб-Шарки находились в самом конце Прямой улицы. Ренэ проходил через них каждый раз, бывая в Дамаске, но он даже представить себе не мог, что где-то рядом может находиться астральная лакуна или, на языке суфиев, разлом Джабрута. Воспользовавшись советом Джелаль-эд-Дина, он отправился на осмотр развалин древнеримских ворот, рассказывая по пути Нострадамусу, откуда у него появился ключ Торы.

Надо признать, в разгадывании буквенных ребусов Мишель имел большую сноровку. Именно он, опираясь на личный опыт составления шифров, предположил, что четыре буквы ключа образуют адрес, составленный из неких градостроительных объектов вроде площадей, дворцов или названий улиц Дамаска. К этой версии им снова пришлось вернуться, когда осмотр Восточных ворот не принес результатов.

— О-ля-ля, — устало вздохнул Декарт, навалившись на обломок колонны. — Как ты говорил? Записанные от конца к началу буквы могут оказаться адресом? А что мы хотим найти, Мишель?

— Разлом Джабрута, который ведет к локальному дубликату Храмовой горы, — повторил Нострадамус слова Декарта, которые тот твердил как мантру после разговора с Джелаль-эд-Дином.

— Гора-гора, а как будет «гора» по-иудейски? «Хар», если не ошибаюсь?

— «Хар», — изумленно проговорил Нострадамус. — Астрал на эзотерическом жаргоне называется розой, а «роза» по-иудейски «вард», буквица Вав, которая находится в Хей, то есть в «хакаере» или в «разломе».

— Выходит, гора находится в астрале, астрал находится в разломе, а разлом находится в Йуд…

— Иудейский квартал?

— Нет-нет, это слишком неопределенно, — помотал головой Ренэ. — Дверь находится где-то рядом, помнишь, что в сказано хадисах?

Декарт соскочил с колонны и радостно воскликнул:

— Да ведь это дом Иуды!

— Дом Иуды? — пробормотал Нострадамус.

— К северу от Восточных ворот есть небольшая крипта, где праведник Анания исцелил апостола Павла, это первая христианская церковь, о которой сохранилось упоминание в «Деяниях апостолов». Чтобы запутать римских гонителей, ее называли…

— Именем Иуды?

— Разумеется! Ведь Иуда заведовал всеми пожертвованиями, хотя иносказательно церковь Христова и есть дом Царя Иудейского, не так ли?

Они свернули в узкий переулок с покосившимися стенами и отыскали там дворик, отмеченный рыцарским крестом Иерусалимского царства. Ступени из дворика спускались в крипту, выложенную из неотесанных камней. В подземелье был потайной лаз, который заложили булыжником, чтобы скрыть от любопытных посетителей. Но астральная плотность кладки была настолько незначительной, что они без труда прошли сквозь стену, оказавшись в подземном коридоре. Через сотню шагов коридор перешел в длинную карстовую пещеру, на стенах которой попадались гностические печати тамплиеров, помогавшие им ориентироваться. Извилистая пещера петляла в темноте, пока не вывела путников в просторный грот с высоким скалистым сводом.

— Посвети-ка сюда, дружище! — попросил Декарт Нострадамуса, державшего в руке фиал, заменявший лампу. — Кажется, это здесь.

Нострадамус осторожно приблизился к стене пещеры, в которой был прорублен портал. Между двумя полуколоннами, воздвигнутыми древними зодчими, зиял дверной проем.

— Нетленная твердь, — прошептал Ренэ, ощупывая дверь, как будто только что отлитую из цельного куска металла. — Нейтральное вещество, не подверженное разрушению в астрале. Значит, этот замок должен работать безотказно, что ж, попробуем открыть.

Он хотел вложить ключ в замочную скважину, но вместо этого внезапно выхватил шпагу. Отбив первый удар ятагана, он сделал финт, отразив второй, третий, четвертый удар. Казалось, сама темнота нападала на него! Ренэ Декарт не видел убийцу, отбиваясь наугад. Он почуял, что следующую атаку из темноты ему не отразить. Тогда он подставился под удар, бросил плащ на ятаган и обманным движением эфеса произвел смертоносный выпад снизу. Противник рухнул замертво, испустив дымку незримости, позволявшую ему сливаться с темнотой.

— Наемник ассасинов, — определил Ренэ, подбирая плащ и разглядывая татуированное запястье воина с арабской вязью и мечом в виде полумесяца. — Надо же, хоть в этом граф Калиостро не обманул.

— Ренэ, по уставу братства мы должны оповестить Коллегиум, — переводя дыхание, заметил Нострадамус.

— Оповестить Коллегиум об этом? Ты в своем уме? — Декарт прищурил глаза и показал ему ключ Торы. — Если ключ попадет к магистру, мы с тобой никогда не узнаем, что находится за этой дверью.

— Почему ты так в этом уверен?

— Не знаю, мне самому нужно кое в чем убедиться, — Ренэ кивнул на дверь. — Ответы можно получить только там.

Медленно вложив ключ в замок, Декарт убрал руку, потому что ключ сам по себе стал вращаться в замочной скважине, углубляясь после каждого оборота то в одну, то в другую сторону. Всего оборотов было четыре, по количеству букв на коронке ключа. Затем дверь бесшумно отворилась, и Ренэ с Нострадамусом вошли внутрь.

— Взгляни на эти блоки, Ренэ, им тысячи лет, — едва слышно прошептал Нострадамус.

— Да, очень походит на катакомбы Храмовой горы, — согласился Декарт.

Протискиваясь между блоков, они направились к выходу из катакомб. Он был заложен камнями, точно так же, как потайной лаз в доме Иуды. Пройдя сквозь неплотную каменную кладку, они появились у двойных арочных ворот, как бы опущенных в стену. От этих ворот наверх вела лестница, взойдя по которой, Ренэ Декарт с Нострадамусом застыли в изумлении.

