Пыль

Пыль

Сонечка вышла во двор, набрала ведро угля и осмотрелась. Ей почему-то показалось, что кто-то наблюдает за ней. В свои сорок с лишним она давно перестала бояться маньяков, а красть в доме было нечего, но хоть на что-то ведь надо смотреть, выходя из дому. Пусть даже на подгнивший покосившийся забор да на пустую собачью будку. Можно было бы еще и на украшенный огнями центр. Если бы не было так тошно. Захлопнув ногой дверь ветхого сарая, Сонечка побрела к дому. И только теперь заметила бомжа, топтавшегося на пороге. Длиннющая курчавая борода опускалась до тканого пояса, перехватывавшего пыльную старую хламиду с вытрепавшимся золотым шитьем - словно гуманитарные онучи из секонд-хенда.

- Водки нет! На водку тоже! - привычно огрызнулась Сонечка, брезгливо отпихивая незнакомца от дверей. - Гляди, мужа позову!

Из-под густых бровей сверкнули темные глаза.

- Добрая женщина, не позволишь ли передохнуть усталому путнику?

Завораживающий тихий голос с легким акцентом и запах душистых трав вовсе не подходили образу вонючего бродяги. Сонечка остановилась, перехватив ведро с углем второй рукой, и смерила незнакомца взглядом. Не скоротать ли, и правда, неприятный вечер с мужчиной, хоть бы и таким. Видать по разговору-то, оставшийся без работы и спившийся гуманитарий. Такой может между делом и стихов почитать. Поняв ее колебания, бомж уверенно отобрал у Сонечки ведро и открыл дверь, пропуская женщину вперед. Все случилось так быстро, что Сонечка даже не поняла, как это она впустила чужака в свой дом и усадила за стол.

- Кто хоть будешь-то? Откуда? - для порядка спросила Сонечка, засыпая в печку уголек и зажигая керосинку.

Незнакомец назвал имя. Длинное, диковинное, Сонечка даже не запомнила его, но переспрашивать не стала. От этого имени почему-то веяло жаркой пустыней и сладким медом.

- Цыган что ли? - засомневалась Соня, - Похож. Вон и халат на тебе цветастый.

- Я издалека, - пожал плечами гость, - Давно уже иду. Отстал от своих. Наверное, свернул не там. Может быть, ты знаешь, добрая женщина, куда мне идти?

- А куда надо-то? - Соня загремела чайником.

- Я ищу место, где должен родиться царь. Раньше путь указывала звезда, и Балтазар вел нас за ней. Не проходили ли они здесь?

Сумасшедший - решила Соня - главное чтобы бросаться не начал... Хотя - ну и что, что бросится, не велика беда. Будто бы часто на тебя бросаются. Когда в последний раз-то?

- Не знаю я никакой звезды, - вздохнув, Соня заварила чай из сушеных веток малины и оставила настояться. Подумав, выставила на стол початую бутыль самогона, два стакана и банку огурцов.

Самогон гость понюхал, пригубил и поморщился. Покачав головой, он извлек из своей видавшей виды сумки изящной работы золотой кубок и запечатанный пробкой кувшинчик. Сонечка ахнула - неужто гость ограбил кого, а теперь перед ней хвастает! Да нет, конечно, копеечное поделие из лавок "дорогобогато для бедных". Гость тем временем откупорил кувшинчик и плеснул в кубок кроваво-красной жидкости.

- Угостись и от моего вина, хозяйка, - улыбнулся он, пододвигая кубок Сонечке.

На всякий случай она понюхала. Пахло приятно, подвоха не ощущалось.

"Вот выпью, а там что-то от чего я сразу сомлею, а уж он тогда... Ну и пусть. Жаль, что вспомнить тогда будет нечего".

И Соня отважно выпила, с вызовом посмотрев на гостя. Напиток тепло скользнул по гортани и мгновенно забился жаром в крови.

Нет, Сонечка не разбиралась в винах. Пределом ее кругозора были дешевый портвейн да кагор - иногда, по праздникам. Сонечка вообще была не любительница выпить. Ну, разве что иногда, когда тоска совсем заест.

Но даже со своим малым опытом в этом вопросе Соня, не задумываясь, сказала бы, что это вино не для таких как она. Это вино нельзя пить, а уж тем более им нельзя напиваться. Его нужно смаковать, долго-долго перекатывая на языке каждый глоточек, вслушиваясь в то, как пробуждается в сердце веселье.

- Ох! - сказала она, -Ооох!

Гость улыбнулся и все из той же сумки достал и выложил на стол разнообразных фруктов - винограда, хурмы, оранжевых пахнущих зимой и праздником мандаринок. У Сонечки окончательно закружилась голова.

- Все-таки как жаль, что ты не знаешь, где родится Царь,- вздохнул гость, - Ну это ничего. Балтазар говорил что-то про Вифлеем. До него далеко?

Как ни странно, о Вифлееме Сонечка знала - соседский сын, удачно женившись на еврейке, укатил в Солнечную Страну и регулярно присылал фотографии и открытки, которыми стерва-соседка регулярно прибегала хвастаться.

- Это очень далеко, - сказала Сонечка.

- Ваш город очень красивый, - гость опять вздохнул, тряхнул нечесаной бородой, в которой запутались семена каких-то растений, и попытался перевести разговор на другую тему, - Огни, фейерверки...

- Так праздник же, - хмыкнула Сонечка, - Рождество. Вот народ и гуляет.

- А ты что, не празднуешь? - гость оглядел убогую обстановку Сонечкиного дома, - Или у тебя скорбь?

- Да что мне праздновать! - махнула рукой Сонечка, - Не привычные мы. Да и не с кем. Да и электричество вон отключили, при керосинке живу! - волна гнева на правительство и на жизнь в целом всколыхнулась в душе Сонечки, - Нечего мне праздновать!

- Да, действительно темновато, - согласился гость и опять полез в сумку. На этот раз оттуда била извлечена связка тонких свечей, которые бродяга, не спросясь у Сонечки, принялся расставлять по комнатушке, - Очень жаль, что у тебя нет сил для радости.

- А зачем тебе этот твой царь? - спросила Сонечка, - Глупостями занимаешься.

- Я должен принести ему дар, - гость зажег свечи, и комната заполнилась мягким светом, - Этот царь очень важен для мира, он принесет в него надежду, любовь и радость. Вот смотри, - он поставил на стол хрустальный флакон, сквозь стенки которого сверкали серебряные искры, - Когда я родился, мне даровали во владение волшебную пыльцу. Каждый год я получаю по искорке, которая исполняет желание. За всю свою жизнь я не потратил ни одной - все собирал. Почему-то все мои желания казались мне недостойными, или я мог бы добиться их исполнения без волшебной пыли. Поэтому я решил подарить ее всю царю. Ему придется очень трудно - нести людям любовь и чудеса нелегко.

- Долго же ты живешь! - покачала головой Сонечка, оценивая количество блесток во флаконе - наверняка такие же можно было купить в любом галантерейном, но на этот раз Сонечке не захотелось даже думать об этом.

- Долго, - опять согласился гость, - Когда я отправился в путь, я был уже стар. И я долго блуждал, среди звезд, среди миров. Я потерял луч указущей звезды и Балтазар ушел без меня.

- Я думаю, ты немного опоздал, - Сонечке, наконец, удалось сложить два и два, - Твой царь давно родился.

- Да? - растеряно переспросил гость, - Я так и думал!

- И даже успел умереть и воскреснуть, - Сонечка с удивлением заметила, что говорит об этом как о реальном факте.

- Ах, да что ты говоришь! - изумился гость, - Как много я пропустил, странствуя. ты мне не расскажешь?

Сонечка полезла в дебри облезлого старого шкафа, наверное, помнившего обе мировые войны и выудила оттуда детскую библию с картинками - заходившие как-то сектанты все пытались привлечь ее разноцветными журнальчиками и среди прочего оставили эту книжицу, как раз перед тем, как она, будучи в традиционно плохом настроении, выгнала их вон.

- Вот, - сказала она, - Можешь взять себе.

Гость ухватился за книжку и погрузился в чтение, а Сонечка молча за ним наблюдала. Внезапно она поняла, что вот, у нее гость, пусть даже такой странный, а в доме не прибрано и она не одета. И Сонечка взялась за веник, наспех переоделась, заскочив в кладовую, вытащила пыльную коробку с елочными игрушками и мишурой и развесила украшения по стенам комнаты.

- А ты все-таки празднуешь, - заулыбался гость, отвлекаясь от чтения, - О! Звезда!

Сонечка как раз держала в руках звезду для макушки елки, не зная, куда ее приспособить.

- Рождество ведь, - смущенно прошептала Сонечка.

