Пять ступеней в бездну

Глава 1: Нарушенный сон

Калининград встретил приветливо. В отличие от него, покинутая несколько часов назад Москва хмурилась, холодила шею и уши, сыпала стылым весенним дождём. Погода для середины апреля не то, чтобы исключительная, но нежеланная точно.

Поднимаясь по трапу, всему такому мокрому и железно-чужому, Герман подумал, что самый западный регион России будет именно таким – сырым, холодным и неприветливым. А ещё небо. На Калининградское небо не раз и не два жаловалась Оксана. Мол, оно как свинцовая крышка – мрачное и тяжёлое. И, что особенно выбивает из колеи, непривычно низкое, прижимающее к земле.

Спускаясь по другом трапу, тоже железному, но в отличии от своего московского коллеги сухому и блестящему, Герман вопросом неба озаботился. Вопреки ожиданиям, «свинца» на небесном своде не оказалось. Одно лишь солнце, чинно висящее в приправленной облаками синеве.

Покинув аэропорт, удобный, но какой-то донельзя компактный, мужчина нашёл ожидающее его на стоянке роботизированное такси. Устроившись на заднем сиденье, он наконец сделал то, что по причинам скорее сентиментальным не решился сделать в самолёте, а именно, достал из портфеля доставленную курьером тетрадь. Покрутив её в руках, он вознамерился найти типографические данные. Они имелись. Слегка затёртые цифры на обратной стороне обложки сообщали, что тетрадь отпечатана в мае 1945 года.

«Деду было тогда 32», - посчитал в уме памятливый на даты Герман.

Тем временем вверенная автоматике машина покинула территорию аэропорта. Уверенно вырулив на трассу, такси, быстро набирая скорость, понеслось по хорошо уложенному асфальту. За окнами поползли сельскохозяйственные поля – жухло-жёлтые, нарядно-зелёные и пепельно-серые цвета изнанки бытия.

На то чтобы решиться тетрадь открыть, Герману потребовалось секунд пять или шесть. Это были полновесные секунды. В них нашлось место трепету, сомнению, страху разочарования. И, чего он боялся больше всего, так это не увидеть те странные, не особо понятные четырнадцатилетнему пацану строки.

Да, он уже держал в руках эту тетрадку. Далёкие тридцать девять лет назад. Когда отец ещё был папой, а дед - дедушкой или, как он называл его в моменты внучатого подлизонства, дедой.

Опасения оказались напрасны. Аккуратно выведенные синей ручкой буквы никуда не делись. Они послушно складывались в слова, слова в строки. Дальше возникал смысл. Вполне понятный, но упрямо не вяжущийся с писавшим в тетраде человеком.

Придирчиво разглядывая каждое слово, Герман с волнением прочитал первую запись:

«В грёзах спящего бога реальности больше, чем в жизни бодрствующего человека».

Строки были те, тетрадь тоже. Вопрос, как она оказалась в архиве РКГБ интересовал, но не так чтобы очень. Куда интереснее было то, почему ему её вернули, точнее, предоставили. Но и возврат, если подумать, не бином Ньютона. А вот что выглядело действительно загадочным, так это ситуация в целом.

Тетрадь он получил на руки часов шесть назад. Доставил её вооружённый спец-курьер. Прямо в учреждение, попасть в которое постороннему ой как непросто.

Звонок из Калининградского отделения РКГБ случился часа на два раньше. Незнакомый голос представился полковником Григорием Ивановичем Выготским. Представившись, полковник изъявил желание с ним, Германом, пообщаться.

- Приезжайте, я найду для вас время, - вполне дружелюбно произнёс в трубку казённого аппарата Герман.

- Я думаю, будет лучше, если вы сами приедете в Калининград, - предложили с той стороны. – Не торопитесь с ответом, - понимая вероятно, что он может услышать от большого московского начальника, поспешил добавить РКГБист. – Я отправил вам кое-какие связанные с делом документы. Их скоро доставят. Ознакомитесь, а после и примете решение. Данные для связи будут приложены.

Данные действительно прилагались. А сама тетрадь, такая трепетно знакомая, заставила бросить все дела и, прямо с работы, отправиться в аэропорт.

Вздохнув, мужчина принялся листать пожелтевшие от времени страницы. Строго говоря, в стихах и афоризмах на них содержавшихся не было ничего такого. Обычные в общем-то теософские заметки. Что-то подобное, наверное, могут, а то и должны писать адепты многочисленных мистических учений и школ. Ну или просто люди поэтичные, излишне увлечённые.

Смущало мужчину то, что дед ни к первым, ни ко вторым не относился. Мистическими учениями не увлекался, предпочитая науку и диалектический материализм. Пробравшихся в телевизор предсказателей, экстрасенсов и уфологов называл не иначе как мудозвонами, бредологами и фуфлологами.

Тетрадь, однако, была.

«А какими дед, собственно, был?» - задумался Герман.

В сознании соткался образ эталонного советского человека. Честного, волевого, прямого и бескомпромиссного. День которого начинался с зарядки, а заканчивался чтением толстых книг. Безразличного к табаку и алкоголю.

При всём этом, образ не был рафинированным или идеалистическим. Дед, в общем-то, действительно таким был. В том числе потому, что в те годы в нём уже перегорели страсти молодости. А ещё война, о которой он много рассказывал. А ты слушал и понимал, сколь много в тех рассказах пропущено такого, о чём рассказывать не хочется, да и не стоит, наверно.

Пролистав тетрадь примерно до середины, Герман нашёл и прочёл строки, что когда-то давно отпечатались в его памяти. Но вот понимание их сути пришло относительно недавно. Не в смысле значения, а как некий жизненный базис, что ли.

«Не удручайся несправедливостью. Все грешники неотвратимо наказаны. Все праведники неотвратимо вознаграждены. Ибо наказание каждому – смерть. А награда каждому – жизнь».

«А почему я, собственно, всполошился?» - закрыв тетрадь, задался резонным вопросом Герман.

«Да понятно, почему», - ответил он сам себе.

Три с половиной десятилетия назад, дед рассказал ему одну историю. Он как наяву помнил тот погожий летний день, незаметно перетёкший в звенящий птичьим гомоном вечер. Помнил утопающую в зелени беседку, сельский двор, бабушкин квас и огромное блюдо налитой сладостью черешни. А ещё образы. Страшные, увлекательные и невозможные.

- Ну дед, у тебя не история, а прямо вольфенштей кой-то, - ошарашенно озираясь, выдавил из себя Герман.

Удивительно, но вокруг не оказалось мира серого тумана. Не было эсэсовца в кожаном плаще, что со словами «Прости, если только сможешь, прости», заключал в объятия белокурую женщину с полными тоски блёклыми глазами. Обнимал зная, что спустя секунды станет невесомым чёрным пеплом, что разлетится словно несомый ветром вишнёвый цвет.

Зато был вечер, скрипучий старый дом с мышами и ласточками, уютный сельский двор. Была беседка с замысловатым, вытесанным из огромного пня столом. Был он, Герман - младший и любимый внук, и был дед, рассказавший страшную, невозможную и местами сюрреалистичную историю.

За рассказом, долгим и подробным, вечер наступил незаметно.

- И где ты, скажи на милость, вольфенштейн нашёл? – дед произнёс инородное слово чётко и правильно, словно носитель языка. - И ты учись давай, а не фашистов на мониторе гоняй, - с деланым недовольством проворчал он.

Герман невольно загордился стариком. Тот, несмотря на преклонные годы, не только сохранил исключительную ясность ума, но и освоил большинство технических новинок. И ладно бы просто освоил. Во вторые герои он гонял лихо, а цивилизацию так просто вязал узлом.

- Старый я стал. Девяносто годков почти. Тяжело старому. Вот решил, что помирать пора, - непривычно серьёзно посмотрев на внука, со вздохом произнёс старик.

- И когда это ты, если не секрет, помирать собрался? – насмешливо поинтересовался Герман.

С дедом, в отличии от отца, он был на короткой ноге.

- Сегодня у нас какое? – прищурился старик. – Седьмое, понедельник? Вот ровно через неделю и помру, - хмыкнул он, добавив. – Утром. В пять утра. Сон досмотрю и помру.

«Ну, ну», - не найдя что ответить, состряпал гримасу скепсиса молодой человек.

Ровно через семь дней, в тёплую июньскую ночь четырнадцатого числа в пять часов утра деда, такого привычного и родного, не стало.

***

С представителями тайной полиции Герман общался регулярно. Обсуждать, точнее объяснять, приходилось вещи на его взгляд банальные, но не всегда высокопоставленным мужам понятные. При этом РКГБшники ему попадались почти исключительно одного типа, который он, конечно же про себя, называл «Бессменный, версия 2.0». То-есть молодые, интеллигентные и физическими габаритами не отличающиеся. Зачастую роднили их глаза – добрые, почти детские. По какой-то необъяснимой причине от пристального взгляда тех глаз становилось не по себе.

Полковник Григорий Иванович Выготский на «бессменного» не походил. Он вообще мало на кого походил. В памяти Германа, а память у него была исключительная, всплыла старая карикатура. На карикатуре той был изображён собирательный образ перестроечного бюрократа – этакого массивного «кирпича» с плюгавой квадратной башкой. Созданный художником шарж буквально дышал бюрократической непреодолимостью, одним своим видом обещая загубить любое твоё начинание на корню.

Соответствовал ли извлечённому из памяти образу полковник Выготский - вопрос открытый. Но вот что, а массивность в нём действительно имелась. При этом толстым он ни в коем случае не был, будучи крепким дородным мужчиной лет шестидесяти. Такие обычны среди генералов армейских, но вот в РКГБ, особенно в текущее, четвёртое десятилетие, подобные типажи не очень-то и встречались.

Дополняли крепкое телосложение глубоко посаженные голубые глаза, высокий лоб и выражающие готовность обвиснуть щёки. Непослушные тёмные волосы сохранили цвет, но потеряли густоту. Поредевшими в жизненных боях клоками они отступали чуть ли не к самому затылку. Всё остальное было упаковано в строгий английский костюм, на котором отчаянно, почти экзистенционально, не хватало погон. Как минимум, генеральских.

Оторвав взгляд от разложенных на столе документов, полковник приятным, пусть и слегка тяжеловатым голосом произнёс:

- Присаживайтесь, Герман Васильевич, - кивнул он на дожидающийся гостя стул. - Как дела в целом? Как настроение? Как добрались? – довольно неформально поинтересовался он.

- Добрался хорошо. С настроением не определился. Дела пока не завели, - устроившись на удобное сидение, растерянно ответил не пожелавший расстаться с портфелем Герман.

До него как-то разом дошло, что среднего размера строгий кабинет с неброско бронированными окнами и большим портретом «бессменного» на стене, собеседнику не принадлежит. И вообще, никакой он не полковник и возможно даже не Выготский, и не Григорий. Он – принимающий решения. Остальное неважно.

Возможно, перечисленное отразилось на лице гостя. А может, что более вероятно, хозяин кабинета являлся человеком исключительно проницательным. Сдержанно улыбнувшись, он как-то даже виновато произнёс:

- Вы, Герман Васильевич, человек государственный. Свой, так казать. Так что постараюсь быть с вами максимально открытым. Благо ситуация позволяет, а то и требует. Зовут меня Григорий, по отчеству Иванович. И я действительно полковник, вот только не Калининградского РКГБ. Обитаю в славном городе Петрограде. Заведую, а то и властвую, в не особо известном учреждении с мутным названием «Евразийский институт общего прогнозирования и опережающего развития».