На фоне расколотого на части обсидианово-серого неба, не знавшего восхода солнца, перед ними высился Храм, восстановленный тамплиерами весьма искусно и с невероятным мастерством. Они лицезрели Второй храм, словно никто его не разрушал и не сжигал. Нижняя часть Храма была скрыта оградой, однако позолоченные маковки по периметру крыши, напоминавшие лучи золотой диадемы, заставили их сердца вострепетать — хоть это и был лишь астральный дубликат прежнего Храма, сдержать волнение от этого захватывающего зрелища было невозможно.

— Эй вы, ротозеи, почему одеты не по уставу? — донесся до них громкий оклик.

Декарт посмотрел в сторону рыцаря, облаченного в черную тунику с белым, как бы вырезанным на груди крестом. Судя по всему, это был командир гарнизона, проверявший дозорные патрули на стенах Храмовой горы и принявший путников за своих подчиненных.

— Возникли непредвиденные обстоятельства… — стал придумывать оправдание Ренэ.

Но рыцарь, заметив в руке Декарта ключ Храма, сам не преминул объясниться:

— Великодушно простите мою грубость, Magister templi, — склонил голову рыцарь. — Великие Неименуемые вот-вот откроют собрание Тайного Свода.

Ренэ Декарт высокопарно кивнул рыцарю, смекнув, что ключ Торы являлся своеобразным пропуском на Храмовую гору, после чего командир сопроводил их в резиденцию ордена, что находилась в стороне от Храма-двойника.

Здесь всюду развевались черно-белые босианы тамплиеров. В зале Тайного Свода, стены которого были обложены золотыми письменами Торы, было весьма многолюдно. Перед царственной семичастной ложей, символизировавшей устройство Вселенной, стояли рыцари Кадош в белых накидках, за ними располагались командоры в плащах, сшитых из черных и белых лоскутов наподобие босианов. Декарт с Нострадамусом тоже накинули на себя черно-белые плащи, которые им вручил командир гарнизона, и присоединились к собранию.

Вскоре из дверей ложи, вокруг которой стояли рыцари Кадош, вышли девять Великих Неименуемых иллюминатов в балахонах. Они выстроились в треугольном порядке вокруг черной колонны, на которой покоилась большая тиара царя Соломона, украшенная звездами Давида, скрижалями Завета, самоцветными каменьями и Именем Господа.

— Есть только одна истинная Церковь Христова, и она находится здесь, вдали от посторонних глаз, — возвысил голос иллюминат, возглавлявший Великих Неименуемых. — Истекают дни, отведенные нечестивым церквам языческим. Так возрадуйся, воинство Христово, воинство Царствия Небесного! Ибо близится время нашего Христа Владыки, который войдет в сей Храм, отстроенный нами во всем былом великолепии, дабы заключить Свой вечный Завет с избранниками Своими, воевавшими кровью Агнца с народами и царями земными во славу Божию.

— Аминь, аминь, аминь! — выдохнули в едином порыве тамплиеры.

Верховный иллюминат откинул балахон, продолжая читать пламенную проповедь, которая то и дело перемежалась отсылами к пророчествам. Слова его казались христианскими, однако в них сквозили жестокость и яростная ненависть, никак не сочетавшиеся с учением Иисуса Христа о любви и сострадании. Но в ужас повергали даже не воинственные призывы Великого Неименуемого, а его личность. Ошибки быть не могло — на тайном собрании Ренэ Декарт и Мишель Нострадамус повстречали самого Архитектора Храма. Им оказался знаменитый математик и не менее знаменитый в узких кругах герметический философ сир Исаак Ньютон.

Lux in tenebris

Он проносился над теплым морем, над гребнями пустыни, над восточным городом с обветшалыми домами, смотровыми башнями, плотно застроенными кварталами. Кое-где внизу виднелись покатистые купола античных храмов, мелькали склепы и старинные мраморные плиты, которыми были усеяны холмы и пригорки.

Редкие деревца вязов и маслин отбрасывали синие тени на золотистую охру каменных уступов, поднимавшихся к старинной крепостной стене. Высоко над стеной сверкал купол изумительной красоты, однако вход в крепость был почему-то замурован камнями. Евгений пролетел над стеной и стал снижаться, маневрируя между дорожками парка и деревьями. Коснувшись ногами земли, он осмотрелся в надежде повстречать кого-нибудь на площадке перед храмом, в который вели семь готических арок, поставленных в ряд, подобно семисвечнику. Но поблизости никого не было.

Тем не менее, со стороны арочного портала до него донесся озорной детский смех, как будто играющий с ним в прятки. Евгений обошел колонны, пытаясь разглядеть, кто от него прячется, однако смех больше не раздавался. Он вышел во двор с каменным колодцем. Чуть поодаль от него в тени одноэтажного здания с башенкой минарета росло черное дерево, ветви которого были подрублены. По всему двору были расставлены остатки коринфских капителей и постаментов, придававших этому месту весьма загадочный вид. Впрочем, загадочным и нереальным было все вокруг — его окружали реплики давно разрушенных архитектурных сооружений, которые продолжали на что-то намекать и каким-то чудесным образом присутствовать в этих разбросанных повсюду камнях.

Обойдя остатки колонн, он заметил за ними девочку, которая во что-то играла сама с собой. Она бросала камешек на известняковый пол и прыгала следом за ним на одной ноге, а потом двумя ногами сразу. Подойдя ближе, он остановился неподалеку от игравшей девочки, заметив римские цифры от одного до десяти, расчерченные на пористых плитах известняка.

— Сыграешь со мной? — спросила девочка, не оборачиваясь к нему.

— Это что, классики? — улыбнулся Евгений, вспоминая правила детской игры.

Не прерываясь и не отвлекаясь на него, девочка продолжала прыгать с одной плиты на другую, повторяя странную считалку:

Один — сам себе господин,

Два — и вот началась игра,

Три — части в одно собери,

Четыре — свет изливает в мире,

Пять — чтобы его принять,

Шесть — он находится здесь,

Семь — светит всем,

Восемь — останется после,

Девять — чтобы его измерить,

Десять — вернись на прежнее место.