А потом они долго пили чай из сушеных малиновых веточек, вдыхали аромат мандаринок и смотрели, как тепло горят свечи.

- Оставайся здесь, - предложила Сонечка, - Все равно ведь опоздал.

- Нет, - покачал головой гость, - Я должен вернуться домой. Ты не представляешь, как долго я не был дома!

- Представляю, - Сонечка покосилась на склянку с блестками, - И, наверное, это гораздо дальше Вифлиема, и оттуда не доходят даже открытки.

- Да. Но там ждут моего возвращения. Я должен все рассказать. К тому же что-то мне говорит, что я не опоздал, а пришел очень вовремя.

И он пригласил ее на танец. Они танцевали под музыку потрескивающих свечей, под тихий напев гостя, под музыку снов и ощущение чуда.

Сонечка проснулась засветло. Гостя уже не было, исчезли и свечи и фрукты, и кубок, и кувшинчик с диковинным вином. На секунду Сонечка испугалась, что ей все приснилось, но взгляд упал на стоявший на столе флакон с веселыми искорками.

- Ой! Банку! Банку-то забыл! - всполошилась Сонечка, хватая флакон и выбегая из дому.

На улице было тихо и пусто. Где-то в центре, залитом праздничными огнями, народ устало заканчивал праздновать - редкие фейерверки георгинами расцветали в предутреннем небе, затмевая тихий свет похожих на свечи звезд.

Сонечка тихо вздохнула и прижала флакон к груди. Затем, на что-то решившись, приставила к стене дома шаткую лестницу и полезла на крышу. Отсюда все было видно гораздо лучше, и даже звезды казались ближе.

Сонечка открыла флакон и засмеялась, когда порыв ветра подхватил искрящуюся пыль и закружил ее, разнося по миру, далеко в те уголки, куда еще не успела прийти радость. Сонечка стояла на крыше и смеялась, глядя, как ярче делаются краски в утреннем небе, как бледнеет млечный путь, и думала о далеком крае, где имена похожи на ветер пустыни и вкус меда, откуда не приходят открытки. Несколько искорок осело на ее волосах, но она и без того знала - теперь все будет замечательно.

Город ждет

1.

Город ждет. Тысячи огней вгрызаются в сумрак улиц неоном разноцветных рекламных вывесок, фарами машин, цветом окон небоскребов и маленьких домиков, торчащих внизу чтобы подчеркнуть головокружительную высоту нелепых башен, чьи вершины касаются облаков. Город ждет своего очередного героя. Специально для него самые темные подворотни города породят очередной непобедимый ужас. Что это будет на этот раз? Опять безумный ученый? Или маньяк с глупой улыбкой, мечтающий о власти над миром? Или мститель, который на что-то смертельно обижен? Или это будут монстры, невесть откуда пришедшие на погибель мирным обывателям?

Город замер в ожидании героя. Вот, сейчас он появится - сама таинственность. Специально для него по пустынной мостовой пройдет одинокая печальная девушка в шикарном вечернем платье, чем-то не похожая на всех остальных белокурых красоток Города. Специально для него она споет в самом популярном клубе города и герой конечно же услышит ее. Город видел это уже тысячи раз. Этот сон повторяется снова и снова, в бесчисленных вариациях.

Город спит и видит себя во сне. Вечно на грани апокалипсиса, в ожидании героя, в предвкушении страстного поцелуя в конце, в наслаждении тайной, скрытой за масками, выдавливая по капле стыд героя перед своей сущностью. Город никогда не задумается над тем, что будет со счастливой парочкой утром. Он уже грезит новой историей, зная наперед, что все повторится. И что все будет чуть-чуть не так.

В Городе незаметно течение времени. Каждый день, каждую секунду он повторяет сам себя. Это очень удобно и избавляет от незапланированных катастроф. На сегодня намечен только один апокалипсис, специально для героя.

Город ждет.

Единственный в мире город.

Мертвый спящий город, придумавший сам себя.

2.

Мягкими лапами осторожно ступаю по узкому карнизу. Вдыхаю пьянящий аромат ночи. Совсем немного от желтого окошка до водостока. Привычный маршрут. Вслушиваюсь в вой полицейских сирен внизу. Оркестр, играющий в ресторане отеля на соседней улице. Жизнь, быстрая как пуля из револьвера ловкача Билли. Жмурюсь от удовольствия. Голубь, ароматный жирный голубь у водостока...

Широко взмахнув крыльями, взлетаю, привычно увернувшись от острых кошачьих когтей. Моя ежедневная игра со смертью. Плавно опускаюсь к мостовой. В темноте я вижу плохо, а свет фонарей бьет прямо в глаза и слепит. Бродяга, греющий руки у горящей урны, оборачивается и ворчит что-то себе под нос.

Отворачиваюсь от никчемной птицы. Все равно не поймать. Да и в кармане - недопитая кем-то бутылка виски и короткий огрызок сигары. На ночь хватит. Протягиваю руку к огню. Мне много не надо. Вот бы деньжат еще.Порыв ветра гонит по мостовой обрывки вчерашних газет. Измятых и никому не нужных как моя жизнь. Ничего, глоточек виски и незваная хандра пройдет. Мимо проносится белый лимузин, обрызгав меня грязью с ног до головы.

Вытягиваюсь на заднем сидении, томно прикрыв веки и затягиваясь дорогой сигаретой через непомерно длинный мундштук. Я сегодня неотразима, какое счастье осознавать это и ловить на себе восхищенные взгляды. Сегодня Он подарит мне наконец заветное кольцо и я скажу ему да. Мы будем самой красивой парой, и весь Город будет приветствовать нас. И Джек, милый Джек придет и будет грустными глазами смотреть на меня, мой бедный нерешительный Джек...

Голубь упорхнул, и я сажусь на задние лапы, разочаровано облизываясь. Далеко внизу проносится белый лимузин, лихо поднимая волны брызг - после недавнего дождя осталось много луж. Значит, я не стану спускаться - можно испачкать лапки. Я оборачиваюсь к теплому светящемуся окошку и мурлычу. Что ни говори, а ночь эта хороша. Я смотрю на мой Город из тысячи окон, через тысячи глаз. Я - в каждом камешке этого города, в каждой капле дождя, в каждом мгновении греха и святости. Я - вся грязь Города, я - вся сила Города. Мне не интересно, есть ли в мире другие города - я любуюсь собой. Я наслаждаюсь собой, я выгибаю спину в блаженстве и киваю своей бесконечно изменчивой тени на серой стене.

Шепот сидов

В тусклом свете Маб прииск Пятой Старательской казался распахнутой пастью фантастического чудовища. Крепежные сваи, словно клыки, упирались в серый пыльный грунт, с легким шорохом осыпавшийся под подошвами шахтерских скафандров. Любоваться пейзажами было некогда. Следовало выпотрошить планету по максимуму пока не завершились запасы, вызвать баржу и сбыть все заказчикам побыстрее. А потом перебросить купол и фабрику на следующую планету, возможно, более гостеприимную и менее мрачную.

Для Пятой Старательской это не казалось проблемой, хотя здесь они только начали.

Добыча шла бодро, ударными темпами, фабрика не простаивала ни минуты, перемалывая, измельчая, сортируя вынутую из брюха планеты породу.

Бригада Одноногого Питера Эбрахема работала в прииске почти неотрывно, возвращаясь под купол на считанные часы сна и отдыха, запастись стимуляторами и сменить аккумуляторы в генераторах воздуха. Как точно заметил Мэтью, техник с фабрики, пожрать да поспать. Все иное ждало старателей только в крупных портах в случае хорошего заработка. Привилегия возить собой женщин была лишь у нескольких членов Пятой Старательской - у доктора, совсем уж сопляка, которого Эбрахем завербовал недавно, посулив золотые горы, у геолога и у самого Питера.

Не удивительно, что с самого начала все стремились побыстрее закончить и захватить побольше, пахали на совесть, практически не вылезая из прииска, следя за машинами, ремонтируя и регулируя дорабатывающее свой век оборудование. Ничего, бог даст, закончив с системой Маб, они купят и новые машины, и собственную баржу. Нужно только усердно работать, выдавая на-гора больше и больше.