Услышав знакомое имя, Герман вздрогнул и не без удивления посмотрел на собеседника.

- Да, да, - подтверждающее кивнул полковник. – Решение о запуске «Эгиды» принимал я лично. Я же одобрил вас на должность руководителя проекта.

На сказанное Герман недоверчиво нахмурился и вопросительно посмотрел на висящий за спиной полковника портрет.

Проследив его взгляд, хозяин кабинета обернулся.

- Президент, конечно же, был в курсе, - подтвердил он. – Но, как писал классик, не царское это дело - управлять. Царское дело - спрашивать. Но, разговор наш потёк куда-то не туда. Я вас побеспокоил не для того, чтобы регалиями перед вами трясти. Мне необходимо обсудить другое. Вы хотели что-то спросить? – как бы осёкшись, спросил полковник.

- Да, хотел, - удивился вопросу Герман. – Почему Питер, а не Москва? – задал он интересующий его вопрос.

- Москва слишком тяжёлый город. Суетный и тяжёлый. Можно сказать, он мне противопоказан. С моими-то способностями. Калининград вот тоже тяжёлый, но по-другому. Хотя, если не сосредотачиваться на некоторых его аспектах, здесь по-своему уютно. Основательно, так сказать.

- Не хочу показаться бестактным, о каких-таких способностях идёт речь? – позволил себе любопытство Герман.

Ему почему-то подумалось, что этот момент важен.

- У вас хорошая интуиция, - одобрительно произнёс полковник. – Но прежде позвольте поинтересоваться, как вы относитесь к разного рода мистике?

Вопрос был ожидаем и неожиданн одновременно. Ожидаемым из-за разного с тетрадью связанного. Что же касается неожиданности, то мистика не вязалась с полысевшим чурбаном полковника от слова совсем. При одном только его присутствии ей полагалось бесславно аннигилироваться.

- Ключевые слова «разного рода», - осторожно начал Герман. – Я, скажем, однажды видел нечто похожее на привидение, однако, включать данный опыт в систему своих жизненных ориентиров не спешу, да и не желаю, строго говоря. В том числе потому, что лет так до пяти, а своё детство я помню хорошо, не особо-то различал сон и реальность. Скажем так, человек минимально образованный, примерно понимает сколь много деталей окружающего мира его мозг дорисовывает, если не сказать, выдумывает. Так что одно «дорисованное» приведение за жизнь весьма скромный результат.

- С другой стороны, - продолжил он, - взять, например, «Эгиду», которая, по сути, один из самых сложных и хорошо обученных на планете ИИ. Будучи отключённой от смысловых и контекстных баз, «Эгида», даже в рамках одного смыслового слоя, выдаёт информационные модули, построение которых невозможно на основе входящих данных. То есть, что-то там внутри логических цепей происходит, чему вот это скользкое словечко очень просится. В общем, мой ответ на ваш вопрос следующий: мистику я допускаю, где-то даже учитываю, однако считаю, что руководствоваться ей в повседневности не следует.

- Очень хорошо сказано, - одобрил полковник. – Я, впрочем, смотрю на вопрос проще, - с незамеченным ранее добродушием продолжил он. – Мы – люди, живём на дне агрессивного кислородного океана, по венам нашим течёт слабая кислота, а тело наше – медленно тлеющий «костёр». Небесное тело, на котором мы обитаем, первое - вращается с большой скоростью вокруг собственной оси, второе - по круговой орбите мчится вокруг солнца и третье - несётся по просторам вселенной в составе солнечной системы. А не улетаем в космос мы потому, что нас прижимает к поверхности могучая гравитация. Скорее даже чудовищная, если посмотреть на то, сколько энергии требуется, чтобы её преодолеть. Как по мне, если перечисленные моменты связать и сложить некую умозрительную модель, то выходит даже не мистика, а прямо сюр какой-то.

- Непривычный взгляд, - позволил себе улыбнуться Герман. – В схожих разговорах мне приводят обычно изыскания в области теоретической физики.

- Вот поэтому я и говорю, что мой подход простой, - оживился полковник. – И это важно. Знаете, что определяет действительно хорошего управленца? – с интересом собеседника разглядывая, спросил он.

- Могу предположить, но предпочту ответить нет, - произнёс Герман, подумав после, что в разговор его вовлекают доверительный и неофициальный.

Пока он не мог понять устраивает его это или нет. Чувства опасности, впрочем, не возникало.

- Исключительного управленца отличает способность принимать простые решения в непростых ситуациях, – охотно разъяснил полковник. – Может показаться, что я сказал банальность, но это не так. Если хорошенько копнуть причины и следствия, простая и понятная на первый взгляд ситуация оказывается… Да чёрт те чем она порой оказывается! – распалился он. - Я бы сказал, формула такова: управленческое решение должно быть простым, но при этом принятым с учётом максимального количества связанных факторов. Хотя знаете, все эти причины, следствия и факторы вполне можно заменить одним единственным словом - «понимание». Управленец должен ситуацию понимать. И вы, Герман, должны мне с этими пониманием помочь.

Замолкнув, полковник встал из-за стола резко, словно распрямившаяся пружина. Увидев его стоящего, Герман убедился, что Григорий Иванович низок и крепок. А ещё он с удивлением осознал, что хозяин кабинета с ним до сих пор не поздоровался. Общение их началось не с положенного приветствия, а с брошенного ему «Присаживайтесь, как дела». Мистика какая-то, не иначе.

Проявляя уже подмеченную ранее проницательность, ну или просто что-то проявляя, полковник вышел из-за стола, подошёл к поднявшемуся со стула гостю и протянул руку.

Совершив рукопожатие – уверенное и крепкое, он почти по-дружески произнес:

- Григорий Иванович Выготский. Пожалуй, что военный. Армейскую службу закончил в звании полковника, после чего был повышен до Большого начальника. Эмпат первой категории. Кто такой эмпат и что он может, я расскажу вам немного позже. Прежде давайте спустимся в подземную часть этого прекрасного, реквизированного у гестапо здания. В смысле, в 1946 году реквизированного. При передаче Кёнигсберга. И я, знаете ли, чувствую себя виноватым. Да, представьте себе, большим начальникам совесть не ампутируют.

- Ладно, хватит увиливать, - шагнув в сторону двери, полковник сделал пригласительный жест. - Мне пришлось потревожить смертный сон вашего деда, - произнёс он, поспешив добавить. - Временно, исключительно временно. Его останки ждут нас внизу. Я хочу вам их показать. Не то что бы это так уж необходимо… Видите ли, предпочитаю разбавлять разговоры действием. Хотя в нашем случае правильнее сказать демонстрацией.

Осмыслив сказанное, Герман особо не удивился. Чего-то подобного он ожидал. Да и случившегося разговора ожидал, пожалуй, тоже.

Откровенно говоря, с момента получения тетради им начало овладевать некое любопытство. Но не в коем случае не мальчишеское. То было ощущение, что он вот-вот узнает тайну. Ту, которую знал уже много лет, но в которую до сих пор не позволял себе поверить.

***

Выложенное былым кафелем помещение минус третьего этажа было небольшим и просторным одновременно. Небольшим его делали габариты. Этакая подземная коробка с гранью стены около пяти метров и высотой потолка чуть более двух.

Простор же рождался из пустоты. Из вещей здесь имелись лишь размазанный по потолку светильник, пара медицинских шкафов у стены и большой металлический стол. Оставшееся пространство занимала стерилизованная пустота.

На столе находилось главное.

Жёлто-серые человеческие кости резко резонировали с гладкой поверхностью из нержавеющей стали. В ярком свете холодных ламп они странным образом олицетворяли жизнь. В противовес им, блестящая металлическая поверхность казалась чем-то противоестественным, инородным.

Растерянно оглядев лишённые плоти человеческие останки, Герман пришёл к выводу, что разложены они знающей рукой. Кости не были каким-либо образом скреплены, однако, располагались в верном порядке: косточка к косточке, ребро к ребру, позвонок к позвонку.

Чуть ранее, по пути в подземную часть здания, он задался вопросом, а что, собственно, ему положено испытать, узрев родственный прах? На ум приходили возмущение и положенная делам загробным сдержанная печаль. На деле же, увиденное породило чувство острого несоответствия.

Всё это не могло быть его дедом. Точнее не так, оно не было его дедом. Не в том смысле, что кости эти принадлежали кому-то другому. Скорее тело, особенно тело мёртвое, не есть первичный атрибут личности. Стоя перед столом, Герман осознавал ясно: в находившейся в его портфеле тетради деда куда больше, чем в этих, поеденных временем посеревших костях.

- Что-то подобное я чувствовал, когда хоронил старшего сына, - пробормотал стоявший рядом полковник.

- Что, простите, - вынырнул из лёгкой прострации Герман.

- Простите, лишнее сказал, - нахмурился Выготский. – Но уж больно у вас эмоция «плотная» была. Подобные эмоции – чистые и насыщенные, порой срабатывают как «портал во времени». В смысле, как бы переносят тебя в прошлые события, во время которых ты нечто схожее переживал.

- Как я говорил ранее, - продолжил полковник, - я – эмпат первой категории. Если кратко и в целом, Эмпатами называют людей, способных чувствовать чужие эмоции. Способность нередкая и, так или иначе, у большинства людей проявленная. Скорее даже, у всех проявленная, ведь полное отсутствие эмпатии есть ни что иное как патология. При всем этом, встречаются люди, воспринимающие чужие эмоции особенно хорошо. Если такого человека должным образом подготовить, получится эмпат четвертой категории.

- Но вы, как я понимаю, куда более серьёзный специалист? - произнёс Герман главным образом для того, чтобы что-то произнести.

Ему резко расхотелось разглядывать разложенные на столе кости. Покрутив головой, он вознамерился зацепить взгляд за что-то иное. Этим иным был выбран закреплённый на потолке плоский люминесцентный светильник.

- Совсем немного времени. Я не буду мучить вас долго, - произнёс наблюдающий за Германом полковник. – Но прежде отвечу на ваш частично не заданный вопрос. Эмпат третьей категории способен не только чувствовать, но и транслировать эмоции. Я подобное конечно же умею, но крайне не люблю делать. Для меня это словно отдавать часть себя. Впрочем, некоторым специалистам такая трансляция даётся легко, особенно женщинам. Но и среди мужчин встречаются умельцы. Небезызвестный русскому человеку Адольф Алаизович, например, исключительно хорошо работал по толпе. Немцы оценили. До сих пор вспоминают.

В свою очередь эмпат второй категории, - продолжал Выготский, - способен ясно чувствовать следы присутствия. С вами такого не бывало, что заходишь в какое-то место и смутно, но тут же довольно ясно, чувствуешь, что здесь недавно побывал знакомый человек? Ну или просто кто-то был и не так давно ушёл? Или же вот хороший пример. Жильё - обжитое и необжитое. Это, впрочем, почти любой чувствует. Что же касается первой категории, то вот тут уже без пяти минут мистика. Но именно, что без пяти минут. Эмпат первой категории способен считывать информацию с вещей. Или с мест. Информация, конечно, разная бывает. Так сказать, от эмоционального фона зависит, но порой очень выручает. Например, можно понять, что чувствовал человек, державший в руках тот или иной предмет. Скажем, важный государственный документ. А вот, кстати, близкий вам пример. Пост в интернете. Я вот без всякого софта могу понять человек его написал или нет. Хотя и этот момент в каком-то смысле «народный». Многие люди машину с ходу вычисляют. Она вроде и со смыслом пишет, а текст пустой, без души.