Допрыгнув до цифры десять, которая была изображена в виде крестика, девочка обернулась лицом, которое показалось ему знакомым. Но, как обычно бывает в сновидениях, Евгений не мог припомнить, кому именно принадлежало это прекрасное юное лицо, от которого исходило легкое сияние. Девочка посмотрела на него с упреком.

— Ты в самом деле не помнишь меня, Эжьен? — мелодичным голосом произнесла она.

Это было во сне! Евгений вспомнил сон, в котором его однажды так уже называли.

— Лючия? — не поверив глазам, отозвался он.

Она сделала шаг в сторону, разглядывая его чарующим взглядом из-под ресниц. Ей понравилось, что Евгений не назвал ее «Люцифером», этим вульгарным именем из комедийных книжек — именем, которого одни глупцы боялись, а другие обожествляли, хотя и те, и другие неизменно вызывали у нее лишь презрение.

— Ты опять вторглась в мое сознание? Зачем?

— А что, нельзя? Это же сон, здесь все можно, — серьезно сказала она. — Или ты думаешь, что сны принадлежат только тем, кто их видит? Как клочок земли, который обносят забором и называют неприкосновенной частной собственностью?

Она изящным жестом обвела дворик.

— Ты знаешь, где мы находимся?

Евгений оглянулся, заметив справа от себя музейную табличку.

— Музей под открытым небом?

— Почти угадал, — произнесла Лючия, склонив голову набок. — Во дни царя Ирода здесь была величественная крытая колоннада. Только мало кто помнит об этом, и даже камни перемешались на этой горе, позабыв места, на которых стояли прежде.

— Так мы… мы на Храмовой горе? — тихо прошептал он.

— Гора Мория, Сион, Харам аш-Шариф, у этой горы много названий! Ты удивлен повстречать меня здесь, на этом святом месте? Как видишь, сюда могут возноситься не только Джебраил и пророки.

Разумеется, Евгений был потрясен! Ему не доводилось бывать на Храмовой горе, поэтому он не узнавал окружавших его строений, кроме, разве что, того изумительного купола, мимо которого он пролетел. Такой купол он мог видеть на старинных фотографиях или, быть может, на открытках с видами Иерусалима.

— Говорят, именно отсюда началось сотворение мира, — вспомнил он, поглядев в синее-пресинее небо.

— Ты, наверное, имеешь в виду Купол Скалы, Ас-Сахра? — Лючия медленно приподняла руку, указав на тот самый золотистый купол за деревьями. — Скажем так, это было удобное место…

Она уклончиво хмыкнула, то ли разыгрывая его, то ли подразумевая некий иной смысл этих слов. К сожалению, Евгений не был специалистом по истории Храмовой горы и легендам, связанным с ней, но он понимал, что падшего ангела с этим местом, должно быть, что-то связывало еще до низвержения его на землю. Вероятнее всего, сакральное пространство вокруг, наполненное священными образами, именами, подземными гротами, ступнями, дорожками, входами и выходами было отображением недоступного осязанию духовного измерения, в котором у этих видимых объектов появлялись дополнительные значения. Значения, которые оказывали воздействие на сознание и могли влиять на события в потоках времени, на ход самой истории.

— Ты вспоминаешь о Нем? — спросил Евгений загрустившего Люцифера. — Ты всегда вспоминаешь здесь о Нем…

— Раньше одна мысль об этом вызывала у меня безудержный смех, сводила с ума. Но сейчас, ты знаешь, сейчас мне все равно, — сказала она безразлично.

— Ты ведь любила Его когда-то, и Он любил тебя.

— Пытаешься причинить мне боль? — обиженно поджав губы, отвела глаза Лючия. — Или ты действительно ничего не понимаешь?

— Возможно, я чего-то не понимаю, но мне кажется, Он бы мог тебя простить, Бог всемогущ и милостив, Он может простить даже падшего ангела. Разве нет?

— О, да! Он милостив! Он всех прощает! Любые грехи насильников, убийц, прелюбодеев, но сумеет ли Бог простить Самого Себя? Ты прав. Он любил меня когда-то, как никого на свете, когда задумывал все эти Свои творенья! Он использовал меня, когда я была Ему нужна. А потом? Знаешь, что было потом? Он меня бросил — и ради кого? Ради человека, ради этих никчемных, мелочных и скудоумных существ, именующих себя людьми.

Евгений растерялся от столь неожиданных откровений. Он и сам не представлял, чем можно было искупить грех преднамеренного убийства, изнасилования невинной девочки. Ему просто не хватало воображения, чтобы понять, чем можно искупить подобные преступления, а ведь люди были способны совершать куда более страшные деяния! Он отказывался признавать так называемые «законы», по которым даже серийные убийцы, загубившие сотни душ, спокойно отбывали наказание, как будто, отбыв его, и вины за ними по решению суда уже не оставалось.

Еще сложнее ему было представить искупление грехов падшего ангела. Как знать, возможно, есть преступления, которые невозможно искупить никаким наказанием... Но его размышления прервала Лючия, которая вновь заглянула ему прямо в глаза.

— Тебе не понять, Эжьен, что чувствуют сыны Израэля там, у Стены плача!

Она кивнула в сторону галереи за спиной Евгения, с обратной стороны которой располагалась Стена плача, и продолжила:

— Он нарек их Своим избранным народом! Обещал им вечное Царство! Что с того? Он их бросил, Эжьен! Он их тоже бросил. Понимаешь? На этой горе не построить Храм, который всех примирит, где всем будет воздаваться по справедливости, ибо справедливости для всех не существует! Когда голодных и страждущих кормят ароматным пловом, в чем вина того агнца, из которого приготовлен плов? Любое действие — грех, бездействие — грех! Мысли — грех, отсутствие мысли — тоже грех! Жизнь и смерть — грех! Что ни сделай, о чем ни подумай — все грех! Муки неразделенной любви — то единственное, что дает Бог в конечном счете.

— А Сатана, значит, тебя не использует? Он что — любит тебя?