- Босс, здесь что-то есть! - голос Тома О"Нелла в динамике заставил Питера насторожиться. Он недолюбливал этого долговязого рыжего парня, сына погибшего в прошлом году Дерека О"Нелла. Если бы не желание отца, умник ни по чем не попал бы в бригаду. Слишком себе на уме, единственное, что умеет делать толком, так это на электронной губной гармошке играть да джигу танцует. Как развлечение скучными вечерами - сойдет. А вот с работой - никуда не годится, сколько ни объясняй, хотя, казалось бы, чего уж проще - управлять бурильной установкой? Вот на прошлой неделе, к примеру, ему померещилось, что машина отрыла скелет великана, и Том остановил разработку, требуя, чтобы находку осмотрели ученые. Какие, к чертям, ученые на старательской базе? Из центра вызвать? Да-да, конечно, а еще ансамбль художественной самодеятельности. Скелет там, или не скелет, а Питер наорал на умника и собственноручно смолол находку. Нет на этой планете жизни кроме шахтеров, не было и не будет. А если бы и была, то и хрен с ней, кого это интересует? Ты знай работай.

- Ну что там? - Питер неторопливо добрался до О"Нелла и глянул на экран панели управления комбайном. Том молча указал на друзу ярких радужных кристаллов, показавшихся под одним из сколов породы. Это могло быть интересно. Кристаллы слабо люминисцировали в темноте выработки и бывалый в горном деле Питер терялся в догадках, что бы это могло быть, здесь, в этих пластах. О"Нелл взволнованно сопел в динамике, ожидая решения босса. Питер подвел миниатюрную "фею", оснащенную датчиками, к кристаллам, рассматривая их со всех сторон, и, наконец, решился.

- Надо рассмотреть поближе, - сказал он, - Но если опять какое-то дерьмо, вычту твои премиальные за все простои. Бери резак, пойдем.

Том подхватил инструмент и, лавируя между конвейерами, резво повел босса к находке. Они не дошли и до середины лавы, когда выработку тряхнуло. Посыпалась каменная крошка, но старые добрые крепи выдержали. Ребята один за другим поспешили доложить, что толчок был, но у них все в порядке, поэтому эвакуацию объявлять рано. Питер с облегчением вздохнул. Редкая старательская экспедиция обходится без трупов и потерянных машин, но каждый раз это чертовски неприятно. Возня, страховки, выплаты...

Когда они, наконец, пришли на место, Том восхищенно ахнул, а Питер, не сдержавшись, высказался так, как не высказывался и когда его ногу затянуло в дробилку лет пять назад. Тогда он только-только женился на Салли и заявился на фабрику в фарш пьяный от счастья и дешевого пойла, выгнанного из той же породы. Пока его вытаскивали из машины, перевязывали и волокли к медику, он жрал спирт и матерился на всех языках, какие знал. Но, конечно, не так, как сейчас. За пять лет он выучил гораздо больше полезных в такой ситуации слов.

После толчка в выработке открылся крупный разлом, сплошь усыпанный изнутри великолепными радужными друзами.

Питер осторожно приблизился к разлому. Кристаллы мерцали в лучах осветителей и, казалось, источали извивающиеся потоки собственного света. Газ? "Фея", по прежнему левитировавшая рядом с первой друзой, не зафиксировала ничего необычного. На всякий случай, еще раз проверив датчики и убедившись, что явной опасности нет, Питер протянул руку к кристаллу, коснулся, сжал до предела, до призрачного звона в основании камня. Прочный, не вырвать. Подняв свой резак, Питер полоснул по радужному чуду и кристаллы брызнули во все стороны.

- Собери, - сказал он Тому, - Посмотрим дома, что за штука.

О"Нелл, словно не услышав приказа, стоял и пялился на разлом. Настолько широкий, что при желании туда можно было бы протиснуться человеку без громоздкого старательского скафандра.

- Дракон, - прошептал Том.

- Что? - Питер невольно обернулся в сторону разлома и увидел...

Там, во тьме, один за другим зажигались пока неясным светом кристаллы, и ворочалось что-то огромное, мощное, гибкое, извиваясь чешуйчатым скользким телом, стремясь выбраться наружу, разбуженное после многовекового сна. Питер мог поклясться, что слышит, как скребут по камням огромные острые когти, острее атомных резаков.

Питер отшатнулся, впечатываясь спиной в тяжелый корпус комбайна. Что бы там ни рвалось наружу из бездны, меньше всего он хотел стоять у этого неведомого на пути. Даже под защитой скафандра, способного сохранить старателю жизнь при взрывах и обвалах в шахтах негостеприимных планет.

Чешуйчатая тень метнулась из разлома и растворилась в лучах осветителей. Буд-то не было. И в то же время Питер ощущал ее присутствие где-то на краю зрения. Она извивалась. Выжидала, пряталась за спиной.

- Померещилось, - Питер поежился, радуясь тому, что подчиненный не может сейчас видеть его лица за матовым прочным стеклом, - Свет играет. Свет, газ и камни. Бывает.

- Ага... - отозвался Том, - Но было красиво, а?

"Красиво!- возмутился про себя Питер, - Вот засранец"

- Знаете, - продолжал О"Нелл, - Я слышал, у некоторых пещер есть духи, которые их охраняют. Они прячут свои сокровища на конце радуги, и если кто потревожит их клад - мстят.

- Ты, парень, в каком веке живешь, - фыркнул Питер, - Впрочем, можешь приплатить климатологам, чтоб они устроили тебе дождик с последующей радугой, тогда можешь искать своих духов, зеленых человечков, великанов и драконов. Но если не проплатишь климатологам вовремя за свою радугу, придут другие человечки и отомстят так, как твоим духам не снилось. А сейчас не морочь мне голову и собирай кристаллы.

Том что-то недовольно проворчал, но на этот раз послушно наклонился, сгребая рассыпавшееся чудо в контейнер.

- На сегодня твоя работа здесь окончена, - сказал Питер. - Дождемся решения геолога, можно будет это загнать или нет. Давай наверх..

В следующие несколько часов похожие разломы обнаружились по всей шахте и работа к досаде Питера была полностью остановлена. Плюнув на все, он выгнал ребят из прииска, уповая на то, что из необычных самоцветов можно будет извлечь выгоду.

На поверхности было так же мрачно как всегда. Пожалуй, огни защитного купола в километре от прииска сияли ярче, чем полумертвое солнце этого крохотного мира. Волшебный круг осветителей был чем-то нереальным, призрачным посреди серой пустыни.

Вечерний отравленный ветер дул чуть сильнее, чем обычно, поднимая вверх частицы серой пыли, словно пеленой тумана. И в этом фальшивом тумане Питер заметил их. Он мог бы поклясться, что они реальны, если бы не убеждал себя в том, что это только клочки пылевого тумана, причудливо сотканные остатками атмосферы планеты.

Светящиеся в сумерках силуэты стремительно неслись через пустыню к огонькам базы. Том рядом бормотал что-то про "Как красиво", идиот. Нет, их никак нельзя было назвать красивыми, эти угловатые, непропорциональные фигуры. Они были скорее отвратительны. Они находились в постоянном движении, как и положено клочкам тумана, медленные, как и все на спящей планете, незабываемые, чужие. Да, Питер знал, что никогда в жизни не сможет забыть эту пляску теней, во всем он будет видеть теперь переплетение этих линий, оттенки этих движений, каждая тень будет напоминать ему об этом. Что за проклятый день!

Они даже не стали дожидаться грузового шаттла, курсировавшего за добычей от фабрики к прииску. Пошли пешком, поминутно озираясь, одновременно и боясь и желая увидеть еще раз странные порождения света и ветра. Тревога не отпускала до самого купола. Даже в шлюзе, снимая скафандры, ребята натянуто шутили, чтобы развеять неприятные ощущения, отвечая друг другу вынужденными вымученными смешками.

В душевой, ожидая своей очереди, они старались не говорить об этом. Впечатлительность - не самое лучшее качество, которое следует показывать другим старателям.

Том был, похоже, единственным, кто вместо тревоги ощущал эйфорию. Он вытащил свою гармошку и беспечно наигрывал на ней что-то развеселое.

Первым не выдержал Диего, всегда такой мирный и добродушный Диего, ладивший с кем угодно, он накинулся на Тома с кулаками:

- Прекрати сейчас же! Заткнись!

Том опустил гармошку и удивленно уставился на Диего, потирая ушибленное плечо.

- Совсем обалдел? - Питер встал между ними.

Диего выпучил глаза.

- Это дьявольская музыка! Дьявольская! - в уголках рта старателя показалась пена, - В ней кричат грешники! Разве вы не слышите? Как они кричат!

Его силой усадили на лавку и дали выпить. А он все бормотал про грешников и преисподнюю.

- Это все из-за ши, фей, - сказал Том, - Они его напугали. Они любят пугать людей. Забирать их разум. Иногда они заходят в дома чтобы воровать молоко, они очень любят молоко. Мы всегда выставляли блюдечко за порог. Взамен молока они могут дать тебе вино снов, только его нельзя пить человеку. Если им кто-то понравится, их королева забирает человека в сиды навсегда и одаряет бессмертием.