Есть, кстати, ещё один вид эмпатов, - сделав небольшую пузу, произнёс полковник. – В нашей внутренней классификации они проходят как «вне категории». Очень редкие специалисты. Вот у кого настоящий ДАР. Правда я не уверен, что они ему хоть сколько-то рады… - многозначительно завершил дородный мужчина.

В голове Германа словно лампочка зажглась. Даже странно, что он не подумал об этом раньше. Ему, получается, уже рассказывали про одного эмпата. И именно такого - богом одарённого и в категории не влезающего.

- Вы слышали ЭТУ историю? – с интересом поинтересовался он у полковника.

Секунд пять Выготский смотрел на него молча. И очень внимательно.

- Нет, - покачал головой он. – Более того, я не знаю, о какой истории идёт речь. Хотя догадываюсь, конечно, что уж душой кривить. Да и дедушка ваш, - кивнул он на стол, - оставил некоторые намёки. Что же касается личности протестантского священника Рихарда Золе, которого вы, вероятно, сейчас вспомнили, кое-что нам известно. Из документов. Как трофейных, вывезенных из Германии после войны, так и из полученных относительно недавно… - интонацией намекнув, что просить подробности бесполезно, сообщил полковник.

Не дав Герману задать следующий вопрос, он попросил:

- Подойдите сюда.

Обойдя стол, Герман оказался рядом с местом, где на холодном металле лежал человеческий череп. Сместившись, мужчина увидел ранее от взгляда скрытое. На затылочной кости черепа имелась довольно большая, сантиметров семи металлическая заплатка из похожего на платину блестящего металла.

О заплатке он конечно же знал, но всегда думал, что сделана она из нержавеющей стали. Вот как этот стол, например.

На вторую странность напрашивалось исполнение. Глупо судить, не будучи специалистом, но возникало ощущение, что заплатка вставлена в кость удивительно аккуратно. Скорее даже, изумительно аккуратно. Несмотря на проведённое в земле время, между металлом и костью не возникло каких-либо зазоров. Да и в целом всё выглядело так, словно металл в кость не вставили, а залили.

- Не люблю касаться человеческих останков, особенно костей, - признался полковник. – Представьте себе, подавляющее большинство людей не в восторге от собственной смерти. Однако, с вашим дедом всё не так. От того, что лежит перед нами, исходит аура завершённости и спокойствия. Что-то подобное мне приходилось ощущать разве что от мощей православных святых. Будь я менее дисциплинированным человеком, не удержался бы умыкнуть косточку, - пошутил он.

- Есть что-то, что мне необходимо знать? – сухо поинтересовался не расположенный к шуткам Герман.

На него как-то сразу, разом, навалилась усталость. Похоже сказывалась смена климата и перелёт. А ещё возраст.

- Вам не показалось, заплатка действительно сделана из платины, - став серьёзным, продемонстрировал свои способности полковник. – Ничего исключительно странного в этом, однако, нет. Платина материал для подобных задач вполне подходящий. Правда в этом конкретном случае металл молекулярно чистый, с нулевым содержанием примесей, но это ладно, с кем не бывает. Проблема наша в другом, а именно в том, что этой заплатки НЕТ.

- Что значит «нет»? – наградив собеседника недоумённым взглядом, уточнил Герман.

- С точки зрения эмпата, у любого материального предмета есть аура, - изобразив на своём лице «я предельно серьёзен», принялся объяснять полковник. – Может не быть информации, но аура есть всегда. Даже у куска земли или у валяющейся в лесу палки. Несмотря на это, для меня, как эмпата, данного куска металла не существует. Материя есть, ауры нет. Как бы сказать… М-м-м, это очень трудно объяснить неспециалисту. Представьте себе, что все предметы вокруг вас знакомые, если не сказать, родные. А ещё все они друг с другом связаны. И даже те, которые сами по себе, так или иначе связаны с нашей Землёй. И вдруг вам дают в руки нечто доставленное из другой галактики. Вы это в руки берёте и понимаете, что оно другое – чуждое и инородное. Но вот здесь, - кивнул он на череп, - всё куда замороченнее. Когда я этот кусочек платины ощупываю, то словно ощущаю осязаемую галлюцинацию. Этакий «провал» в реальности.

- Вы хотите сказать, что та история?.. - растерялся Герман.

- Я ничего не хочу сказать, - оживился полковник. - По крайней мере, об упомянутой вами истории, - уточнил он. - Однако, я очень хочу её услышать. И это ни в коем случае не приказ или требование. Считайте это неким баш на баш. Более того, если вы мне откажете, это не возымеет для вас каких-либо последствий, - включив уже знакомую Герману дружественность, заявил он.

- Да я в принципе не против, - на секунду зажмурившись, как жмурятся, пожалуй, от сильной мигрени, пробормотал Герман. – Давно хотелось поделиться. Но в всё думал глупо оно как-то. Сказочно, что ли.

- Прекрасно вас понимаю, - взяв Германа под локоть, полковник мягко, но настойчиво повёл его к дверям. – Солидный человек, серьёзная должность и тут такое рассказывает, - направляя собеседника, непринуждённо болтал он. - У меня вот, представьте себе, в запасе имеется парочка призанятнейших историй, а не рассказать. И ладно бы секретность, не в ней дело. Дело в засмеют. Скажут, на пенсию тебе пора, старый. Так что нам глупых историй не положено. Так ведь? - подведя Германа к дверям лифтовой, риторически поинтересовался полковник.

Мельком посмотрев на часы, время было вечернее, но не позднее, он нажал кнопку вызова лифта.

Герман пространно кивнул. Усталость, вполне терпимая минуту назад, резко потяжелела, обрела власть. Очень может быть, что там, в глубине его подсознания, заворочались незыблемые ранее пласты. На уровень сознания это не выходило, но вот на теле сказывалось.

Выготский, судя по всему, состояние собеседника чувствовал. Непринуждённо болтая, он параллельно обдумывал что-то своё.

– Зато никто не запрещает нам истории лирические, - тарахтел он. - Как вы относитесь к лирике? Вечером, у воды, в приятной обстановке? Вот и я положительно. А ещё чашечка хорошего кофе с коньячком. Вам здоровье позволяет? Мне вот нет. Доктора, злодеи, кофе запретили. Приходится пить коньяк без него. Ну ничего, компенсируем обстановкой. Тут как раз, недалеко, есть одно подходящее местечко.

Тем временем Герман как бы выпал из реальности. Окружающий мир перестал его волновать настолько, насколько позволяла текущая обстановка. А она позволяла, так как к чему-либо конкретному в общем-то не обязывала.

Замолкнув, Выготский внимательно посмотрел на московского гостя. Что-то решив про себя, он сам себе кивнул и, предварительно выпустив из лифта нагруженного ящиками грузового робота, завёл Германа в распахнутые двери.

Менее чем через пять минут с территории внутренней стоянки выехала непримечательная легковая машина. Нырнув в проспект, она быстро затерялась в потоке, через какое-то время объявившись в другом, куда менее официальном месте.

***

Герман не любил кофе, но конкретно сейчас от чашки в его руке исходил столь восхитительный аромат, что напитку можно было простить неприятную кофейную горечь. И он простил, хотя и морщился, попивая.

Сидящий напротив полковник кофейных терзаний гостя не замечал, умело предаваясь радостям гастрономии. Ловко уложив в рот кусочек парной телятины, он закинул следом половинку небольшого помидора, прожевал, проглотил, набулькал в рюмку из пузатой бутылки, после чего лихо опрокинул налитое внутрь.

Пил Григорий Иванович Выготский расчётливо и с душой. Опрокинутая рюмка была не первой и даже не пятой, однако, полулитровая бутылка опустела едва ли на треть. При этом выпитое отражалось на поведении полковника от слова никак.

Выпив, он взялся за миску с салатом. Стало ясно как божий день, салат этот вечер не переживёт.

Герману есть не хотелось. Чашка кофе в его руке была по счёту второй. Первую он прикончил за компанию с сырным пирожным. Таким же несладким и гадким на вкус, но полностью реабилитировавшимся ну просто замечательным послевкусием.

Что-либо обсуждать или рассказывать не хотелось. Хотелось просто сидеть, потягивать кофе и наблюдать как планомерно пустеет бутылка семилетнего армянского коньяка.

Полковник похоже настроение собеседника чувствовал, отчего с показательным удовольствием отдавался трапезе.

Отхлебнув из чашки, Герман попытался осмыслить место, в которое его привезли.

Человек данное заведение создавший либо точно знал, чего он хочет, либо же весьма смело рискнул. Ресторан, а это был, пожалуй, именно ресторан, представлял собой стеклянную коробку, установленную на множество железных свай. В отличие от потолка и стен, пол стеклянным не был, что не спасало от ощущения некоторой подвешенности. Сидя за столиком у прозрачной стены, Герман высоту чувствовал и не сказать, что она его умиляла.

Под рестораном рос камыш. Много камыша, полотно которого метров через сто упиралось в лениво колыхавшийся стылой водой залив.

За то время пока Герман и полковник устроились и сделали заказ, окончательно стемнело. Стоило темноте наступить, как зажглись установленные в камыше фонари. Яркими линиями они устремлялись к заливу, вклиниваясь в водную гладь. Картина выходила неотмирная, но именно благодаря ей сам ресторан начал ощущаться удивительно уютным. Дополняла уют кухня – вкусная и по московским меркам недорогая.

Закончив с телятиной и утерев салфеткой рот, полковник заговорил:

- Немцы, прежде чем их выперли из Калининграда окончательно, утверждали, что, чтобы не сгнить от балтийской сырости, необходимо есть сало с луком и запивать их водкой. Но как по мне, лучше пить водку и закусывать её салом с луком.

- А разница? – с улыбкой поинтересовался Герман.

Ему похорошело, но не столько от кофе, сколько от местной атмосферы и тепла. Усталость отступила, настроение не то, чтобы улучшилось, но как-то выровнялось, что ли.

- Выслушай совет врага и сделай всё наоборот! – деловито подняв палец вверх, заявил Выготский.

Было, впрочем, понятно, что он не до конца серьёзен.

- А как по мне, несчастные люди, эти немцы, - возразил Герман. – Я имею ввиду не вермахт, а обычных жителей восточной Пруссии. Согнали людей с родных мест, запихнули в грузовые вагоны и без права вернуться отправили в Германию. Сколько им позволялось взять с собой? Два чемодана на семью?

- Кто бы спорил, но только не я, - с сожалением посмотрев на бутылку, из которой убыло миллилитров двести, вздохнул полковник. – Однако, что на мой взгляд важно, году так в сорок первом они особо-то не были несчастными, эти обычные немцы. Им, немцам этим, были обещаны русские чернозёмы, на которых они будут помещиками, повелевающими «русишшвайн». Должен заметить, что особых возражений у немецкой нации данное предложение не вызвало. А ещё эти засранцы моего прадеда убили! – нарочито эмоционально завершил мужчина.

Впрочем, и здесь полковник отчасти шутил. Но лишь отчасти.

- А вы, что думаете по этому вопросу? – размыто поинтересовался у Германа Выготский.

- Я разделяю мнение своего университетского преподавателя, - пожал плечами Герман. - Сей учёный муж утверждал, что Европе ни в коем случае нельзя объединяться. Стоит ей стать единой, как она незамедлительно строит очередной Рейх с целью учинить «Дранг нах Остен».