— Это совсем другое, — она стала обходить Евгения кругами. — Конечно, он использует меня! Он использует всех! Но он учит тому, что только безграничная любовь к самому себе имеет значение. Ибо только любовь к себе никогда тебя не предаст.

— Мне так не кажется.

В ответ Лючия звонко расхохоталась и закружилась, держась за края ситцевого платьица. Ему вспомнилось, как она кружилась с ним в каком-то позабытом сновидении, когда они стояли вместе в ночи на крыше готического собора и почему-то плакали, как дети. Может, это был такой трюк, к которому она прибегала, чтобы вызвать доверие, а может, она, действительно, была способна к сочувствию, только не могла с собой ничего поделать, не знала, как остановить свою разрушительную изуверскую месть.

— Эжьен, мы же одни на этой горе! Ты видишь здесь Бога? Нет! Но ты видишь здесь меня. И так было всегда! Всегда, когда люди стремились к Богу, сначала они приходили ко мне, а не к Богу. Знаешь почему?

— Нет... ну так объясни, если сможешь.

— Да потому, что любовь к себе и любовь к Богу невозможно различить. Это почти одно и то же! — наклонившись вперед, весело ответила Лючия. — Представь, сам Мухаммед совершил ночное путешествие на место этой Отдаленнейшей мечети, после чего вознесся на небо! Первоначальная кибла для намаза находилась здесь, на Храмовой горе, пока великий пророк, погрузившись в раздумья, не осознал, что человек порочен по своей природе. Люди не способны различать истинное от ложного, которое может лишь казаться истинным. Вот для чего кибла была перенесена в Мекку, чтобы напоминать об этом различии. Но разве это вам помогло?

Муса, Ибрагим, Иса! Все пророки знали об этом изъяне человеческой природы. Они придумывали для людей очищающие обряды, создавали свои учения, чтобы как-то преодолеть сей врожденный порок. Но ничего не помогло! Назарей совершил величайшую глупость, родившись и пожертвовав Собой... Для чего? Скажи, для чего Он это сделал? Ради всего этого?

— Ты же знаешь не хуже меня. Все не так просто... — поджал губы Евгений.

— Ах, да! — Лючия сделала извинительный и одновременно пренебрежительный жест рукой. — Это все из-за Нее! Не ты первый — не ты последний, кто думает, что избрал путь к Истине. Только что это тебе дает? На этом пути тебя ждут только муки, только страдания. Ты смешной, очень смешной, Эжьен! Но я тебе сочувствую…

— Потому что, несмотря ни на что, не можешь позабыть Его любовь?

— Нет! — усмехнулась над ним Лючия. — Потому что неудачники всегда вызывают жалость. Как те бедные рыцари Храма, устроившие здесь свою резиденцию. Ты знаешь — они так стремились к Истине, так верили в Нее, что поклялись исполнить все страшные пророчества, которые должны свершиться до Второго Пришествия. Ради грядущего спасения они поклялись пролить реки человеческой крови, уничтожая мечом непокорные народы.

— И тут не обошлось без твоей помощи, — предположил Евгений.

Потеряв ее из вида, он повернул голову, но Лючия приблизилась к нему сзади, встав вплотную за его спиной, и прошептала в ухо низким холодным шепотом:

— А ты? На что ты готов пойти, ради всеобщего спасения? Ради вечной жизни и Царства Небесного?

Она простерла свою длань над плитами с изображением римских цифр — и цифры вспыхнули синим пламенем! Евгений увидел, как десять светящихся цифр, пылавших прямо перед ним, сначала оторвались от земли, а затем стали подниматься, повинуясь напряженной руке Люцифера. Вокруг каждой цифры сияли люминесцентные круги, которые двигались друг относительно друга вместе с надписями на иврите и латыни. Между подвижными кругами пламенели лучистые дорожки — внутри них тоже переливались буквы и каббалистические знаки.

Ну, конечно! На плитах была изображена вовсе не игра в классики, как подумал Евгений, а Древо Сефирот! Падший ангел, перемещаясь по этим цифрам, повторял считалку, тайный смысл которой теперь, более или менее, стал ему понятен. Непонятным оставалось только само действо — для чего Лючия все это ему показывала? Почему все это происходило на Храмовой горе? Какая роль в этой игре была отведена ему?

— Все здесь! — прошептала она. — Ответы на все твои вопросы находятся здесь. Но главный вопрос в том, сумеешь ли ты правильно понять эти ответы?

Продолжая на него смотреть, она сделала три шага назад, отходя спиной к пылающему Древу, и коварно расхохоталась зычным хохотом, так что по плечам у него пробежала немая дрожь.

— Еще увидимся, Эжьен!

Она вдруг стала очень быстро передвигаться. Совершенно противоестественным образом, как при обратной ускоренной перемотке кинофильма! Размахивая руками и ногами, Лючия взмыла вверх, все так же двигаясь спиной назад и глядя на него немигающим взглядом.

Евгений остался один напротив лучезарного Древа Сефирот, висевшего в воздухе над землей. Он решил сделать один шаг вперед, чтобы прикоснуться к пламенным кругам, но в тот же миг пространство рядом с Древом потекло и словно затряслось. Вместо того, чтобы сделать один шаг вперед — он сделал шаг назад! А потом еще и еще! Моторика его тела нарушилась, перестав ему подчиняться. Он тоже стал как бы ускоренно перематывать себя обратно, разбегаясь спиной назад, затем с силой оттолкнулся от земли и взмыл в небо, покидая древние чертоги и стены Храмовой горы.

Минус один — мнимое безумие

Каждое утро он заходил в трамвай, вставал на свое место возле окна и так отправлялся до конечной остановки, и каждый раз, проезжая обратно вечером, сидел в том же трамвае у влажного окна, чтобы на несколько мгновений увидать за ветвями, сбросившими желтую листву, университетские колонны. Они манили его в тусклой осенней сырости на фоне подсвеченных стен, простирая к нему свои объятия. А рельсы трамвая с шумом проносили его по накатанной орбите мимо университета. Он вращался на этой орбите как заколдованная комета, которая не решается покинуть Солнечную систему окончательно, но и не может в ней оставаться на постоянных правах, как это было дозволено большим планетам и спутникам, ухитрявшимся получить вид на жительство в гелиосфере, обустраивая скромный быт где-нибудь на окраинах бедняцких кварталов.