- Куда? - переспросил Питер, хотя больше всего сейчас он хотел бы врезать О"Неллу, чтоб тот заткнулся

- В пустые холмы, - пояснил Том, - Они там живут.

- В холмах? Как кроты? - хрюкнул от смеха коротышка Джек, любитель выпить и закусить, если было чем, - И нажираются там своим токсичным отваром?

- Да, - подтвердил О"Нелл. Похоже, ему удалось-таки отвлечь старателей своими сказками. Чтож, пусть продолжает, - Только вино они пьют по особому поводу. Когда они собираются в круг и празднуют весну. Если кто-то в него зайдет, то будет плясать с феями до смерти, а если выпьет их вина, то может заснуть на сто лет.

- А если и зайти и выпить? - Джеку нравилось поддевать мальчишку, ради этого он мог даже забыть о своих страхах.

- Не знаю, - широко улыбнулся Том, - Наверное, на выбор фей. А еще они любят жить среди людей - подкинут своего ребенка и люди растят его как своего. А настоящего забирают.

- Тогда ты точно фея, Томми, - расхохотался Джек, - Не от мира сего. А желания ты исполняешь?

- А чего бы ты хотел? - прищурился Том, - И что ты мне за это дашь?

- Грешники, - обреченно всхлипнул Диего, тряся головой, - Грешники. Слушайте! Слушайте же!

Питер сунул Диего в зубы флягу со спиртом и тот закашлялся, жадно глотая из нее. В наступившей тишине все вдруг услышали смех. Тихий. Нечеловеческий. Такой, от которого по спине мурашки поползли. Так действительно мог бы смеяться дьявол. Пронзительно, пробирая до костей. А затем смех перешел в шепот. Едва различимые слова, на грани понимания. Они к чему-то призывали, что-то требовали, монотонно, настойчиво.

Диего дернулся и упал на пол, задыхаясь.

Мерно гудела система очистки воздуха и рециркулятор воды в душевой.

Всего лишь система очистки, черт подери.

Джек стоял, пялясь на щель воздуховода, словно внимал какому-то откровению, Том задумчиво вертел в руках губную гармошку и блаженно улыбался. А Диего корчился на полу и умирал, пытаясь вдохнуть.

Выматерившись, Питер вернул флягу на пояс и попытался помочь старателю, лицо которого быстро приобретало синий оттенок. Дернувшись еще несколько раз, Диего вытянулся и затих. И никто кроме Питера не обращал на это внимания, словно Диего здесь не существовало. Питер попытался поднять отяжелевшее тело, и никто не откликнулся на его приказы помочь. Затем, оставив попытки, он бросился за доктором. Он старался не оглядываться, ощущая, почти зная, что за ним стремительно и неумолимо движется нечто. Сводящее с ума, нашептывающее сквозь вентиляционные решетки. Чужое.

Доктора на месте не было, он не ответил и когда Питер вызвал его по селектору. Уже совершенно паникуя, Питер вернулся в раздевалку душевой. Кабинки были пусты, Джек куда-то исчез, Диего все так же лежал на полу, синий, утонув в глотке спирта. Том сидел рядом с ним и играл на губной гармошке.

- Все ушли, - сказал он, - Никого нет. Грядет весна. Беги, Эбрахем, беги, если сможешь.

О"Нелл мягко улыбнулся и вернулся к игре.

Не желая больше что-либо выяснять, Питер схватил со скамейки куртку и быстрым шагом пошел домой. Забрать Салли с ребенком, затолкать их в грузовой шаттл и смыться отсюда, вызвать власти, пусть наложат какие-нибудь штрафы, но пусть разберутся. Если кто-то запустил наркотик в систему вентиляции - это же возможно - то пусть получит свой срок. Он, Питер, не желал рисковать своей семьей из-за чьей-то дурацкой шутки. Если же виновато это радужное дерьмо... Он тем более не хотел находиться рядом!

Только бы с Салли сейчас было все в порядке, только бы она была на месте.

Питер вошел в дом, готовясь к худшему, но, кажется, тревога была ложной. Салли сидела на стуле, спиной к нему и кормила ребенка, мирно напевая под нос старую колыбельную. Питер на минуту замер, слушая пение, затем решительно тряхнул головой.

- Салли, собирайся, мы уезжаем, - сказал он, - Очень быстро.

Она обернулась к нему с таким удивлением в глазах, словно впервые его видела.

- Нам и тут неплохо, милый, - ее голос дрожал, - Хочешь пирога? Там, на столе, я испекла.

Питер бросил взгляд на стол - там вместо пирога лежал ворох мусора - кажется, пустые упаковки из-под пайков, грубо измельченные и ссыпанные в подобие приплюснутого сверху холмика.

- Салли! - Питер быстро подошел к жене и положил ей руку на плечо. Салли вздрогнула и вскочила.

На руках вместо младенца она держала большой кусок камня, обернутый в детское одеяльце. Питер похолодел.

- Где Айзек, Салли? - спросил он, стараясь унять неприятную дрожь, - Где наш сын?

- Вот же он, - Салли подняла камень, поднося его ближе к лицу мужа, - Вот! Он так быстро растет, уже такой тяжелый, и все время хочет есть.

Женщина прижала каменный брус к обнаженной груди и молоко быстро засочилось мутными струйками по испещренной трещинками и прожилками поверхности камня.

Питеру вдруг захотелось схватить Салли за волосы и хорошенько приложить головой об эту глыбу, смешать молоко с кровью, выплеснуть страх и бешенство в одном порыве.

Вместо этого он вырвал камень из рук жены и швырнул на пол.

Камень действительно был тяжелым, даже учитывая его размеры. Как только Салли держала его на руках?

Камень упал на металлический пол, и комната отозвалась легким гулом, в котором Питеру почему-то померещился детский плач.

Салли дико вскрикнула и бросилась к камню. Резво подхватив его, она посмотрела на Питера снизу вверх покрасневшими от ярости и слез глазами, ее отекшее лицо было чужим от исказившей его ненависти.

- Убирайся! Убирайся! Убирайся! - завизжала она, прижимая к себе мнимого ребенка, - Убирайся!

Питер пришел в себя уже в доке. Убил ли он Салли, он не помнил, и это его, на удивление, не волновало. Словно что-то забрало, высосало почти все его чувства. В груди бешено колотилось, отдавая резкой болью, сердце. Питер нащупал на поясе флягу и, скривившись, припал к ней губами. Гортань обожгло спиртом и горечью. Док был пуст, возле парковки грузового шаттла лежал на спине техник Мэтью, с застывшим на лице выражением ужаса и боли. Он был аккуратно выпотрошен, мастерски, настолько, что кровь, обильно покрывавшая пол под трупом, практически ничего больше не забрызгала. Инструмент, которым это сделали, атомный шахтерский резак, лежал тут же. Убийца должен был быть очень силен, чтобы поднять такую махину без помощи сервоприводов скафандра.

Шатаясь, Питер подошел ближе. Сердце и прочие внутренние органы были аккуратно изъяты измельчены и сброшены в лючок стока. Вместо них убийца плотно насыпал крупноперемолотой породы, тщательно утрамбовав. А затем увел шаттл. Или кому-то повезло увести шаттл до начала резни, и убийца до сих пор где-то бродит, или сидит, забившись в какую-нибудь щель на складе, погруженный в жуткие грезы.

Кусочки породы внутри Мэтью тускло поблескивали неровными гранями, будто шевелились. Шуршали, нашептывали.

Опомнившись, Питер вскочил и побежал прочь, неважно куда, лишь бы подальше от огней, окружавших защитный купол, подальше от людей и от того, чем они становились.

Когда он выбился из сил, он осознал, что бежит по кругу. Бесконечная череда осветителей и никакого выхода. Только пляска хоровода огней перед слепнущими глазами. Питер сел, прислонившись спиной к опоре осветителя, и зажмурился. Боль и страх медленно утихали под воздействием алкоголя и навязчивого шепота систем кондиционирования, движения камней на конвейерах фабрики, шороха чужих серых песков...

Питер медленно засыпал, полностью сдавшись им.

Ему снились открывающиеся холмы, забитые радужными кристаллами, сверкающими под тусклым светом Маб. Они распахивали свои пасти-пещеры, изрыгая неясные угловатые тени.

Ему снился проклятый Том О"Нелл, бок-о-бок со своей королевой. Они мчались через сумеречные дюны на немыслимых насекомоподобных тварях, и были отвратительны и незабываемы.

Ему снился его сын-подменыш, выходящий из дома на закате. Под его ногами вырастала фиолетовая трава. И у него были глаза из зеленого камня, а сердце из красного.