- Хм, у вас и вашего преподавателя весьма однобокая трактовка данной исторической закономерности, - задумчиво прокомментировал Выготский. – Хотя, признаться, моя точка зрения не лучше. У неё, однако, имеется оправдание из разряда «оно всё объясняет». К тому же, как хорошему эмпату, мне положено иметь что-то подобное. Так вот, я думаю, что дело в земле. В смысле в территории, на которой народ или народы живут. Мы в России обречены строить «Рим». Первый, третий или пятый, не важно. Важен результат – империя призванная объединять. Даже советский союз, начав в семнадцатом чёрте знает с чего, пришёл, по сути, к тому же «Риму». Ну да, получилось криво, отчего и развалилось. Наши же соседи по материку обречены строить упомянутый вами «Рейх». Задача рейха – завоёвывать. То есть тоже объединять, но куда более грубыми методами. И заметьте, я не говорю сейчас, что второе плохо, а первое хорошо или наоборот. Мысль моя в том, что и мы, и они – заложники программ, которые до конца не понимаем, если вообще признаём.

Отвлекая от разговора, к столу подошёл стилизованный под официанта человекообразный кибер. Среди обслуживающего персонала он такой имелся один. Вероятнее всего владельцы банально следовали мейнстриму, по которому любое приличное заведение обязано иметь в персонале хотя бы одного робота. Впрочем, всё большее число людей предпочитали электронную обслугу человеческой.

- Чайник с зелёным чаем, пожалуйста. Изумрудную долину, - коротко бросил киберу полковник.

Услужливо поклонившись, робот удалился.

- Никак не могу к ним привыкнуть, - пожаловался собеседнику Герман. – Как-то они слишком резко среди нас появились. Вот не было их, а вот они везде.

- Странно слышать от вас подобное, - слегка удивился полковник. – Вы, можно сказать, отец главного отечественного ИИ, - произнёс он, добавив: - А вы, кстати, своего детища не побаиваетесь?

- Я побаиваюсь его отсутствия, - кисло улыбнулся Герман. – Вспомните, что творилось в конце двадцатых годов. Подделывалось всё, что можно было подделать. А армия «мамкиных хакеров»? Которые не то, что программировать не умели, они таблицу умножения не знали. Нет, без «Эгиды» мы бы пропали. Да и я сейчас про другое. У меня есть ощущение, что роботов в нашу жизнь не внедрили, а «вынули из рукава».

Полковник с тоской взглянул на початую бутылку, после чего с интересом посмотрел на собеседника.

- Вообще-то, это вы мне должны рассказывать, что в какой-то момент оно стало возможным, по причине того, что стало возможным, - заметил он. - Ну, в смысле, процессоры достигли нужной вычислительной мощности, компонентная база необходимых размеров, а аккумуляторы достаточной ёмкости. А после с умным видом добавить, что виноваты во всём компьютерные игры с их шейдерами и видеокартами, которые идеально подошли для обучения нейронок.

- А вы, Григорий Иванович, - с хитринкой посмотрел на полковника Герман, - должны были как бы между делом заметить, что последнюю войну непонятно за что воевали, но, как-то так получилось, что все месторождения редкоземельных металлов на планете оказались в руках весьма малого круга игроков. Ну а после массово появились киберы, которые всем нужны и которые, так, между делом, денег стоят.

- Вы ещё не купили себе новую модель РХ17. У неё на 35% улучшена поведенческая модель! – спародировав голос из рекламы, добавил полковник.

- Ну так что? – улыбнулся Герман. – Миром правит Великая ложа или Великая лажа? – как бы невзначай спросил он у Выготского.

- А вы не пробовали задавать этот вопрос «Эгиде»? – спросил тот.

- Пробовал, - признался Герман.

- Да, и что ответила? – с искреннем интересом спросил полковник.

- А что может ответить на подобный вопрос ИИ? –вздохнул Герман. – Ровно то, что отвечает сообразительный студент, вытянувший билет по которому ни черта не знает. Ну так всё же? – многозначительно посмотрел он на собеседника.

Выготский посмотрел на бутылку особенно тоскливо. Страдальчески вздохнув, он накапал себе на два пальца, выпил.

- Миром правят люди, это точно, - заговорил он. - Но мне порой кажется, что совсем не точно, что миром правит Господь бог. Вот только мы, обезьяны тупые, никак не можем взять в толк, что ему от нас надо. Ну или не хотим брать в толк… - сделав паузу, многозначительно добавил он.

В этот момент вернулся кибер-официант. Подойдя, он поставил на стол фарфоровый чайник и чашки, ловко и быстро перетасовал тарелки, собрал грязную посуду, после чего удалился.

Наблюдательный Герман видел, что умная железяка была готова подать чай и раньше, но терпеливо ждала, видя, точнее фиксируя, что клиенты заняты беседой и что вот прямо сейчас их лучше не отвлекать.

Ну да, ну да, последние модели вообще много чего фиксируют. Пожалуй даже, слишком много.

Возникшую мысль он предпочёл не додумывать, так как прекрасно знал, куда и зачем зафиксированное отправляется.

- Время уходит, а мы разговариваем не о том, - оглядевшись по сторонам, обратился к полковнику Герман. – Признайтесь, заведение под контролем? – решил всё же спросить он.

Прочие посетители в зале имелись, однако, их было немного и сидели они достаточно далеко. Параллельно использовался простейший фокус с так называемым звуковым отсечением. Из множества узко фокусных колонок под потолком лилась приятная фоновая музыка. При этом направлены колонки были так, что за их столиком музыку было почти не слышно, зато остальные слышали её настолько, чтобы не слышать того, что слышать им не положено.

- А вот и не отгадали, - хмыкнул Выготский. – Заведение частное, хотя, не буду душой кривить, пожелания РКГБ здесь учитывают. Просто в будние дни здесь безлюдно, ну и я, конечно же, забронировал соседние столики. А ещё мне здесь нравиться. В последнее время частенько приходиться ездить в сторону Мамоново. Это такой городок, там, - пространно махнул он рукой. - Правда езжу я не в него, а сворачиваю, не доезжая. Имеется в той стороне занятный туристический объект.

- Место религиозного поклонения прусов, я полагаю? – уточнил Герман.

- Ваш дед вам и об этом рассказывал? – приподнял брови полковник.

- Только ли мне? – в очередной раз засомневался Герман.

- Только, только, - уверенно закивал Выготский. – Видите ли, когда вашего деда в первый раз допрашивали, он ничего не помнил. После, через много лет, он сам вышел на людей из КГБ, изложив общий костяк истории. По его словам, воспоминания о произошедшем возвращались к нему постепенно. Кое-что в конторе о тех исследованиях нацистов знали, отчего в сумасшедшего вашего деда рядить не стали, но, так как рассказал он немного и без особых подробностей, особого интереса не проявили. Выслушали, зафиксировали и попросили явиться в случае появления дополнительной информации. Ну а после всё развалилось. КГБ не стало. Сменившая её организация имела другие приоритеты. Да и ваш дед, как я подозреваю, желанием сотрудничать с новой структурой не горел. Сейчас же многое изменилось. Пришли новые люди, по-новому относящиеся к работе… - опустив конкретику, закрыл тему полковник.

- Как в ваши руки попала тетрадь? – задал Герман интересующий его вопрос.

- За несколько дней до своей смерти, ваш дед сам собрал и отправил в архив все касающиеся дела материалы. Среди них имелось упоминание, что он рассказал вам полную версию истории.

- Тогда почему меня вызвали только сейчас? – задал Герман вопрос, которому полагалось звучать «Как давно вы нашли объект?»

Полковник его конечно же понял.

- Я отношусь к подобным вещам без суеты, - заявил он. - К разной чертовщине, простите за простое слово, только так и надо относиться. А ещё не забывать о весомой доле скептицизма. Знаете почему? Как ни странно, но разного рода паранормальщина до обидного бесполезна. Поверьте, это не голословное утверждение: я курирую данное направление не первый год. При всех внешних «О боже мой», реальной пользы для государства - дырка от бублика. Что, впрочем, не повод в вопросе не разобраться. Вот я и решил, что да, пора разбираться.

- А можно будет посмотреть на объект? – со слабой надеждой спросил Герман, поспешив добавить: – Хочу увидеть место, столь сильно повлиявшее на судьбу деда.

- А смысл? – скептически скривился полковник. – Ах да, вы же не знаете, - вздохнул он, - Как мне известно, после той – первой «удачной» экспедиции, нацисты предприняли ещё две. Никто из участников не вернулся. От том, что ваш дед остался жив, они конечно же не знали. Короче, они заморозили проект. Когда же к Кёнигсбергу подошла красная армия, всё взорвали и затопили. Не буду скрывать, мы осушили и частично восстановили объект. Но на текущий момент ничего там не работает и работать не может. Я же не более чем восстанавливаю общую картину. Но, как я и обещал, баш на баш. С вас история, с меня занимательная экскурсия.

Кивнув, Герман налил себе чая. Как и всегда, после кофе ему хотелось пить.

Отхлебнув ароматного напитка, он посмотрел в окно. Отчего-то ему показалось, что фонари над камышом не освещают, а лишь локально разгоняют вязкую упрямую темноту.

Приглядевшись, он сообразил, что так оно в общем-то и есть. Незаметно и как-то удивительно быстро, окружающий мир поглотил пришедший с залива туман.

Ждать более не хотелось. Разговаривать на отвлечённые темы тоже.

- Учтите, дед рассказывал обо всём с позиции стороннего наблюдателя. Он словно читал мне книгу, посвящённую событию в целом и отдельным героям в частности. В том числе по этой причине я до последнего относился к его истории с весомой, как вы выразились, долей скептицизма, - произнеся это, мужчина вопросительно посмотрел на полковника.

Тот утвердительно кивнул, мол, понимаю.

Сделав ещё один глоток чая, Герман поставил чашку на стол. Вздохнул. Заговорил.

- В общем, начиналось всё так…

Глава 2: Ключ от бездны

Вальтер Зиверс, штандартенфюрер девятого управления имперской безопасности, покинул уютный натопленный вагон. Выйдя на перрон, он как бы окунулся в ощущение, что вот так, в один единственный шаг, переместился из Берлина в Кёнигсберг.

«Да так оно наверное и есть», - вдохнув стылого вокзального воздуха, с раздражением подумал Вальтер.

Образно, а по ощущениям очень даже конкретно, паровоз пришвартовал к перрону кусочек старого доброго Берлина, который он только что покинул, не испытав по этому поводу ни малейшей радости.

Вальтер не любил восточную Пруссию. Если в тёплое время года он ещё находил в себе силы выносить эти земли, то в холодный период его раздражало здесь буквально всё. Давило небо – серое и низкое, угнетал воздух – плотный и влажный, изводили дожди – долгие и противные.

Увы, как сотруднику надзорного управления имперской безопасности, ему приходилось посещать Кёнигсберг регулярно. Формально девятое, секретное управление РСХА, являлось подразделением собственной безопасности и подчинялось лично Гитлеру. На деле же распоряжался им Борман, использовавший службу не столько для поддержания внутреннего порядка, сколько для разведки настроений и пресечения интриг в сторонних организациях.

Впрочем, не все командировки сотрудников «девятки» имели подобный характер. Порой фюреру требовалось понять положение дел на том или ином направлении, получив отчёт из уст проверенного человека. Нередко этим человеком становился он - Вальтер. Ко всему, в этот раз задание штандартенфюрер имел весьма необычное, но при этом конкретное, дающее надёжу на скорое его выполнение.

Покинув вагон, Вальтер бегло осмотрел себя на предмет разных недопустимых для немецкого офицера недоразумений. Чёрный форменный плащ, китель под ним, сапоги, фуражка, коричневый кожаный портфель выглядели идеально и поводов для беспокойства не давали.