Вокруг исторического центра города, где местами еще встречались уютные скверы, сохранявшие меланхоличное очарование эпохи классицизма, важно пыжились стеклянные небоскребы, отражая высокие облака и стараясь тем самым продемонстрировать свою фундаментальную значительность. Но, если честно, ничего значительного в них не было. Они смотрели свысока, занимая в городском ландшафте доминирующее положение, но никто из прохожих не глядел в их сторону. Никого не восхищала ни их высота, ни переливы зеркальных стекол, потому что у этих огромных зданий не было ни великого прошлого, которое следовало помнить, ни прекрасного будущего, в котором хотелось жить. Никто даже не обращал внимания, когда эти фешенебельные новостройки сносились, и на их месте вырастали другие высотки, более оригинальные по задумке, но на проверку такие же пустотелые.

Ему хотелось пройтись в толпе студентов по университетской аллее, заглянуть в просторный холл, подняться в зал библиотечного каталога, где можно было сколь угодно долго перебирать карточки в ящиках, делая вид, что ищешь книгу с чрезвычайно нужным для тебя содержанием, но которой почему-то нигде не находилось. Или зайти в столовку, чтобы поесть настоящей здоровой еды, с порцией салата, первым и вторым блюдом, сладким компотом и сдобной булочкой, а не эти полуфабрикаты в полиэтиленовой упаковке, которыми за неимением времени всем приходилось питаться, разогревая их в микроволновке не столько для того, чтобы утолить голод, а скорее так, для подстраховки, чтобы это неприятное чувство не застигло тебя врасплох.

Он мог без конца прогуливаться где-нибудь в окрестностях alma mater, кутаясь в стяженную куртку с поднятым воротом и капюшоном, пока вездесущий октябрьский морох не пропитывал ее насквозь. Тогда он возвращался, спускаясь в полуподвал магазинчика, чтобы просушить куртку и как следует отогреться за чашкой горячего кофе. Пару раз он уже мимоходом наведывался в университет, ненадолго, только чтобы осмотреться, так как времени для ностальгии особо не было.

К тому же правила посещения для посторонних лиц, а он теперь считался именно таким лицом, стали совсем не те, что прежде. Теперь на пропускном пункте сидела лицензированная охрана, следившая на мониторах за всеми перемещениями посетителей. Для получения пропуска на проходной нужно было оставлять паспорт с указанием цели и времени посещения. Ничего подобного в студенческую бытность Евгения, понятное дело, не было. Он застал старорежимные времена, когда университетские двери были открыты абсолютно для всех, когда никто бы и не подумал устанавливать на входе металлоискатели, когда никто не боялся незнакомых людей, и люди почему-то ощущали себя в большей безопасности, чем теперь, когда за ними всюду следили камеры видеонаблюдения.

В тот осенний день он тоже оставил на проходной паспорт, поднявшись в зал университетской библиотеки, где просидел около получаса, а затем пошел прогуляться. Он вышел в фойе конференц-зала, где все так же красовалась сюрреалистическая фреска «Возвращение Орфея», занимавшая всю стену. На ней все так же летел Орфей, задевая струны волшебной кифары. Но орфический гимн звучал не так объемно, как раньше. Натяжные потолки приглушали звуки и создавали атмосферу стеснительной монументальности, как будто осознававшей свою неуместность в новом интерьере.

Рассматривая фреску, он слышал, как на полу поскрипывают кроссовки команды юных студенток, готовивших ко Дню первокурсника ритмичный танец с хлопками в ладоши и синхронным подпрыгиванием. Всюду на стенах висели экраны, на которых беззвучно транслировались передачи университетского телеканала. Но никто не смотрел на экраны, развешанные для чего-то в каждом углу в таком неимоверном количестве.

В переходе появилось еще больше киноафиш, объявлений о мероприятиях, концертах, туристических походах, различных кастингах красоты и подработках для студентов. Вроде бы все, как всегда, но чего-то в университете не хватало — слишком тихо, слишком цивильно везде было. По коридорам неторопливо прохаживались преподаватели матмеха, чьи лица были хорошо знакомы. Они о чем-то разговаривали, но их разговор тоже был каким-то беззвучным и тусклым. А ведь когда-то голоса математиков сразу выделялись дерзновенным остроумием в шумном университетском многоголосии. Все куда-то пропало, испарились запахи математики и пролетарский дух Сорбонны шестидесятых. Даже название университета стало другим. Прежнее название ушло в дождливый октябрь, прихватив с собой дырявый зонт и что-то такое, чего у нового названия не было, как бы напыщенно и пафосно оно ни звучало.

На истфаке его ожидали еще более разительные перемены. Безупречная отделка стен, стильные двери, евроремонт в каждой аудитории. Нигде уже не было старых исчерканных парт и деревянных оконных рам, которые приходилось утеплять к зиме полосками строительного скотча. Он заглянул в «Черную дыру» — так называлась аудитория, где на задней стене красовался забавный рисунок. Один студент нарисовал когда-то, будто в аудитории нет стены, будто стена провалилась в космическое пространство, и вместе с обломками стены в это космическое пространство улетает человек, античная ваза и парусный корабль. Вместо черной дыры в аудитории появилась приличная стена, теперь здесь было безопасно, никто больше не падал в космическое пространство, но от этого почему-то становилось грустно.

Евгений вышел из аудитории и повернулся к расписанию занятий, которое висело возле деканата дальше по коридору. Сколько же раз он вот так машинально подходил к этому расписанию, где толпились студенты. Но в этот раз, еще не успев ничего разглядеть, он заметил среди веселых первокурсников едва уловимое движение света, которое ни с чем не мог перепутать! Не различая лиц в пестрой толчее, он уже знал, что где-то среди этих студентов стояла Она. Да, это была Она! Ее присутствие всегда замедляло ход времени, и в этот раз произошло то же самое — время для него как будто остановилось.