Он успел увидеть все это, прежде чем забыться окончательно и навсегда, выпив до дна все предложенные ему грезы.

Последняя Луна

До чертиков не хотелось становиться человеком, особенно в разгар брачного сезона. Чтобы избавиться от чувства безнадеги, Пфшш задирал морду к Луне и высказывал ей все, что он думает по этому поводу. Но Луна, бесчувственная к его мольбам, шла на убыль.

Нужно было торопиться, завтра Луны не будет. Сегодня его последний день. Последний шанс найти самку, последний шанс схлестнуться с собратьями в ритуальной драке и доказать свою удаль, которая уже завтра станет всем безразлична. Завтра Пфшш перестанет существовать, а его место займет что-то чужое. Прорастет сквозь безлунную ночь, сквозь погасшие глаза зверя, разорвет все связи с тем, что было родным и надежным. И что будет дальше?

Пфшш фыркнул и яростно почесался, до крови раздирая когтями ухо. Боль убедила его в том, что он все еще существует и, по меньшей мере, его роскошные уши тоже при нем.

Серебристая тень коснулась его хвоста и проползла по хребту, бесцеремонно взбивая шерсть.

- Боишься? - спросила тень.

- Боюсь, - признался Пфшш, - Есть ли способ задержать Луну?

- Есть, - тень проникла в его ухо и теперь ворочалась там тускло светящимся комком, - Конечно есть. Много. Беги к остальным, я расскажу.

И Пфшш побежал, сдирая когтями лишайник с серых камней.

- Первый, - свистел ветер у него в ушах, - Найти тысячу лунных знаков.

"Но луна уже не полная", - подумал Пфшш.

- Второй. Умереть.

Умирать ему не хотелось еще больше, чем стать человеком. Умрешь - присоединишься к таким вот теням, а их почти никто не слушает, и они исчезают в безлунье.

- Третий. Догнать Луну. Ведь она убывает только для тебя.

"догнать Луну!" - Пфшш ускорил бег "Как?"

- Озеро, - тень выбралась из уха и вилась вслед за хвостом зверя, под огромным во все небо лунным серпом, - Кто пройдет по лунной дорожке, отраженной в озере, тот догонит Луну и сам решит, что с ней делать.

Дорогу преградил Хррж, товарищ по играм, веселый и сильный. Сейчас он выглядел грозным, готовым к бою. Пфшш весь затрясся от сладкого желания драки. Тень соскользнула с него и притаилась в камнях.

- Мне надо торопиться, пока видна лунная дорожка в озере, - уши Пффша поникли, - Пока есть Луна.

- Балда, - Хррж обошел его, едва касаясь шерсти кончиком хвоста, - Утонешь, когда исчезнет дорожка. Или станешь одновременно и человеком и зверем. Оборотнем. Будешь ненавидеть и луну и людей. И везде будешь ничей и никто. Тебе положено стать человеком, это все знают. Веселись с нами сегодня.

Зубы Хрржа вдруг впились в загривок соперника и оба зверя покатились по мху, путаясь в невесомом тумане.

Извернувшись, Пфшш ударил лапами в живот противника и отшвырнул его от себя, затем резво вскочил и, прыгнув сверху Хрржа, прижал его к земле.

- Победил, - товарищ весело завращал хвостом.

Но Пфшш его не слушал, он несся к озеру, минуя ритуальные круги, друзей, хороводы теней и хрустальные горы.

Он упускал свой последний раз, последний день, последнюю Луну.

Ради озера, вдруг развернувшегося перед ним бесконечной гладью. От небесного серпа через темные воды тянулась сверкающая тропа, остатки которой уже слизывал завтрашний день. Пфшш всхлипнул и быстро засеменил по лунной дорожке туда, где он надеялся сохранить свое небо.

Скверна

Вот миссис Хиршем кричала. Кричала так, что Калебу пришлось отослать детей в амбар. Даже старшего, Эзру, хотя он-то должен был присутствовать всегда, он будет наследовать своему отцу. Как еще обучиться молодому человеку, если не внимательно следить за каждым движением рук, держащих то скальпель, то иглу, то инъектор, то горелку? Как рассчитать правильные дозы препаратов, время их введения, время извлечения каждого из органов, если не наблюдать за всем этим каждый раз, при любой возможности задавая правильные вопросы и запоминая каждую мелочь? Записи делать нельзя. Только память - то, на что они полагались из поколения в поколение. Память тренировалась с младенчества. Заучивалось все подряд, начиная с библейских стихов и заканчивая дурацкими детскими книжками, которые старшие дети должны были в точности пересказывать младшим. Прочтя всего один раз. За этим следила Гейл, их мать. Она всегда выбирала книгу в библиотеке, пролистывала сама, а после выдавала Эзре. Тот пересказывал ее Авессалому, Авессалом рассказывал Рейчел, а Рейчел уже собирала вокруг себя малышей и рассказывала им. Ей позволялось что-то упростить, но незначительно. Малыши должны были все запоминать, даже если чего-то еще не понимали. Однажды от этого будет зависеть их жизнь и жизни обитателей долины.

Так вот, Салли Хиршем орала так, что Калебу пришлось нарушить свои принципы и, удалив детей, позвать Гейл. На случай, если что-нибудь пойдет не так. Всегда есть такая возможность — совершить ошибку и оказаться на столе вместе с “пациентом”. Отец Калеба когда-то совершил такую ошибку — ему помог Калеб. Дед Калеба совершил ошибку — ему помог отец. Когда дрогнет от старости рука Калеба, Эзра будет способен помочь ему, но пока справилась бы и Гейл, он верил в свою женушку. Калеб взял ее из семьи Фишеров, жившей у Каньона и следившей за делами там. Это были надежные люди. И Гейл правда оказалась такой. Крепкой, как скала. Калебу повезло. Он надеялся, что когда Рейчел подрастет и отправится к Фишерам, о ней там будут говорить с таким же уважением. Они с Гейл воспитают дочь ничуть не хуже. Твердая рука, прямая спина, цепкий глаз и ясный ум — это то, что у нее уже есть, и будет со временем только лучше.

Женщина на столе в очередной раз дернулась, испытывая на прочность ремни и металлические скобы. Дэйна, судя по удостоверению агента ФБР. Она-то не кричала. Пока. Дети тоже сидели у стены молча — все, кроме младших, оставшихся с Гейл. Эзра расставлял в нужном порядке сосуды и раскладывал инструменты. Калеб надел перчатки, аккуратно разрезал на женщине одежду. Все это нужно было сжечь — этим тоже занялся Эзра.

- Зачем здесь дети? - спросила Дэйна.

Обычно его умоляли отпустить. Не трогать. Иногда — убить быстро и без мучений. Его инструменты могли впечатлить кого угодно. Жертвы негодовали, пытались подкупить, проклинали. Но мало кто спрашивал Калеба о детях.

- Они учатся, мисс, - ответил Калеб. - Однажды они встанут у этого стола вместо меня.

Не все, конечно. Кто-то уйдет работать в местную полицию, кто-то уедет в другой штат. Кто-то осядет в образовании или еще где-то, где может пригодиться семье. Обеспечивать алиби, когда нужно, добывать или уничтожать информацию, доставать медикаменты и налаживать контакты с другими семьями.

- Вы надеетесь вырастить из них таких же маньяков?

- Гнев. Затем придет очередь торга, мисс, - спокойно сказал Калеб, протирая ее влажной губкой и размечая маркером места надрезов. - Вы в своем праве. Не вы первая и, к сожалению, вряд ли последняя. Нет, дети не превратятся в маньяков. Те, в ком замечают удовольствие от процесса, не допускаются к столу. Это уязвимость. Я бы скорее назвал нас лекарями. Тем более, что медицинское образование в нашем деле необходимо. Мы отделяем человека от того, что им овладело. И я был бы рад, если бы человек мог это пережить. Но я не могу вас даже обезболить или ввести наркоз. Мне необходимо, чтобы вы находились в полном сознании, это удержит паразита в теле.

На памяти Калеба это пережил лишь один — его отец. Это на оставшийся год приковало старика к креслу, увешанному мешочками, медицинскими приборами и капельницами, это почти лишило его сна и до конца дней он не приближался ни к одному окну. Но он выжил. Пережил своего черта и так и не узрел бога. Старик весь состоял из стальной воли, всем бы такими быть. И уж он-то на столе не издал ни звука. Стиснув зубы, смотрел, как сын извлекает орган за органом, как омывает специальными жидкостями, как делает нужные надрезы и погружает в назначенные сосуды, запечатывая их наглухо. Кишечник. Селезенка. Почка. Желудок. Легкое. Еще почка. Черта в отце не осталось до того, как были извлечены сердце и мозг. Убедившись в этом, Калеб прекратил операцию и наконец ввел старику обезболивающее. Это был риск: Калеб мог что-то пропустить. И на эту тему отец потом сделал ему выволочку. Но Калеб, занявший его место, никогда не доводил операцию до конца, если в этом не было больше необходимости. Его “пациентов” это не спасало. И чаще всего они попадали на стол, насквозь пропитанные чертом (заражение отца длилось считанные минуты, остальным везло значительно меньше).