Совершив данную, скорее ритуальную процедуру, штандартенфюрер огляделся.

Роттенфюрер СС Ганс Вебер обнаружился у ведущего в вокзал спуска. Спуск был широк и просторен, однако Ганс умудрялся преграждать его целиком. Прибывшая с берлинским поездом жиденькая масса переселенцев и гастарбайтеров упиралась в него словно в кирпичную стену. Сообразив, что пройти всё-таки можно, точнее дозволено, люд опасливо обтекал препятствие, спускаясь в вокзал. Оказавшись за спиной роттенфюрера, многие оглядывались, словно желая убедиться в реальности одетого в серо-зелёную шинель человека.

Где бы Ганс не появлялся, он немедленно приковывал к себе чужие взгляды. Не столько из-за своего высокого роста и крепчайшего телосложения, сколько из-за лица и волос. Лицо он имел угловатое, грубое, но одновременно с этим выразительное, волевое. Волосы его, что бы с ними не делали, как бы не стригли и не укладывали, неизменно превращались в размазанную по крепкому черепу тёмную лепёшку.

Не раз и не два, Вальтер, шутки ради, просил знакомых подобрать Гансу исторический аналог. В большинстве случаев на ум опрошенным приходил завершающий службу легат римского легиона – мрачный, матёрый и очень опасный.

И действительно, Ганс не очень-то походил на арийца. Темноволосый, кареглазый, смугловатый, он являлся почти полной противоположностью голубоглазого блондина Вальтера. Несмотря на это, даже самые бескомпромиссные церберы расовой гигиены предпочитали перечисленные недочёты не замечать. Главным образом потому, что одного взгляда на Ганса хватало, чтобы понять – перед тобой стопроцентный рафинированный немец.

Люди же довериться расовому чутью неспособные, довольно скоро узнавали, что данный человек - роттенфюрер охранного отделения девятого управления РСХА. И что копание в вопросах чистоты его крови дело бесперспективное. Ибо, расовая гигиена – это одно, а способности и полезность рейху – другое.

Заметив подчинённого, Вальтер направился к ведущей в вокзал лестнице. Не став ждать, когда начальник подойдёт, Ганс перекинул набок свой новенький штурмгевер, молча развернулся и начал спускаться вниз. Таким вот формальным образом, перекинувшись одним единственным взглядом, мужчины спустились в вокзал, без промедления его покинув.

Выйдя из вокзала на улицу, штандартенфюрер испытал новый прилив раздражения. Снаружи моросил дождь. Мелкий и невесомый, он покрывал мокрой плёнкой любую доступную ему поверхность. И что особенно раздражало, пять минут назад дождя не было. По крайней мере, Вальтер не наблюдал его из окна своего комфортабельного купе.

Ганса погодные страдания начальства волновали мало. Привлекая любопытные взгляды, он уверенно направился к припаркованному у края площади четырехдверному чёрному седану. Подойдя к задней двери машины, он открыл её, после чего снял и небрежно бросил на кожаное сиденье свою штурмовую винтовку. Избавившись от габаритного оружия, помощник, боевик и личный телохранитель Вальтера приглашающим изваянием застыл у машины.

Не став гадать, где прибывший на сутки раньше Ганс успел раздобыть шикарный 326 БМВ, Вальтер вышел из-под козырька вокзала. Подойдя к машине, он дёрнул мокрую ручку передней дверцы, устроившись на пассажирское место. Кое-как уместив себя за руль, Ганс завёл машину, вырулил на дорогу и, минув представительное здание Кёнигсбергского почтамта, выехал на ведущую из города трассу.

Говорить не хотелось, да и наверно не требовалось. Однако, один насущный вопрос всё-таки имелся.

- Пастора ещё не привезли? – убирая за отворот плаща документы, предъявленные на преграждающем выезд из города кордоне, обратился к подчинённому Вальтер.

- Прибудет на место в ближайшие часы, - низким с хрипотцой голосом, сообщил неразговорчивый по жизни Ганс.

Штандартенфюрер кивнул. Более вопросов у него не имелось.

***

Вагонная сцепка лязгнула, натянулась. Что-то под днищем вагона заскрежетало, напряглось. Далее грохнуло металлом – тяжело и страшно. Колёса заворочались, закрутились. Спящее на вонючем тряпье тело куда-то поползло, оставаясь при этом неподвижным.

От грохота пастор проснулся и тут же, абсолютно бесконтрольно, провалился в ДАР. Исчез деревянный вагон, не стало тащившего его поезда, пропала станция, которой всё одно полагалось остаться позади. Мир, такой устойчивый и незыблемый, разом перестал существовать.

Осталась одна лишь голая суть. Простая, конкретная, но тут же невыразимая в своей задумке и глубине. Суть напоминала океан, рядом с которым стоял жалкий ты – ногой и беспомощный. Всё что тебе доставалось, так это океанские брызги. Возжелать большего означало пропасть, раствориться.

Но тут же, суть была. И он знал её, эту бесполезную необъятную суть.

- О! Бог велик! Как бог велик! – забормотал представший перед вечностью пастор.

Подремывавший на верхнем ярусе ефрейтор недовольно свесился со своего неудобного ложа, придирчиво оглядев погрузившегося в мистический бред пленника. В неверном свете керосиновой лампы заросшее щетиной морщинистое лицо пастора имело вид болезненный, если не сказать смертный.

«Как бы не заболел чем?» - встревожился ефрейтор, вопросительно глянув на сидящего на стуле лейтенанта. Лейтенант взгляд почувствовал, но оторваться от чтения не пожалел. Сидя у борта вагона, он ловил на страницы свет, проникающий через особенно крупную щель. К его неудобству окна в наспех переоборудованном грузовом вагоне отсутствовали.

- Бог велик! Непостижим и безмерен замысел его! - бормотал раздавленный мистическим прозрением пастор.

Сейчас он знал всё. Знал о прошлом, настоящем и наиболее вероятном будущем. Но внимание - этот пронзающий завесу бестолковости луч, совершенно ему не подчинялось. Как итог, он знал всё, но не мог выделить из всего ничего.

Вдруг огромная необъятная суть вспыхнула, распалась, превратившись в множество ярких лучиков. Несколько причастных событию лучей осветили сознание, принеся хоть какой-то житейский толк.

Пастор стал знать, что верный военной дисциплине ефрейтор беспокоится о полученном приказе, по которому заключённого необходимо доставить целым и невредимым. Что означает: его необходимо доставить целым и невредимым! То-есть, в том числе здоровым. Что будет с заключённым после передачи, не волновало ефрейтора совершенно.

И тут же, он был хорошим парнем – этот простой гессенский солдат. Хорошим и наивным, как тысячи схожих парней, свято верящих горячим речам фюрера. Из-за веры этой, он не желал, да и не мог наверно, замечать возрастающие тяготы войны. В разбомблённых домах он зрел не потерявших кров сограждан, а мстительный оскал проклятых англичан. Для него не существовало растущих как на дрожжах кладбищ, не видел он потухших глаз отцов и матерей. И думать не думал, что почтенная фрау – мать троих дочерей, будет презирать соседку, плачущую по ночам от страха, что её единственного сына заберут на фронт.

Не обошло прозрение и читающего книгу лейтенанта. В отличии от простачка ефрейтора, лейтенант знал и понимал общее положение дел. Знал, что германия ввязалась в войну на два фронта, где каждый из противников равен, а то и превосходит её саму. Понимал, что ставка на предательство советского генералитета не оправдалась, а советский народ не стал выбирать между красным комиссаром и чёрным немцем. Загадочный русский мужик взял, да и выбрал Россию, за которую не жалея живота воевал. Чувствовал лейтенант, верно чувствовал, что мир с советами необходимо заключать вот прямо сейчас, ведь ещё немного, год или два, и заключать его будет не с кем и вовсе не по причине краха большевиков.

Паровоз, а вместе с ним и вагон, резко пересёк невидимую границу. Словно провалившись под лёд, пастор попал во власть видений - пугающих, неприятных, бредовых.

Перед ним простиралась кровавая земля. На ней уже пролилось очень много крови, а скоро, до обидного скоро, кровь обильно прольётся опять.

Из окровавленной земли к свинцовым небесам тянулись обугленные деревья. Голые и чёрные, они обречённо раскачивались под порывами немого ветра. А может и не от ветра качались сожжённые исполины, а от бесконечного отчаяния и тяжести бытия.

Но как бы не страшна была бредовая картина, пастор знал, перед ним – священная земля!

Хлюпая и разбрасывая отвратительные брызги, по кровавому болоту бежала женщина, прижимающая к груди маленького ребёнка. Она бежала к дубу – древнему, раскидистому, увенчанному короной из семи огромных ветвей.

И опять же, пастор знал, что дуб тот – великий дух. Секунду назад его ещё не было, секунду спустя его уже не будет, но тут же, он будет расти на этой земле всегда.

Рухнув у дерева, живого и вечного, женщина закричала, взмолилась, положила к корням ребёнка. Корни зашевелились, раздвинулись, поглотив и сокрыв невинное дитя.

Из сгоревшего леса выбежали преследователи-тевтонцы. Подбежав к женщине, они без промедления и разбора зарубили её длинными стальными мечами. На землю пролилась новая кровь. Кровь алая.

Узрев страшный акт, пастор поразился всей своей сущностью. Какая яростная вера, какая непоколебимая внутренняя правота исходила от этих незнающих сомнений палачей. Они слепо верили, что несут волю бога. И они несли волю бога!

Мыль эта ужаснула пастора, швырнув его в омут липкой сатанинской тьмы.

- Нет, нет, нет, бог велик! Светлы и чисты замыслы его! – ускоряясь, бормотал он.

Видение сменилось. Протухшей крови более не было, но был дуб, тот самый - священный, сверкающий изумрудным огнём. Большими острыми топорами его рубили крепкие угрюмые мужчины. Сталь впивалась в плотную древесину неохотно, необратимо. На землю летела белоснежная щепа неотличимо похожая на живую кость.

Костяные осколки падали на землю, прорастали, становясь виноградными лозами, тяжёлыми от сладких ягод. К лозам подходили крепкие румяные женщины с плетёными корзинами, собирали виноград, что сразу же превращался тучную золотую пшеницу. Мужчины, здоровые и весёлые, пили впитавшее золото хмельное пиво, отчего становились ещё здоровее и веселее.

Стойте, остановитесь! – кричал им пастор. – Всё связано и всё имеет свою цену! Следствие! Слышите? Ваши грехи - наследство, от которого потомки не смогут отказаться!

Но его не слышали, а может сам воздух не желал превращаться в слова.

Видение в очередной раз сменилось. Огромные толпы лишённых крова людей угрюмо брели на запад. На смену им приходили другие люди - растерянные, не знающие своей сути и корней. Постепенно они обживались, множились, напитывали своим прахом отвоёванные земли. Прах тот питал дремлющее в корнях семя.

Возникло предвкушение чего-то хорошего, правильного, естественного…

Лязг! Бум! – с той стороны сняли запоры, резко и громко распахнув двери вагона. В ограниченное пространство хлынул яркий полуденный свет.

Видение резко оборвалось. До сознания донеслись колкие отголоски злых выкриков и обрывки казённых фраз.

- Подъём! - пнув сапогом лежанку пастора, грубо объявил лейтенант. – Приехали, пункт прибытия - Хайлигенбайль, - для порядка добавил он.

***

На КПП авиаремонтного завода возникла непредвиденная заминка: охрана не желала пропускать чёрный седан на режимную территорию. Причина недоверия походила на второсортную байку, какие рассказывают, когда прочие, занимательные истории уже исчерпаны.