Посмотрев на план занятий, Она вышла из окружения первокурсников и стала широкими уверенными шагами приближаться к нему. Он запомнил каждый ее шаг, каждое плавное движение рук, каждый мимолетный поворот головы, струящиеся золотистые локоны. В этот момент он не мог двинуться с места. Он хотел, чтобы этот момент длился всегда. На ней не было никакой косметики, глаза и ресницы были чуть бледнее, чем запечатлелось в его памяти несколько лет назад. Теперь ей не нужно было никого покорять своей красотой — студенты-первокурсники восхищенно заглядывались на других девчонок. Никто не смотрел ей вслед, никто не видел в ней богиню, сошедшую с небес.

Она просто шла по коридору истфака, как ходят все женщины, и только Евгений знал, что она не переставала оставаться тем же неземным созданием, лишь слегка изменившим свой облик. Как долго он ждал этой встречи, перебрав в голове сотни всевозможных вариантов и ситуаций, лишь бы переброситься с ней парой слов. И вот она шла ему навстречу, ее свободный сарафан струился так легко, а он по-прежнему не мог произнести ни слова. Он не имел на это права, ведь она приближалась к нему не одна. Под трепетным сарафаном с завышенной талией она носила ребенка, как спокойна она была, как неотразима, как сосредоточена на своем материнском счастье!

Все остальное в этом мире не имело для нее значения, было просто бессмысленным. Никто не имел права омрачать ее мысли какими-то словами. Никто, тем более, он. Он улыбнулся, как может улыбнуться лишь человек, осознавший мнимость собственного существования, несуществующей улыбкой i-того числа, над которым была поставлена последняя точка. Его глаза были несказанно рады увидеть ее снова, хотя в них, должно быть, стояли слезы. Она задержала на нем взгляд и вспомнила его — она все-таки его узнала, и это было самое важное, что она могла ему сказать без слов, что могла оставить как утешение, которое нисколько не утешало. Они смотрели друг на друга из двух бесконечно удаленных туманностей, и эти туманности неумолимо разлетались в разные стороны. Разлетались навсегда, разлетались со скоростью света, и целой жизни не хватило бы для того, чтобы преодолеть это расстояние, разделявшее их теперь.

Она проходила совсем рядом… совсем рядом! Это мгновение повторялось и повторялось у него в голове. Он не мог оглянуться, не мог вернуться к ней в ту реальность, которая с каждым новым мгновением удалялась от него все дальше, превращаясь в мираж.

Он сам давно превратился в мираж — в мнимую единицу, не то куда-то шедшую, не то стоявшую всю жизнь на одном и том же месте. Он окончательно запутался, потерялся в этих потоках людей, в этих переходах, лестницах, в этих лицах, деревьях, дорожных знаках. Ему приходилось заново учиться соображать, заново учиться ходить, потому что его прежняя личность не могла больше быть прежней. В его нервной системе выгорел последний предохранитель, позволявший работать всем этим рассудочным микросхемам, аккуратно прошитым в его сознании общественной системой. Он пришел в себя где-то посреди дороги — до него донесся звук оглушительно сигналившей машины, грязный бампер которой упирался ему прямо в голень.

До него дошло, что он стоит на проезжей части дороги, после чего кое-как добрел до тротуара и зашел в первый попавшийся бар. Впервые в жизни ему захотелось зайти в какой-нибудь бар, чтобы там до беспамятства напиться. Выложив на барную стойку бумажник с получкой, он стал ожидать, когда к нему подойдет официант.

— Что будем заказывать? — спросил бармен, протирая салфеткой бокал.

Евгений не видел лица бармена, так что ему показалось, что с ним говорит черная жилетка и черная бабочка на ослепительно белом воротнике рубашки.

— Не знаю, — пожал Евгений плечами.

— Водка? Коньяк со льдом? — предложил бармен, обращаясь к нему. — Эй, да мы же знакомы! Ну, точно! Женич? Мы же в универе на одном потоке учились!

Подняв голову, Евгений узнал в бармене Андрея, знакомого парня-гитариста, игравшего когда-то в студенческой фольк-группе.

— Вот это совпадение, —попытался улыбнуться Евгений.

— Слушай, сюда обычно приходят, преследуя две цели. Либо для того, чтобы нажраться, либо чтобы закадрить девушку. Если бы я тебя не знал, то решил бы, что ты хочешь нажраться. М-да, приятель, выглядишь ты хреново!

— Даже не знаю, чего я хочу, — признался Женич. — Наверное, вообще ничего не хочу. Такие клиенты у вас бывают?

— Бывают-бывают, но они нажираются, — бодро ответил Андрей. — Слушай, ты пока здесь посиди, ладно? Никуда не уходи, у меня минут через пятнадцать вечерняя пересменка будет, я к тебе подойду. Посидим, пообщаемся.

Он обслужил других посетителей и вскоре вышел из-за барной стойки, сняв с себя небольшой фартучек. Они перебрались в ложу за бархатной ширмой, где стояли темно-бардовые диванчики и столики с принадлежностями для кальяна. Андрей захватил с собой бутылочку виски с черной этикеткой и два широких стакана с квадратными основаниями.

— Так, значит, ты сюда прямиком из универа? — продолжил разговор Андрей после пары дежурных фраз, которыми обычно перекидываются люди, давно друг друга не видевшие. — Ну, и как там без нас?

— На капремонт и процесс обучения не скупятся, это же теперь университет имени первого президента. А вообще, по-моему, скучновато стало, даже «Черную дыру» замазали, чтоб никто не улетел.

— Хм, вот извращенцы, — покачал головой Андрей. — Почему-то прошлое всегда кажется лучше, и предыдущее поколение было добрее, и чувства светлее, и мысли. Даже музыка была настоящей, со смыслом, совсем не то дерьмо, которое сейчас везде крутят. Кстати, мы завтра с парнями в рок-клубе выступаем, приходи! Не знаю, что у тебя стряслось, но музыка помогает. А что касается алкоголя — от него точно никакой помощи не будет, поверь мне, я в баре на такое насмотрелся.