- Мной ничего не овладело, - сказала Дэйна. - И вы ведь понимаете, что мои коллеги знают, где я, и придут меня искать?

- Придут. Но долго искать не будут, - покачал он головой. - Сегодня утром вы сели на автобус до Миннеаполиса. Вас видело несколько человек. И, думаю, с несколькими вы встретитесь в Миннеаполисе. Будете расспрашивать их о высоком человеке европейской наружности в синей спортивной куртке. Там ваш след и затеряется.

- Да у вас целая сеть, - вскинула брови она. - Зачем вам это все? Рынок органов?

Профессионал — всегда профессионал: даже на смертном одре пытается вести следствие. Надеется выбраться и при этом раскрыть преступную сеть. Калеб это уважал.

- Я расскажу вам, - сказал он. - Вы имеете на это право. Нет, мы не продаем органы. Все, извлеченное из вас, будет уничтожено. Вам не стоило выходить в луга после заката. Здесь давно уже никто так не поступает. Даже фермеры загоняют скот домой до наступления темноты. Вас потянуло узнать, что убило Салли Хиршем? Ее убил алкоголь и неосмотрительность. Стремление доказать всем, что она может сплясать по росе под луной, и с ней ничего не случится. Иногда людям везет и ничего не случается. Салли не повезло. Вам тоже. Не стоило туда соваться в темноте. У вас был для расследования целый день. А после заката из своих нор вылазит зло. Бродит по долине, по улицам, по парковкам, заглядывает в окна. Для удобства мы называем его чертом, - Калеб ввел в ее вены иглы для капельниц и приступил к установке трубок искусственной вентиляции. Это все потребуется чтобы продержать ее в сознании подольше. - Вряд ли это библейский Дьявол, не примите нас за религиозных фанатиков. Это просто удобное обозначение для твари, которая издревле овладевает человеком. Впрочем, в иных местах этих тварей звали эльфами, обитателями холмов. И даже оставляли им молочко за дверью. Молочко их не интересует.

Она дернулась под его скальпелем, и Калебу пришлось мягко прижать ее рукой.

- Что интересует этих тварей, так это человек. Они проникают в тело, в каждый орган, один за другим. Они замещают собой человека. По сути, то, что лежит передо мной, это процентов на шестьдесят уже не вы, мисс. То, что говорит со мной, это уже не вы. Но я обращаюсь к вам, потому что вы где-то там еще есть. И вы имеете право знать, что происходит. Вы имеете право считать меня негодяем. Если это хоть как-то облегчит вам то, что я с вами делаю, мисс, можете меня проклинать. Даже при детях. Не стесняйтесь. Впрочем, вы и не станете стесняться. На моей памяти была только пара-тройка человек, которые выдержали все это молча. Один из них был немым.

Иногда он пытался шутить. В том числе ради детей. Жертвам черта, конечно, было не до шуток о собственной мучительной смерти. Калеб аккуратно развернул кожу, следя за тем, чтобы кровь не брызнула в стороны, чтобы все стекало по специальным каналам в сосуды из нержавеющей стали. Испачканную рабочую одежду тоже придется сжечь после того, как черт будет запечатан. Зажимы в нужных местах предотвращали сильное кровотечение: смерть жертвы до того, как большая часть процедуры будет закончена — это почти провал. Черт уйдет, улизнет в первое попавшееся живое тело — его, Калеба, или Эзры. Или Рэйчел.

Женщина смотрела на него, сцепив зубы, но в ее глазах плескался крик и ужас. Калеб в ее глаза, конечно же, не смотрел, отвлекаться было опасно. Но он прекрасно знал, что именно так на него сейчас смотрят — по трепетанию обнажившихся мышц, по судорожно задергавшемуся тазу, по особому дыханию. Надо же, агентов ФБР до сих пор учат так дышать, чтобы выдерживать пытки. Это хорошо. Это очень хорошо. У него будет больше времени. Сейчас наступит шок. Нужно будет поставить новую капельницу.

Теперь Дэйна была перед ним как на ладони. Ее сердце, пульсирующее под ребрами, ее желудок, печень, кишечник. Он аккуратно приподнял эту драгоценную связку и, бережно разматывая, принялся укладывать ее в первый сосуд.

- Первыми наши процедуры разработали египтяне, - продолжил Калеб. - Они поняли, что в некоторых людях есть некая дополнительная составляющая, которую лучше бы запечатать. Общеизвестно, что при бальзамировании они применяли эту процедуру к покойникам. Якобы чтобы сохранить душу для посмертия. На самом деле — нет. На покойниках они скорее тренировались, а заражение чертом посмертия, даже если оно теоретически возможно, не дает. Масштабы заражения в Египте были колоссальны. И то, что мы расхлебываем по сей день — эхо именно того заражения. Никто не знает, как появился первый черт, но скорее всего, он появился именно там.

Он обрезал кишечник ровно у желудка и аккуратно запечатал сосуд плотно прилегающей пробкой. Все концы он зажимал так, чтобы предотвратить утечку шлаков. Упущенное пришлось быстро выбирать тампонами и отправлять в сточные емкости вслед за кровью.

- Проблема с заражением в том, что на ранних стадиях его сложно заметить даже тем, кто способен на это. Потом черт захватывает всего человека, и того неудержимо тянет в пустынные места. Как лосося на нерест. Раз за разом он уходит ночью на кладбища, пустыри, слоняется по паркам или по полям и мечет икру. Потому что молодняк должен зреть в тишине.

Желудок отправился в свой сосуд, Эзра сменил капельницу и принялся помогать отцу с очисткой и поддержкой. Рэйчел аккуратно убрала на специальный стол уже заполненные сосуды. Поддержка — сложная задача: тело пациентки теперь неудержимо тряслось, трепетало каждой мышцей. Релаксанты плохо справлялись, да и сердце могло не выдержать — и тогда пришлось бы очень сильно ускориться в ущерб аккуратности. А Калеб очень рассчитывал на аккуратность. Дэйна ему нравилась.

- Потом икра вызревает и в темноте из нее вылупляются мальки. Вы не увидите их самих, даже если у вас есть способности. И вам не удастся их уничтожить, пока они сами не станут заметны и уязвимы. Пока они не обретут человеческую анатомию и не станут почти взрослыми. В этом наша проблема и наш шанс. С одной стороны — чего уж проще, просто не выходить в пустоши после захода солнца? Человечество уверено в том, что это вредно для здоровья, с каменного века уверено. Но все равно кого-то постоянно заносит подразнить тигров. Такие люди и их близкие ничего не замечают, в их жизни почти ничего не меняется. Разве что чем дальше заражение, тем ниже эмпатия, меньше удовольствия от жизни, меньше необходимости в других людях. Это все, в общем-то, не грех, если забыть о том, что человека просто сожрали, заменили совершенно иной, чужой тварью. И вот тут наша задача — ловить подобных безумцев до того, как они дозреют до нереста. И новая проблема: мы никогда не знаем, сколько и где икры. Мы видим только заражение. А с ним уже работать просто. Запечатать черта по разным контейнерам и выжигать по частям. В средние века пытались сжигать жертву черта целиком и сразу. Неэффективно. Черт замечает гибель тела и уходит незапечатанный, уже неуловимый. Контейнировать нужно по частям, пока тварь цепляется за жизнь. Можно было бы уложить человека целиком в подготовленный саркофаг, но тогда велик шанс — и были случаи, — что черт успеет отложить там икру, а саркофаг рано или поздно вскроют. Вы себе не представляете, мисс, сколько жизней было потеряно, прежде чем мы научились правильно убивать этих паразитов.

С печенью, поджелудочной и желчным пузырем пришлось повозиться. Конвульсии мешали точности работы и было очень легко вызвать преждевременное мощное кровотечение. Эзре он доверил практиковаться с органами малого таза, а ассистировать поставил Рэйчел. Дети все делали сосредоточенно и молча. Нужно будет потом вознаградить их чем нибудь. Возможно, свозить в город, в кино.