Из происходящего следовало, что охране накрутили хвост на предмет прибытия на завод особо важного CCовского чина, чуть ли не личного друга Гитлера. То-есть, Вальтера на объекте ждали. Но тут же, параллельно, был проведён строгий инструктаж на предмет проникновения на завод замаскированных диверсантов. Охрану настращали обращать внимание на любые странности и нестыковки, даже самые мелкие, и, при нахождении оных, первое, на территорию не пускать, второе, подозрительных лиц незамедлительно задержать.

Как следствие, Вальтер и Ганс оказались тактично задержаны. Тактичность обеспечивал старшина смены – прихрамывающий на левую ногу ветеран, списанный в ВОХР по причине ранения. Он всеми фибрами своей старшинской души чувствовал: пассажиры блестящего 326 БМВ настоящие, однако, пропустить не мог: машина имела гражданские номера, что тянуло на ту самую странность и нестыковку.

На вопрос Вальтера, где он, Ганс, раздобыл машину, подчинённый коротко произнёс:

- Взял у родственника…

Покопавшись в памяти, Вальтер вспомнил, что двоюродная сестра роттенфюрера - жена видного кёнигсбергского банкира из числа так называемых «условно-надёжных». В венах бедняги текла четверть еврейской крови, что допускалось, но сильно усложняло человеку жизнь. С другой стороны, сия неудобица делал Ганса исключительно ценным родственником. Пусть расово нечистых в РСХА не брали, но в вопросе выгораживания «нечистой» родни шли обычно навстречу.

Ожидая пока вопрос с допуском на завод решится, Вальтер прогуливался рядом с машиной, припаркованной у ворот КПП. Вооруженные винтовками охранники неуверенно мялись рядом: вид выхоленного высокопоставленного офицера, к тому же недовольного, вызывал у них нервный трепет.

На счёт недовольства охрана ошибалась. Несмотря на хмурый вид, в настроении штандартенфюрер пребывал хорошем. За время пути тучи рассеялись. С неба засветило тактичное весеннее солнце. Греть оно не грело, но вот уныние разгоняло отменно.

Наконец из сооружения КПП быстрым шагом вышли двое – полноватый взъерошенный мужчина в хорошо пошитом клетчатом костюме и поджарый крепкий старик в шинели вермахта. Выйдя на крытую бетонными плитами площадку, встречающие растерянно замерли, уставившись на проход, из которого только что вышли. Со стороны они походили на посетителей музея, потерявших экскурсовода.

Ожидаемый ими человек вышел спокойно, чинно. Одетый в форму офицера медслужбы, он нашёл взглядом машину, оценил прислонившегося к ней Ганса и, наконец, остановил свой цепкий взгляд на штандартенфюрере.

Изучающего Вальтера немолодого лысеющего мужчину с неприятным хмурым лицом звали Альберт Зеек. Являлся он, ни много ни мало, старшим магистром общества Туле.

До этого момента Вальтер сталкивался с Зееком дважды. Первый раз в союзе, в тридцать втором, когда влияние немцев на большевиков ещё было сильно. Тогда Туле пыталось выкупить у советов кое-какие реликвии, ранее принадлежавшие православной церкви. В том деле молодой сотрудник дипмиссии Вальтер выступал посредником. Хотя, вернее сказать, подставным лицом.

Вторая их встреча произошла в тридцать восьмом, в Берлине и была связана с довольно нестандартным делом. Некий пройдоха внезапно обнаружил в себе необъяснимые способности влиять на других людей, после чего начал неосмотрительно их применять. Вальтеру, которого в те времена его буйная, если так можно выразиться, карьера занесла в имперскую полицию, поручили тем делом заняться.

Преступника он разыскал довольно быстро, выяснив, что мистикой в том деле даже не пахнет. Всё оказалось банально, пусть и не безынтересно. Попавший под удар судьбы ловкач-журналист слетел с тормозов, начав по полной эксплуатировать свой незаурядный ум и лишённый костей язык.

Зеек объявился в процессе, представился (скорее для формы) врачом-психиатром, напомнил о совместной работе и изъявил желание с любопытным кадром пообщаться. А пообщавшись и разочаровавшись, исчез в неизвестном направлении.

То, что в Хайлигенбайле ему предстоит встретиться с Зееком в очередной раз, Вальтер узнал несколько дней назад. Тогда же его посвятили в истинный статус этого властного, жестокого и безусловно умного человека.

Тем временем вышедшие первыми комендант и начальник завода терпеливо пялились на магистра. Опознав Вальтера, тот коротко кивнул, мол да, всё верно.

Жест тянул на грубое нарушение конспирации. Впрочем, Зееку было видней. Как знал Вальтер, в Хайлигенбайле магистр работал под личиной профессора берлинского университета и заодно, что давало привилегии и отсекало ненужные вопросы, почётного члена общества Ананербе. В восточной Пруссии профессор якобы производил раскопки языческих капищ, ища подтверждения контактам прото-арийцев с населявшими эти земли языческими племенами. Тот случай, когда бредовая в общем-то версия являлась хорошей легендой.

Подтвердив личность прибывшего, Зеек обменялся с Вальтером неприветливым взглядом и молча исчез в дверях КПП.

Заминка с доступом разрешилась. Старик-комендант отдал энергичный приказ пропустить машину. Проявив начальственный акт, он, явно закосив под дурочку, по стойке смирно застыл у распахнутых ворот. Вальтер жест оценил, предположив, что именно комендант, а не начальник завода, в курсе некоторых «дополнительных» дел.

Внутренне хмыкнув, штандартенфюрер подумал:

«Как там в подобных случаях говорят русские? «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь»?

Пресекая попытку излиться горячими приветствиями, Ганс перехватил направляющегося к Вальтеру начальника завода. Нависнув над добычей, помощник принялся выяснять, куда им, собственно, необходимо подъехать. В свою очередь штандартенфюрер, демонстративно потеряв к происходящему интерес, вернулся на пассажирское сиденье.

Узнав, что, где и куда, Ганс затолкал себя за руль. Машина затарахтела, тронулась, готовясь сделать маленький, но важный шаг к намеченной цели.

***

Стол обрастал яствами размеренно, поэтапно. Первой была внесена пузатая эмалированная кастрюля. Несмотря на закрытую крышку, в просторном светлом кабинете магистра немедленно запахло куриным бульоном. Следующими появились тарелки, ложки и корзинка с нарезанным хлебом. Далее на стол вплыло блюдо с запечённым лососем - фаршированным и богато украшенным. Завершили застольный пейзаж миски с салатами, тарелки с мясной и сырной нарезкой и несколько винных бутылок тёмного стекла.

Избавившись от фуражки и кожаного плаща, Вальтер занял одно из гостевых кресел у стены. Происходящее, да и ситуация в целом, ему не нравились. Имелось в них что-то натянутое, неестественное, если не сказать, враждебное.

В отличие от начальства, Ганс не только не пожелал снять шинель, но и не посчитал нужным расстаться с каской и штурмгевером. Немым часовым роттенфюрер стоял у разделяющей окна перегородки. Держа оружие в руках, он холодно подглядывал то на выполняющую роль прислуги симпатичную полногрудую женщину в бежевом платье, то на застывшего у двери молодого человека в чёрных брюках и белоснежной рубашке. На поясе рубашечника-ассистента висела коричневая кожаная кобура, из которой предупредительно выглядывала рукоять автоматического пистолета.

Обременённый ожиданием, Вальтер принялся размышлять о формате отношений, установившихся на текущий момент между Туле и Рейхом. Ожидая магистра, он пытался сформулировать, чем лично ему в том формате не нравится.

Взять, скажем, дело, ради которого он сюда прибыл. На текущий момент доступ к объекту способному повлиять на судьбу германии имеют трое, а именно, сам магистр и два его ассистента. Также в курсе происходящего личная секретарша Зеека. Именно она накрывает на стол. Немногие прочие знают лишь о чём-то расплывчатом - очень секретном. О неких раскопках, к которым категорически нельзя подпускать неквалифицированных лиц.

Кто знал ещё? О реальной сути объекта, в смысле.

Понятное дело, знало высшее руководство общества Туле. Далее, в общих чертах, без конкретики и подробностей, знали чины в Ананербе. И чины не обязательно высшие. Вероятнее всего средние, способные обеспечить взаимодействие с вермахтом и частями CC. Должен же был кто-то сопутствующую инфраструктуру построить и наладить, зачистив после ненужных свидетелей в виде безвестных узников концлагерей.

Знал ли Гиммер?

Ну, что-то подобное ему и Гитлеру показывали. Не могли не показывать, иначе бы отношение было другое.

В общем, приходилось признать, на текущий момент старикам из Туле принадлежит монополия на чудеса. На настоящие чудеса, а не на разную генерируемую Ананербе бредологию вроде нумерологии, астрологии, тайных текстов и древних артефактов, поголовно поддельных.

Ладно, пойдём дальше. Почему они предоставили Гитлеру информацию по текущему объекту? Помпезно передали обтянутую чёрной кожей папку с описанием сути и фотографиями, тут же уверив, что объект, увы и ах, бесполезен для военных нужд рейха. Фюрер конечно же наживку заглотил. Увы, падок Адольф на мистику и чудеса. Благо хоть голову не потерял и для начала отправил проинспектировать объект его, Вальтера.

Нахмурившись, штандартенфюрер воспроизвёл в памяти излившийся из уст фюрера эмоциональный выплеск:

«Рейху нужна победа! Ради победы мы готовы на всё! И если для достижения победы необходимо спуститься в бездну, мы спустимся в бездну!»

«И всё-таки, чего именно Туле хочет от Рейха?» - вернулся к сути происходящего Вальтер.

В целом он имел ответ на этот вопрос. Общество хотело содействия и полномочий. Слабое место тайных организаций – замкнутость и секретность. Безусловно, эти их атрибуты развязывают руки и избавляют от ответственности. Но они же, несмотря на туманную пелену безграничного могущества, многократно занижают реальные возможности.

Спору нет, Гитлер и прочие властители рейха в обществе состоят. Почётными членами. Которых все эти магистры и великие посвящённые стараются держать подальше...

А от чего, собственно? От великих тайн? Или от ситуации, в которой сами они станут рейху не нужны. Или, точнее сказать, неинтересны.

Ясно одно, ради обретения недостающих полномочий воротилы общества сбросили Гитлеру ценную карту. Представили её как свежее открытие, пусть дураку понятно, освоение объекта началось ещё в тридцатых годах. Следовательно, во что-то они уткнулись. Пока не особо понятно во что именно, однако, недаром же, предоставив данные, они первым делом затребовали Рихарда Золе – обладающего экстрасенсорным восприятием протестантского священника.

«Они - «хвост ящерицы», - наконец сформулировал свою претензию Вальтер. – И если в природе ящерица отбрасывает хвост, то здесь, в случае проигрыша германии, «хвост» отбросит «ящерицу». Скормят пару кожаных папок Рузвельту и всем составом уползут в штаты», - недовольно подумал он.

Дверь кабинета распахнулась. Безучастный на вид Ганс напрягся, крепче сжав рукоять штурмовой винтовки.

Первым в помещение вошёл ещё один молодой человек в чёрных брюках и белой рубашке – копия первого, стоящего у двери. Следом шагнул высокий вихрастый лейтенант в форме вермахта. Войдя, он жадно втянул носом воздух, с вожделением посмотрев на накрытый стол. За лейтенантом ввели поседевшего морщинистого человека лет пятидесяти-пяти. В замусоленных штанах, в бесформенном шерстяном свитере и расстёгнутой куртке, заросший и неопрятный пленник производил впечатление загнанного и подавленного человека.