— Да, тут такое дело… — Евгений остановился, чтобы подумать, как адекватно описать ситуацию, но адекватно не выходило. — Встретил в университете девушку, в которую когда-то влюбился... Вот меня и переклинило.

Андрей вздохнул, разливая виски по стаканам:

— По-другому, Женич, и не бывает! Им доставляет удовольствие нас помучить, ущипнуть, растоптать наши чувства. Иногда у них так странно любовь проявляется, хотя это, конечно, не их вина, жизнь так устроена. Помнишь Ярославу?

— Ты что? Разве можно забыть Ярославу?

Ему вспомнились каштановые волосы, васильковые глаза самой сногсшибательной первокурсницы на истфаке, с которой он сам же и познакомил Андрея.

— Как она? Замуж не вышла?

— Уехала покорять Лос-Анджелес.

— Шутишь, что ли? Что, насовсем уехала?

— Да кто ее знает? Кажется, да. Иногда в личку пишет, жалуется, что поговорить не с кем. Если хочешь, сам ей напиши что-нибудь. Прикинь, может, увидим ее в рекламе какой-нибудь косметики или в фантастическом блокбастере?

— Ага, скорее, раздетой на обложке мужского журнала или еще где-нибудь похлеще, — мрачно продолжил Евгений. — В этой чертовой индустрии красивые девушки — лишь биологический материал, который у всех пользуется спросом. А знаешь, мы ведь с ней когда-то философствовали о чем-то таком, о красоте, которая спасет мир... только в этом мире давно нужно спасать саму красоту.

Задумавшись, Андрей долго переваривал эти слова, пытаясь, по всей видимости, понять, как можно спасти красоту.

— Девчонки, они все такие. Когда можно что-то спасти, они не хотят, чтобы мы что-то спасали. Сначала им свободы не хватает, потом внимания, потом денег и власти, а то вдруг такое вытворяют, что потом сами себе простить не могут. Главное спасение в жизни — это любовь и дети, это самое главное!

— Наверное, так и есть, — согласился Евгений, разглядывая отсутствующим взглядом белую квадратную салфетку. — Мы не меньше им страданий причиняем, все зло исходит от нас самих. Мы почему-то сами разрушаем то, что любим, и ничего не можем с этим поделать.

Если бы ни этот разговор, трудно сказать, чем бы мог закончиться день, когда Евгений прекратил свое существование, обратившись в ничто. Какое чудо должно было произойти, чтобы в миллионном городе он повстречался с Андреем, который учился с ним на истфаке, и чтобы это произошло именно тогда, когда битые осколки реальности выскальзывали из несуществующих рук, когда вокруг происходила вселенская катастрофа, а весь город продолжал жить обычной жизнью, не замечая никаких вселенских катастроф.

В троллейбусах все так же ехали люди, держась за поручни, чтобы не трясло. В магазинах отоваривались покупатели, шурша пакетами. И всех все устраивало, у всех все было нормально. Для этого и нужен был большой город, чтобы как можно меньше чувствовать, чтобы не замечать ни рождения, ни жизни, ни любви, ни смерти, и даже рождение сверхновых звезд и смерть целых галактик оставались совершенно незамеченными в этом гуле мегаполиса, в шуршании этих пакетов, в движении этих машин.

В жизни каждого рано или поздно происходила катастрофа или серия катастроф, делившая жизнь на «до» и «после». Каждого ожидал свой апокалипсис — точка невозврата, за которой что-то менялось в сознании, когда в действительности никто не мог тебе помочь, потому что помогать уже было нечему. Но все же именно тогда, когда все смыслы существования были полностью уничтожены и разрушены, человек мог приблизиться к тому, что было действительно неуничтожимым.

Три дня он был живым мертвецом, а может, ожившим трупом. Никто, конечно, этого не замечал, не видел, что он ходит с ножом в сердце, и он сам не видел этого ножа. Но ощущение было такое, что его сердечную мышцу чуть ниже аорты пробило черное лезвие и вышло с обратной стороны, вызывая в груди постоянную тупую боль.

Он взял несколько дней отгула на оптовом складе, сославшись на то, что подхватил грипп, и пролежал в комнатушке полуподвала около недели, уставившись не то в низкий потолок, не то в такой же низкий пол. Ему не было тесно между этим низким полом и потолком, потому что он совершенно не ощущал собственных размеров. Он смотрел на часы, и все равно не знал, который час. Наверное, он мог бы так пролежать целый год. Ему всегда хотелось проверить, существует или нет состояние самадхи. И вот оказалось, что не нужно было ничего проверять, не нужно было ничего достигать — все и так было достигнуто, хотя он представлял это иначе. Теперь он понятия не имел, для чего были написаны кипы мудреных трактатов про какие-то там достижения. Все было просто, даже слишком просто, чтобы быть чем бы то ни было.

***

Над деревьями Главного проспекта пролетали крупинки первого снега. Они падали на асфальт, на тротуарную плитку, словно мелкие пенопластовые хлопья, и тут же таяли, не оставляя следов. Евгений чувствовал себя лучше, хотя накануне ему привиделся кошмар. Он как будто попал в клип «Otherside»: Red Hot Chili Peppers, в котором из кривых стен многоэтажек выползали гельминты, а люди выбегали из домов и пытались от них отбиться. Теперь по асфальту тоже ползли черви, но это были обычные дождевые черви, они были напуганы — они не знали, куда скрыться от наступающих холодов. Они просто ползли по асфальту, а люди не замечали их и давили, безжалостно наступая на червей каблуками.

Ему нужно было пройтись пешком, чтобы проветрить мозги. В прохладном осеннем воздухе хорошо дышалось, и это была единственная причина, по которой он шел по дороге, обходя прохожих и стараясь не наступать на несчастных червей. Он миновал театр музкомедии, парк с мокрыми деревьями и беседкой, стоявшей посреди пруда в отражении темной неподвижной воды. Свернул на чистую улочку возле Военной академии, рядом с которой никогда не ездили машины, и вышел на дорожку сквера, где до сих пор зеленели стриженые лужайки и газоны.