- Основное — правильно, в нужном порядке разделять паразита. Потом часть за частью, не всего сразу — уничтожать. И ни на одном этапе не ошибиться. Не просмотреть. Нас много, мисс, но нас чудовищно не хватает. Но мы не проиграем эту войну. Мы не позволим им заменить человечество. Если бы вы видели то, что вижу я, мисс, вы были бы на нашей стороне. Но вы увидите. Я верю в вас. Вы дотерпите до конца и увидите. Освобожденная жертва становится на это способна. Осталось немного. Сейчас я извлеку ваши легкие, мисс. Приготовьтесь. После этого у нас с вами будет пять минут на сердце и на мозг.

Она уже какое-то время сдавленно кричала. В этом он никак не мог ее упрекнуть. Она в любом случае кричала тише Салли Хиршем. И сейчас замолчит.

Рейчел подставила ладонь под сердце, а Калеб, краем глаза проверив, как там дела у Эзры, проник руками глубже в Дэйну и быстро отделил легкие, подняв их повыше, чтоб Дэйна видела. Она имела на это право.

Рейчел уже подключала к артерии отводные трубки, чтобы обеспечить “чистое” извлечение, но в этом кажется, не было необходимости. Калеб видел, что его работа закончена. Можно было подстраховаться, но он-то видел.

И Дэйна выгнулась в последней агонии, захлебываясь кровью и немым уже криком, превратившимся в бульканье.

В руках стоявшего над ней человека она наконец увидела черта.

Ящерка под зеленым кустом

Завиток за завитком, красное на зеленом рисовала весна в долине, белым по невыносимо голубому выписывала облака. Отогревшаяся за зиму спасенная ласточка уже порхала под высоким сводчатым потолком скриптория и ловко уворачивалась от монастырской кошки. Кошка уже успела где-то погулять и стала неуклюжей - птичке было легко от нее уйти. Но даже если бы не удалось, брат Пабо знал, что кошка ласточке ничего не сделает. Это она на исходе осени принесла ему едва живую птицу в зубах и аккуратно уложила прямо посреди рукописи, на еще не подсохшие чернила. Бери, мол, Пабо, лечи, а не завитки вырисовывай. Она же отогревала ласточку как котенка под боком всю зиму и делила с ней питье. Разок даже попыталась принести ей мышь. Мышами она пыталась откормить даже Пабо.

Краем глаза полюбовавшись ими, он вывел еще один завиток над инициалом. Затем, зацепившись за этот завиток, наметил и выписал виноградную лозу по краю пергамена. Под ней тут же полетели ласточки и расцвели маки. Уснула на солнечном холме располневшая от котят кошка. Плеснула хвостом рыба в изумрудной реке.

Затем, буква за буквой из всего этого змеем-Искусителем выползал текст. Совершенно не тот, что полагалось переписывать брату Пабо. И не приведи Господь, если настоятель узнает о такой растрате драгоценного пергамена, пигментов и чернил. Правда, за пергамен совесть Пабо была почти спокойна. пергамен ему дарили. Кто - он не знал, но тайный благодетель почти каждую субботу оставлял лист-другой то у двери его кельи, придавив камешком, а то и у кровати, положив сверху щепку. Чудо, что никто из братьев не находил этих даров, прежде чем ими завладевал Пабо. Спрятав лист, на утренней молитве он то и дело всматривался в лица братьев - кто же он, его тайный друг, решившийся на такой грех? Не испытывают ли его? Не следует ли ему с покаянием сдать пергамен настоятелю? К тому времени как он решился писать на дареных листках, их как раз накопилось достаточно, чтобы сшить в небольшую книгу. И вот теперь он заполнял их Словом Божьим, каким его слышал каждый день, просыпаясь и засыпая. Словом Божьим делилось с ним небо, Словом Божьим дышала долина, Слово Божье мерно тарахтела кошка, свернувшись ночью на его груди. Из него был соткан весь мир и то, что за ним. И все это словно само по себе ложилось завитками и веточками на тончайший лист, выныривая из зеленых лоз и красных маков, как и полагается Слову Божьему.

Прежде чем приступить к заполнению новых контуров красками, золотом и белоснежными бликами, Пабо занялся листами настоящих книг, разложенными тут же - следовало успевать выполнять и свою настоящую работу. Переписывать, копировать, покрывать клеем чтобы краски сияли из глубины расправленных страниц.

- Еще, - попросил кто-то рядом, и от неожиданности Пабо едва не уронил на пергамен каплю чернил. - Еще, пожалуйста! Расскажи!

Пабо медленно обернулся. Обычно паломников сюда не допускали, если только это не были какие-нибудь знатные особы или их отпрыски, отосланные в монастырь для наставления или обучения. С такими следовало быть осторожным и учтивым. Их расположение это завтрашняя трапеза, одежда, пергамен, чернила. То, за что братьям нужно трудиться круглый год, они могут дать за день. Состоятельными и влиятельными паломниками в монастыре дорожили. Им даже многое прощалось.

Но входить в скрипторий обнаженным, это, конечно, перебор. Нет, конечно, и простым братьям и святым приходилось давать обеты разной нелепости. В том числе - обеты презрения к одежде. Но до такого доходили в основном в полном отшельничестве, потому что - а почему бы и нет. Этот паломник на блаженного отшельника похож не был. Слишком был чист. От него не шло благоухания, обычного для духовного подвижничества. Скрипторий скорее заполнил запах разогретого на солнце камня и трав. Наготу гостя прикрывали разве что длинные, до пят волосы. И то - небрежно, случайно. Гостя это явно не заботило. Он, прижав руки к груди, просительно смотрел на Пабо огромными зелеными глазами. Настолько болезненно круглыми, что Пабо сразу же ощутил искушение выписать их на драгоценном пергамене. Неплохо было бы нарисовать всего гостя, если бы Пабо мог его разглядеть. А это не удавалось, даже не из-за стыдливости Пабо. Гость попросту ускользал от его взгляда. Вот, казалось бы, Пабо знает, что на госте нет одежды. Но тощий ли он или упитанный? Строен ли он или сутул? Пабо словно считывал гостя с пергамена - вот он стоит перед ним, вот улыбается. Но витые буквы молчат о том, каков он.

Пабо осторожно отложил кисточку.

- Кто ты? - спросил он, снимая с себя плащ и протягивая гостю. - Я ни о чем не рассказывал.

- Я Тришь, - сказал гость, не обратив внимания на протянутый плащ, и указал на еще не покрытый красками орнамент его собственной, его тайной книги. - Ты рассказывал. Продолжай! Прошу тебя, еще чуть-чуть!

- Это… Пабо заметно смутился. Как гость успел разглядеть его работу? Как давно он здесь?

- Когда ты рассказываешь, травы замирают - расскажи обо мне. Когда ты рассказываешь, река сверкает - расскажи обо мне. Когда ты рассказываешь, небо опускается так, что рукой достать - расскажи обо мне! Так рассказывай! Расскажи мне о них, скорее!

Пабо смутился еще больше. Ему следовало все это прекратить и выставить гостя за дверь. Позвать других братьев. Как угодно противостоять искушению, а не позволять ему свободно литься в уши.

Вместо этого он взял кисточку и раскрасил лозу на своем листке. Затем реку с рыбой.

Когда он обернулся, гостя в скриптории уже не было. Только уставшая от погони за ласточкой кошка мирно дремала на скамье.

Поутру он нашел у своей кровати два чистейших листа выбеленного пергамена. Когда Пабо спросил о странном госте у других братьев, ему посоветовали усерднее молиться и на всякий случай обошли скрипторий с кадильницей. За то, что его книгу обнаружат, Пабо не беспокоился - он хранил листки в тайной нише, прикрытой большим камнем. А вот мысль, что Тришь может оказаться злым духом, а не ангелом, тревожила. Ему не хотелось, чтобы гостя ненароком изгнали. Душа Пабо пропала, это было ясно. Гость не выходил у него из головы. Юркой ящеркой он проникал в сны и в них рассыпался словами и изгибами невиданных букв. И Пабо хватал их пером, стараясь успеть перенести на пергамен. Просыпаясь, он едва дожидался момента, когда же можно будет уединиться в скриптории и писать, рассказывать о словах, из которых состоят земля и небо, об орнаментах, спрятанных на дне огромных зеленых глаз.

И он писал, выписывал это, изображая на полях Тришь то золотой ящеркой, то ангелом, то девой, одетой в цветы и травы. Вспоминая гостя, он теперь сомневался, юноша тот или дева, и важно ли это. На исповеди он об этом молчал, он исповедовался на пергамене Богу, и ему казалось, что Небеса улыбаются ему и посылают новые слова и орнаменты. Когда он придирчиво осматривал законченную, покрытую клеем страницу, он видел, что она живет. Со страниц переписанных книг на него смотрела красота, с пергамена этой, еще не облаченной в переплет, не зажатой меж досок книги дышала жизнь. Но тех слов, что ему удавалось поймать во сне, ему не хватало. Он чувствовал, что нужно больше. Он чувствовал, что ему необходимо вновь увидеть Тришь и прочесть заново, иначе охватившая его лихорадка не отпустит, сожжет дотла.