- Заключённый Рихард Золе доставлен из концентрационного лагеря Плашов! – найдя в себе силы оторвать взгляд от стола, громко обратился к штандартенфюреру лейтенант. Сделав шаг в сторону кресла, он протянул Вальтеру папку с сопроводительными документами. Штандартенфюрер поморщился. Обоняние его уловило запахи дерьма и дизтоплива. По пути сюда лейтенант умудрился вляпаться и в первое, и во второе.

Приняв папку, Вальтер потратил пару минут на изучение документов. Убедившись, что всё в порядке, он достал из прислонённого к креслу портфеля самопишущее перо, расписался в сопроводиловке и путевом листе, протянув последний лейтенанту.

- Благодарю за службу, отдыхайте, - произнёс, точнее приказал он, добавив: - Ганс…

Стоило здоровяку-роттенфюреру получить приказ, как всё в кабинете начало подчиняться его воле. Шагнув к пастору, он одним лишь этим движением отстранил от цели всех остальных. Положив ладонь на плечо заключённого, роттенфюрер прихватил от стола стул и, подведя пастора к окну, его на стул усадил, встав позади. При этом всем прочим как-то сразу стало казаться, что они здесь лишние.

Запоздало отдав Вальтеру воинское приветствие, лейтенант и его помощник поспешили из кабинета удалиться. Замявшиеся у двери ассистенты выглядели раздосадованными. Они явно планировали взять пастора под свой контроль.

Привлекая общее внимание, из дверного проёма раздался высокий скрипучий голос:

- Дитрих, Вольф, приведите пожалуйста нашего русского «друга».

Получив приказ, ассистенты из кабинета удалились.

В дверном проёме стоял собственной персоной Альберт Зеек. Стоял во всё том же мундире обер-штабсарцта медицинской службы. Вальтер не без сожаления признал, что форма магистру не только шла, но и, как говориться, на нём сидела.

- Анна, - обратился Зеек к застывшей у стола красавице-секретарше. – Спасибо вам за заботу, дальше мы сами, - растянул он свои бескровные губы в теплой улыбке.

«Он с ней спит», - без какого-либо интереса заключил про себя штандартенфюрер, у которого на такие моменты имелось чутьё.

Дождавшись пока секретарша покинет кабинет, магистр шагнул в помещение, плотно притворив за собой дверь. Демонстративно понюхав воздух, он обратился к сидящему на стуле пастору:

- Не могу понять, от вас пахнет несвежим бельём или же вы столь основательно пропитались славянским духом?

Наградив Зеека взглядом потухших глаз, пастор устало произнёс:

- Вы всё так же злословны, Альберт.

- Это называется быть колким на язык, - переведя фокус глаз на Ганса, поправил пастора магистр.

Повернувшись к Вальтеру, он попросил:

– Вы бы не могли попросить вашего подчинённого удалиться. Нам предстоит серьёзный разговор.

- Познакомьтесь, Ганс Вебер. Он будет сопровождать нас во время экспедиции. При нём можно говорить открыто, - выразил свою позицию Вальтер.

- Не доверяете мне значит? Понимаю… - задумчиво протянул Зеек. – Ну что же, прошу к столу. Все, я подозреваю, проголодались, - заявил он, выполнив руками пригласительный жест радушного хозяина. - Вполне возможно, это наш последний ужин в этом мире, - став серьёзным, добавил магистр. - И не висите вы над ним словно коршун над голубицей, - обратился он к Гансу, пояснив. – Наш бесценный гость абсолютно чужд насилию. Да и сопротивлению тоже, пожалуй, чужд. По крайней мере я сомневаюсь, что эти его качества изменились за последние пятнадцать лет.

- Вы знакомы? – поинтересовался Вальтер.

Жестом отдав указание Гансу, он поднялся с кресла. Получив немой приказ, Ганс схватил пастора за предплечье, заставил встать и, прихватив стул, усадил его за стол, так и оставшись стоять за спиной.

- Как же я мог не знать о таком ценном кадре, - обнажив в улыбке желтоватые зубы, начал отвечать Зеек. – В своё время мы приложили немало усилий, чтобы завлечь господина Рихарда в свои сплочённые ряды. Но, увы, святой отец предпочёл отдать свою верность конкурирующей структуре…, и вы бы сели, молодой человек, - обратился он к Гансу. – Уверяю, нет нужды висеть у него над душой. Мой уважаемый коллега господин Гёт уже достаточно поработал над готовностью святого отца сотрудничать.

Подняв глаза, которыми он до этого механически разглядывал скатерть, пастор наградил магистра осуждающим взглядом.

Поймав адресованный ему взгляд, Зеек сладостно-осуждающим голосом заявил:

- Вот только не надо выжимать из меня чувство вины. Не упрямься вы, не пришлось бы заморить столь большое количество народу.

Занявший место за столом штандартенфюрер посмотрел на магистра вопросительно. Не то чтобы ему было сильно интересно, скорее следовало проявить разумный интерес.

- Нет и ещё раз нет! – наигранно отрезал магистр. – Сначала еда, потом подробности. Этого лосося, между прочим, выловили сегодня утром. Чем быстрее попадает в печь речная рыба, тем она вкуснее. И сядьте же вы, наконец! – рявкнул он на Ганса.

Вальтер кивнул подчинённому ещё раз. Нехотя покинув свой пост, Ганс перекинул оружие набок и, прямо в шинели и со штурмовой винтовкой на боку, уселся на свободный стул. Стоило этому произойти, как магистр подошёл к столу и с напускным видом радушного хозяина начал ухаживать за присутствующими, разливая по тарелкам горячий суп.

На середине процесса роттенфюрер сдался. Встав и выйдя из-за стола, он подошёл к вешалке у двери, повесил на неё оружие, принявшись после снимать каску, шинель и подсумок с магазинами. За стол он вернулся без шинели и боекомплекта, но со штурмовой винтовкой на боку.

- Какой упрямый, - одобрительно пробормотал Зеек. – И вы ешьте, святой отец, ешьте, а то я прикажу убить кого-нибудь ещё. Возможность у меня имеется, на заводе работают военнопленные, - обратился он к безжизненно пялящемуся в стол пастору.

- Вы не посмеете, здесь не те порядки, - буркнул пастор, с надеждой посмотрев на Вальтера.

- Ну я же в том числе врач. Сделаю укольчик, - садясь за стол и беря в руку ложку, улыбнулся магистр.

Не сказать, что штандартенфюреру стало жалко святого отца. Всё-таки, как не крути, тот был предавшим рейх преступником. Скорее ему всё меньше и меньше нравился Зеек. Вальтер чувствовал, что несмотря на некоторую игривость тона, угрозы магистра серьёзны.

Повернувшись к пастору, он произнёс:

- Если вы обязуетесь беспрекословно следовать указаниям имперской канцелярии, интересы которой я здесь представляю, я прослежу за законностью происходящего. Если же нет, за вашу дальнейшую судьбу будет отвечать господин Зеек.

- Будто бы у меня есть выбор, - несмело отхлебнув бульона, пробормотал пастор. - Обещаю следовать вашим указаниям, случись им быть хоть каплю разумными, - зло посмотрев на магистра, ясно добавил он.

Вальтер заметил, что ложка в руке пастора мелко дрожит.

Решив, а может не захотев, данное наблюдение анализировать, штандартенфюрер взялся за суп. Из-за возросших тягот войны, вагон ресторан пропал из состава берлинского экспресса. Как следствие, суп пошёл исключительно хорошо.

Отвлекая от еды, дверь кабинета распахнулась. Суть и содержание очередного конвоя отличались, но не так чтобы очень. Первым в кабинет вошёл уже знакомый Вальтеру светловолосой ассистент профессора – крепкий молодой человек лет двадцати пяти. Следом ввели мужчину лет тридцати, может тридцати двух, со скованными кандалами руками. Замыкал второй ассистент – копия первого. Хотя не копия, конечно: схожесть рождали одинаковая одежда, возраст, комплекция и цвет волос.

Первое впечатление, произведённое пленником, можно было охарактеризовать как никакое. Темно-русый, голубоглазый, с правильным угрюмым лицом. Обычный в общем-то немец. То, что пленник русский, считывалось не столько по построению лица, сколько по его выражению. Да и то лишь потому, что до войны Вальтер не один год проработал в союзе.

В схожести наций, кстати, крылась некоторая проблема. Перед войной немецкая пропаганда хорошенько прополоскала мозги простых немецких парней, тысячами надёрганных рейхом из германской глубинки. Отлаженная Геббельсом машина с железной уверенностью утверждала, что воевать им придётся с раскосыми темноглазыми азиатами – жестокими и бескультурными. Когда же германские парни столкнулись в боях с такими же арийцами – светлокожими и голубоглазыми, имело место быть некоторое удивление. Вальтер даже слышал историю, как в самом начале войны, под Брестом, рядовые солдаты вермахта долго ощупывали русскому военнопленному голову, ища на ней рога. И очень удивлялись их полном отсутствию.

За первым впечатлением пришло осознание деталей. Пленник был одет в принятую в рядах красной армии гимнастёрку. Остальная одежда, а именно, серые брюки и пожелтевшая заношенная рубашка были гражданскими. А вот новенькие сапоги оказались военными, солдатскими. Но не советской, а германской армии. Видимо их выдали ему уже здесь.

И лишь после, переварив детали, Вальтер осознал, что видит перед собой мертвеца. Не в том смысле, что человек перед ним был ранен или смертельно болен. Ничего такого. Вид его, будь то осанка, выражение лица, движения – всё это несло ощущение полного отказа от надежд.

Не того отказа, который есть отчаяние и прекращение борьбы. Другого, противоположного.

Повидавший многое штандартенфюрер, видел на сколь многое толкает людей надежда. В надежде получить свободу, ему сдавали подельников, лишь увеличивая себе срок. В надежде сохранить жизнь – выдавали товарищей, чтобы днём позже разделить общую лужу крови. Надеясь на сочувствие и прощение, отказывались от гордости и чести, лишь умножая презрение к себе. В надежде улучшить благосостояние, предлагали тело и любовь, оставаясь ни с чем. Он видел, как надежда давала людям силы жить и действовать, но она же становилась их слабостью, мешающей адекватно оценить реальность.

У закованного в кандалы пленника надежды не было. Он от неё отказался, превратившись в человека, которому не о чем беспокоиться, и нечего терять.

И тут же, в пленном не наблюдалось чего-либо исключительного - сверхчеловеческого. Хмурый и подавленный, он угрюмо созерцал собравшихся за столом людей.

- Не хотите поздороваться с пятым членом нашей будущей экспедиции? – оторвался от еды Зеек. – У вас, как мне помнится, прекрасный русский, - заметил он.

- Зачем всё это? – нахмурившись, строго спросил штандартенфюрер.

Из полученных ранее данных он знал, что попытаться переместиться на следующий уровень могут лишь пятеро. Точнее, к этому выводу пришёл работающий с объектом магистр. Другой вопрос, что Зеек не понимал, как именно осуществить перемещение. Как полагал Вальтер, прояснить этот вопрос он надеялся при помощи эмпата – пастора. Но вот на кой чёрт ему понадобился военнопленный, было решительно непонятно.

- Как зачем? – показательно удивился магистр. – Вы же не хотите, чтобы в жертву принесли вашего замечательного подчинённого? – кивнул он на Ганса. – Да и святым отцом, несмотря на некоторые наши разногласия, я дорожу крайне, - добавил он.