По дорожке, прямо лоб в лоб к нему приблизился человек в длинном плаще, одетый во все сшитое не по размеру. Евгений хотел пройти мимо него, но тот вдруг неожиданно протянул ему руку, чем несколько обескуражил. Однако затем он произнес фразу, которая обескуражила еще больше:

— Извините, Евгений, у вас не найдется минутка, чтобы выслушать меня?

— Да, э-э… то есть, откуда вы меня знаете? — озадаченно ответил Евгений, продолжая пятиться от незнакомца.

— Это прозвучит очень странно, но мы с вами уже знакомы.

— Наверное, вы обознались, я вас первый раз вижу, — сказал Евгений, желая как можно скорее удалиться.

— Вот черт! Черт! — постучал по своей голове незнакомец. — Декарт так и сказал, что вы не поверите!

— Декарт? — оглянулся Евгений, надеясь, что ослышался. — Ренэ Декарт?

— Ну, да! Они всюду — они вас ищут!

— Кто они?

— Незримые ангелы, — приглушенно ответил незнакомец.

— Все ясно, — усмехнулся Евгений, стараясь сохранять самообладание. — Кто-то из нас сошел с ума. Что ж, передавайте привет Ренэ Декарту, а я, пожалуй, пойду…

— Но все же сходится! Я пришел туда, куда вы меня сами направили, — незнакомец показал на памятник Георгию Константиновичу Жукову, стоявший рядом со зданием Военной академии. — Вот он, Георгий Победоносец на коне! Я что, по-вашему, сам это придумал?

Рядом со сквером притормозила машина, из которой вышли медики в халатах и доктор в сером пальто. Это было уже совсем не смешно! Незнакомый мужчина действительно оказался невменяемым, сбежавшим из лечебницы. Хотя говорил он вполне осмысленно, и впечатление складывалось такое, что сходить с ума начинал уже сам Евгений. Допустим, что кто-то решил подшутить, устроить розыгрыш или незнакомец просто угадал, как его зовут. Но откуда он мог знать про Декарта, про мистические сны, которые Евгений видел несколько раз?

— Вы тоже путешествуете во времени! — выкрикнул незнакомец, которого повели к машине. — Теперь я здоров! Я здоров! Это все он!

— Господи…

Женич просто не мог поверить в происходящее.

— Вот моя визитка, — сказал ему седовласый доктор, протягивая карточку с номером телефона. — Ничего страшного, обычное диссоциативное расстройство, он с самого утра твердил про этого Георгия Победоносца, так что найти было нетрудно.

— Мне кажется, я сейчас тоже свихнусь, — пробубнил Евгений. — Он угадал как меня зовут!

— Да? Это интересно, — задумчиво затронул подбородок доктор. — Вообще-то, я тоже отмечаю в его расстройстве странные явления. Нам бы это исследовать, а мы его по старинке транквилизаторами пичкаем! Не читали Налимова — «Спонтанность сознания»? Трансперсональная психология, вероятностная психокинетика…

— Нет, — помотал головой Евгений.

— Рекомендую почитать, может, там найдете объяснение?

Евгений осмотрел визитку и, хлопая глазами, проводил взглядом доктора, севшего в машину. Возможно, для психотерапевта во всем произошедшем не было ничего необычного. Однако для Евгения в этом событии, которое можно было списать на какую-нибудь осеннюю депрессию, оставалось слишком много загадок, требующих рационального объяснения.

Если допустить, что в одном из сновидений его сознание пересеклось с сознанием Декарта, жившим за четыре сотни лет до него, то теоретически такое пересечение можно было назвать своеобразным «перемещением» во времени, точнее, неким кольцом синхронных событий. Это было возможно, так как Евгений знал, кто такой Декарт, видел его лицо на картинках, он мог понять во сне, что видит именно Декарта. Но как этот сумасшедший смог узнать Евгения, если они с ним никогда раньше не виделись? Как смог определить, что это именно Евгений? С другой стороны, если незнакомцу во сне тоже являлся Декарт, то события могли синхронизироваться именно через Декарта, образ которого был известен им обоим.

Размышляя над подобными теоретическими построениями, Евгений добрался до магазинчика, включил ноутбук и стал рыскать по интернету, надеясь набрести на какой-нибудь подобный пример. Правда, попадались в основном хрестоматийные описания «парадокса близнецов», не вызывавшие, впрочем, особого доверия, общеизвестные случаи озарений ученых, да еще ссылки на фильмы про перемещения во времени. Но все эти примеры были слишком поверхностными, перечисляли лишь гипотезы и явления, совершенно не указывая причин их возникновения. Перемещение во времени происходило только в непосредственной связи с сознанием человека, однако ученые выстраивали такие теории, в которых параметры времени были всегда отделены от сознания. С таким же успехом можно было рассматривать движение лодки, отказываясь признавать существование определенных свойств у воды, и удивляться тому, что эта лодка перестает плыть, когда гребцы пытаются плыть на ней по земле.

Так, просидев целый вечер перед монитором, Евгений все-таки скачал книжку Налимова «Спонтанность сознания» и стал перелистывать на экране страницы. Но читал отрывками, невнимательно, пропуская абзацы — сказывалась утомленность, вызванная эмоциональным всплеском и напряженное припоминание смутных сновидений про Декарта, про незримое братство R.C., так что из первых глав ему запомнился только один абзац, прочитанный перед тем, как отправиться спать:

«Отметим, что в опыте внетелесного состояния фиксировались и некоторые проявления, типичные для так называемых измененных состояний, достигаемых в медитациях: переживание изменения времени (33%); видение блестящего белого света (30%); пребывание в темном тоннеле с белым светом в его конце (26%). Обращают на себя внимание и совсем особые проявления: желание вернуться назад в тело (54%); способность проходить сквозь объекты (50%); осведомленность о присутствии нефизических существ (37%); ощущение присутствия руководителя или помощника (26%)».