Он намеренно медленно отрисовал свинцовым грифелем очередную страницу и, наведя чернилами часть контура, остановился и перешел к другой книге. Незаконченным остался завиток орнамента, незаконченными - далекие скалы, гранитными столбами уходившие в бездонную холодную пропасть. Как неоконченная молитва тревожит сердце и ангелов, так недописанные слова и незакрытые контуры должны были терзать Тришь. И Пабо не ошибся.

Тришь вскочила прямо на стол, присев на корточках на самом краю и склонив голову к лицу Пабо. Сейчас она была похожа одновременно и на деву и на ящерицу, по крайней мере именно связанные с этим слова виделись в ней Пабо, смешиваясь у него перед глазами.

- Почему? - спросила она.

- Я хотел тебя видеть, - ответил Пабо, уже понимая, что увидеть опять не получается. - Я хотел узнать.

- Узнавай, - она склонила голову на бок. - Узнавай и рассказывай.

- Кто ты? - спросил Пабо. - Муж или дева, человек ли?

- Я Тришь, - рассмеялась ящерка. - А остальное - не важные слова. Ты сам-то муж? Дева? Человек?

Пабо хотел сказать, что он муж и человек, но замер. Привычные слова здесь не годились. Он должен был сказать о себе так, как есть. Человек ли он? Приняв монашеский обет и отгородившись от греховного человека и человеческой жизни стенами монастыря - человек ли он? Монашество считалось чином ангельским, а не человеческим. Но ангел ли Пабо? Он определенно мужчина. В его теле есть все для этого, но именно от этого монахи и отрекаются - плоть не должна считаться, плоть - помеха. Иногда плоть, конечно, торжествовала, и на выручку приходила братская любовь, о которой принято было помалкивать даже на исповеди, но все-таки. Это была не любовь мужей к девам. Делало ли это братьев девами? Как это изменяло их узор и их слова? А любовь божья? С монахинями все просто, они - небесные невесты. А братья? Вся церковь - небесная супруга, они тоже. Символически, но в том-то и суть слов и символов. Они описывают настоящее. Не то, кто ты по умерщвляемой плоти, а то, кем ты себя считаешь.

- Я Пабо, - ответил Пабо. - Мне кажется, я сгораю от твоих слов.

Тришь рассмеялся. И Пабо наконец понял - он читает Тришь таким, каким тот себя понимает. И муж или дева, ящер или человек - не окончательный вариант, но то, что доступно для прочтения Пабо. Ему требовалось больше слов, намного больше.

- Вот видишь, - сказали Тришь. - Нет точности. Вы называете что-то столом и поэтому можете использовать это как стол и видеть его как стол. Но на самом деле это слово не описывает его полностью. Оно врет про его границы - стол не заканчивается там, где заканчиваете его вы. Он переходит во все остальное, он становится другим, он не только стол. С мужчинами, женщинами и людьми то же самое. Ты просто создаешь границы себя, как тебе надо. Или как надо другим. Но на самом деле их нет.

- Ты дьявол? - решился он. Слово было гулким как колокол, холодным и пустым. Поэтому он вычеркнул дьявола и спросил о действительно важном для себя. - Моя душа теперь погибнет?

- Да, - Тришь приблизило лицо прямо к носу Пабо. - Прости, ты увидел немного меня, а значит тебе всегда теперь будет не хватать, потому что ты видишь, что есть больше, чем ты можешь прочесть здесь. Но я не могло удержаться. То, что делаешь ты, дает нам весь мир. Я живу между слов, между строк, все мы. Нас не видно просто потому, что вы смотрите не туда. Мы все то, что видите вы, видим смутно. И только правильные слова, правильный узор позволяют нам увидеть вот эту часть мира, не только корни. Поэтому рассказывай! Рассказывай всем нам!

- Мне будет не хватать слов, - развел руками Пабо. - Теперь мне надо видеть и корни тоже.

- Пойдем со мной! - рассмеялась Тришь. - Вечно танцевать там, где слова мира сплетаются вместе, где все видно и не видно ничего! Ты будешь петь, будешь рассказывать нам, ты будешь любить и радоваться. А мы будем слушать!

- Я смогу вернуться? - Пабо ощутил непрошенный ужас, словно вдруг очутился у бездонного обрыва и базальтовые столбы так и зовут соскользнуть вниз.

- Нет, - весело ответила Тришь. - Тебе даже в голову не придет. Ты станешь самим собой, совсем. И ты увидишь все меня!

Она взмахнула руками, и Пабо понял, что их больше чем две, но сколько именно? И имело ли это значение? Его собственная рука потянулась к карандашу, вырисовывая завитки, слова, символы. Он не мог остановиться, словно попал в волшебный хоровод проклятых созданий. Очнулся он лишь вечером от гула колокола, созывавшего братьев к общей молитве. В скриптории было уже темно и стол освещала только свеча, вопреки правилам поставленная рядом с писчей подставкой. Табо ощущал лишь дрожь в руках и досаду от того, что все завершилось. И страх от того, что так будет вечно, если он согласится уйти с Тришь. Должен ли он будет подписать что-то своей кровью? Или обнаженным выйти под луной танцевать в луга за стенами монастыря, вычерчивая телом правильные слова о ночи, луне и о себе? Или просто сказать “Тришь, я возлюбил тебя, твой узор прекраснее этого мира, я хочу уйти с тобой”? Кажется, он был готов на все три шага, сегодня же, после молитвы. Положить конец бесконечной лжи и недомолвкам, сгореть, рассыпаться орнаментами и переливами цвета.

“Останови меня, если на то воля Твоя, Господи” - думал он, выбегая из скриптория на зов колокола.

Служба проходила для него словно в тумане. За привычными словами молитв Пабо ощущал совсем другие, сплетавшиеся с привычными, дававшие им новое сияние, иные смыслы и звучание. И это наваждение вновь прервал колокол - в монастыре начался пожар.

Горел скрипторий. Очевидно, кошка опрокинула забытую замечтавшимся Пабо свечу, или сквозняк качнул ее пламя, сорвал искру и огонь перескочил на паутину, а с нее - на связки свечей, лучины и книги.

Кто-то побежал за водой, кто-то - спасать монастырские святыни. Пабо же, плеснув на себя из чаши со святой водой, бросился в пламя спасать книги. Путь длинными галереями и лестницами от молитвенного зала до скриптория короток только тогда, когда ты никуда не спешишь. Когда каждая секунда означает гибель бесценного сокровища, ты опоздаешь в любом случае и сможешь попытаться спасти очень немногое. Несколько старых манускриптов, Может быть, схватить со стола пару находящихся в работе. Можно попытаться проникнуть к тайнику, отодвинуть тяжелый камень и спасти свою книгу, каждое слово в которой делает мир реальным для неведомого народа Тришь, что живет между строк и смыслов. Возлюбленной Тришь, каждое слово, сплетающее которую, соткано из огня, тайны и радости. Возлюбленного Тришь, волшебнее которого нет и не будет и представить нельзя.

Но тогда не успеть спасти больше ничего. Да и самому вряд ли выжить. Огонь завывал и плясал по скрипторию в дикой и прекрасной пляске смерти. Выжигал буквы, испепелял страницы чужих бесценных мыслей, чужих движений кисти и белоснежных отблесков.

Пабо схватил со стола пару книг и стопку исписанного пергамена, сбивая с листов огонь, он прижал сокровище к груди, стараясь закрыть своим телом и, огненным шаром выкатился из скриптория.

Его окатили водой и оттащили прочь - он думал лишь о том, что вода может размыть буквы на еще не проклеенных страницах. Потом он рвался назад, к тайнику, но его не пускали. В том, что творилось в скриптории, спасать что-либо было уже невозможно.

А потом он в компании кошки с обгоревшим ухом обожженными пальцами рылся в еще дымившейся золе, поднимая на ладони призрак миниатюры или искусно выписанных слов. Тайник выгорел точно так же, как и весь скрипторий - сквозь щели огонь проник и туда. Нечего было подписывать кровью, нечего было рассказывать Тришь. Мир молчал. Молчала Тришь, сколько он ни звал ее. Пабо бормотал слова, ускользавшие из его памяти, но они звучали пусто, как призраки слов на обуглившихся страницах.

Под руку попался чудом сохранившийся обрывок пергамена, и Пабо, всхлипывая, поднес его к помутневшим после пожара глазам.

Под изумрудно-зеленым кустом плясала золотая ящерка.