- Какую-такую жертву? – опешил Вальтер.

Изобразив на лице сдержанное сомнение, магистр внёс разъяснения:

- Я, честно говоря, не уверен, что жертва понадобится. Мы уже пробовали, откровенно говоря, - признался он. - Однако, судя по имеющимся у нас данным, наши предшественники делали что-то подобное. Подробности я расскажу вам внутри. Так выйдет значительно проще.

- Ну хорошо, - не унимался Вальтер. – Кто этот человек и чем он заслужил подобную участь? – кивнул он на красноармейца.

Один из ассистентов магистра удерживал пленника за предплечье. Второй стоял чуть в стороне, готовый пресечь сопротивление.

Раздражённо поведя плечами, магистр сообщил:

- Обычный военнопленный. Был контужен, после чего взят в плен. Под Смоленском, кажется. Доставлен сюда по воздуху несколько дней назад.

- Зачем такие сложности? Не могли взять на эту роль какого-нибудь дезертира? – нахмурился Вальтер.

- Быть может… - теряя терпение, веско начал магистр, со значением замолкнув, - …этой ночью немецкая нация откроет доступ к чему-то великому, - продолжил он. - Тому, что изменит историю человечества и даст рейху невиданное ранее могущество. Нами свершится событие, что непросто войдёт в историю, оно станет историей. В подобных делах очень важен символизм, мой непосвящённый друг. Символы правят миром. Славянская кровь, что напитает корни германского могущества – предельно важный символ!

Заставив Вальтера вздрогнуть, громко звякнула о тарелку выроненная пастором ложка. Ганс в свою очередь остался к сказанному безразличен. Роттенфюрер преспокойно хлебал суп, враждебно поглядывая на ассистентов.

- Вы сумасшедший… – переварив услышанное, пробормотал Вальтер.

- Нет, это вы не разделяете идеалов рейха! - эмоционально взорвался Зеек. - Я настаивал, чтобы прислали человека из Ананербе. Но этот интриган Борман продавил вас. Вы не достояны звания офицера СС! – заявил он.

На языке штандартенфюрера закрутилась обидная колкость, на тему того, пародией на что упомянутое Ананербе является. Но он, однако, сдержался. Увы, в текущем деле у Зеека имелась реальная власть.

Пусть это и не в интересах магистра, но он вполне мог дать ему, Вальтеру, разворот. Правда тогда он потеряет пастора, но и в этом вопросе магистр имел возможность попытаться ситуацию переиграть.

- Вы забыли, Зеек, - очень спокойно заговорил Вальтер. - Я – лицо осуществляющее инспекцию. Мне не положено разделять каких-либо идеалов, если они мешают беспристрастному взгляду. Если же вас что-то во мне не устраивает, телеграфируйте в Берлин.

- Вы заматерели, Вальтер, - с неким сожалением произнёс магистр. – Знаете же прекрасно, чем чаще жалуешься, тем меньше стоишь, - успокоившись, заметил он, обратившись после к помощникам: - Усадите этого русского за стол, пусть поест со всеми. Это тоже своеобразный символизм, - пояснил он присутствующим, улыбнулся, добавил: - Да и что мы, звери какие-то, человека голодом морить?

Глава 3: Простое решение

Обширный подземный цех заполняли разнообразные станки – токарные, фрезерные, сверлильные и прочие, Вальтеру неизвестные.

Конкретно сейчас, цех пустовал. Дневная смена закончилась, а ночной на этот день назначено не было. Как следствие, станки бездействовали. В свете ярких ламп они казались живыми, дышащими, спящими. От них исходила почти живая потребность оказаться в темноте, исчезнуть, забыться.

Со стороны лестницы донеслось глухое шлёпанье множества шагов. Шаги звучали странно, неестественно. Настороженно прислушавшись, Вальтер сообразил, что подземные залы искажают звуки на особый лад, а тишина и пустота усиливают их.

Спустившись по лестнице, в подземный цех вошли четверо – Зеек, два его ассистента и пленный красноармеец. Закованного в кандалы русского никто не удерживал, однако, вооружённые пистолетами помощники магистра не спускали с него глаз.

- Вы, я вижу, времени не теряли, - подойдя, обратился к Вальтеру магистр. – Перевербовали мою агентуру? – кивнув на бледного от волнения старика-коменданта, пошутил он.

Сбор назначили на десять часов вечера. Вальтер, Ганс, пастор и взятый в оборот комендант, пришли на десять минут раньше положенного. Прийти заранее побудил роттенфюрер. Оказавшись в новом месте, Ганс предпочитал вдумчиво оглядеться.

Не утруждаясь словесным ответом, штандартенфюрер посмотрел на магистра требовательно и с осуждением. Мол, хватит пустых разговоров, пора действовать.

- Следуйте за мной, - пожал плечами Зеек, направившись после к проходу в стене.

Покинув основной зал, отряд прошёл непродолжительный коридор, оказавшись в ещё одном подземном зале. Просторный и хорошо освещённый, он значительно уступал в размерах покинутому цеху. Зал оказался складом, но не оперативным, а таким, на который сваливают разную редко нужную снедь. В одной из стен, между деревянными стеллажами, темнел очередной проход, с уходящими в темноту серыми ступенями.

Без каких-либо указаний или комментариев, старик-комендант взял со стеллажа у стены два лупоглазых электрических фонаря. Один из них он передал ассистенту магистра, другой включил сам. Получив свет, комендант начал спускаться по лестнице. Остальные двинулись следом. За лестницей обнаружилось ещё одно помещение, на этот раз почти миниатюрное, скорее даже расширение коридора, проход через который преграждали металлические двери, закрытые на висячий замок. Ещё один замок, куда менее представительный, был в металлические створки встроен.

На секунду замявшись, комендант передал фонарь магистру, после чего, зазвенев ключами, принялся отпирать замки. Справившись с этим, он распахнул створки, демонстративно замерев у стены.

Оценив озадаченный вид Вальтера, магистр поспешил разъяснить:

- Нас закроют. Там, дальше, есть телефон. Как вернёмся, позвоним на пост.

Выдав разъяснение, Зеек, светя перед собой, приглашающе направился дальше по коридору. Остальные двинулись следом, оставив коменданта, начавшего закрывать двери. В спину ударил их лязг – металлический и холодный.

Метров через десять коридор сузился, но не так чтобы очень. Идти по этому новому, более узкому коридору пришлось недолго. Метров двадцать до поворота и ещё примерно столько же после. Далее, рассекая тьму ярким лучом, магистр вывел остальных в очередной подземный зал. Звучно щёлкнув расположенным на стене у входа выключателем, он включил свет. Надобность в фонарях отпала.

Вальтер огляделся. В первую очередь его внимание привлекло необычное транспортное средство, напоминающее небольшой автомобиль без кузова. Довольно удивительной выглядела узость и длина транспортного средства. Полтора метра шириной, а вот длины в нём набиралось метров пять. А ещё удивило количество колёс, коих имелось целых восемь. В передней части странного автомобиля располагались четыре открытых сидения. Задняя же часть представляла собой грузовой кузов – вытянутый и довольно вместительный.

Приглядевшись, штандартенфюрер понял, что кузов примерно на треть заполнен габаритными свинцово-кислыми аккумуляторами. От аккумуляторов к щиту на стене тянулись толстые чёрные провода. Рядом с упомянутым щитом располагалась последняя достойная внимания деталь – закреплённый на стене телефонный аппарат.

В процессе осмотра электро-повозки возник резонный вопрос, каким образом данное чудо техники разворачивалось в столь тесном объёме. Подойдя к транспортному средству, Вальтер понял, что ответ прост. Кузов соединялся с пассажирской частью подвижной сцепкой, что придавало необходимую в текущих габаритах манёвренность.

Критично оглядев собравшихся, Зеек скомандовал:

- Я и штандартенфюрер садимся впереди. Пастор и «цербер германской нации» - второй ряд сидений. Дитрих, Вольф и наш русский друг располагаются в прицепе.

Ганс нахмурился и вопросительно посмотрел на начальника. Перспектива, что кто-то вооружённый будет находиться у него за спиной, роттенфюреру категорически не понравилась. С другой стороны, расстановка выглядела логичной. К тому же выполнялся полученный ранее приказ, ни в коем случае не выпускать пастора из виду.

- Как далеко ехать? – показывая, что его всё устраивает, поинтересовался Вальтер.

- Несколько километров, - расплывчато ответил магистр.

- С самого объекта имеется возможность подняться на поверхность? – наблюдая, как один из ассистентов отсоединяет от клемм аккумуляторов контактные зажимы, задал он следующий вопрос.

- Нет. Это единственный путь, - покачал головой Зеек. – Данный проход, - кивнул он на уходящий в темноту коридор, - оканчивается под заливом и в том числе служит для затопления объекта. Шлюзы, кстати, можно открыть в том числе отсюда, - кивнул он на силовой щит.

На Вальтера попытка магистра пощекотать чужие нервы впечатления не произвела. На невозмутимого по жизни Ганса тем более. А вот пастор явно занервничал, посмотрев на металлический ящик с неким уважением. В свою очередь не владеющий немецким языком военнопленный с угрюмым интересом рассматривал необычное транспортное средство.

Распределив места, расселись и погрузились, причём относительно удобно. Растащив по кузову тяжёлые аккумуляторы, те были соединены проводами с запасом длины, ассистенты усадили на них красноармейца, расположившись следом. Щёлкнув переключателем, Зеек зажёг закреплённую на передней части транспорта фару, пронзив световым лучом уходящий в темноту низкий бетонный коридор.

Включив свет, магистр передвинул выполняющий роль передачи рычаг. Получив питание, электродвигатель натужно потянул перегруженную конструкцию. Тронувшись, электро-повозка неохотно разогналась, набрала инерцию, после чего пошла легко и быстро. Умело подкручивая руль, Зеек повёл транспорт по низкому сырому коридору.

Ехали ровно. Лишь иногда, в местах, где уложенные на пол плиты были недостаточно хорошо подогнаны, транспорт дробно подскакивал на стыках.

Стоило электро-повозке достаточно разогнаться, как магистр включил вторую передачу. Исключая возможность нормально поговорить, в лицо ударил холодный подземный воздух. С какого-то момента фара начала выхватывать из темноты скопившиеся на полу лужи, на которые с мокрым шуршанием наезжали колёса. В какой-то момент луж стало настолько много, что пришлось снизить скорость, вернувшись на первую передачу. По левой стороне коридора, по специальному желобу, зажурчала вода, что периодически проваливалась в закрытые решёткой стоки.

- Весна, дренажная система не справляется, - сбавив ход, пожаловался Зеек.

- Зачем такие сложности? Почему было не сделать вход рядом с объектом? – задал Вальтер появившийся у него вопрос.

Вопрос не был праздным. Имелись все шансы, что следом сюда заявится лично фюрер. Штандартенфюрер попытался представить, насколько Гитлеру понравится поездка, в которой бетонный потолок полетит в десяти сантиметрах от его макушки. Здоровяку Гансу вон уже не нравилась. Расплывшись по сидению, он пару раз чуть было не чиркнул каской по потолку.

Периодически заглушаемый шорохом скопившейся на полу воды, Зеек принялся объяснять:

- Признаюсь, задумка использовать для транспортных нужд данный тоннель моя. Замечу, построен он вовсе не ради объекта. Первоначально тоннелем планировалось соединить подземную часть авиаремонтного завода с территорией аэродрома. Да он, собственно, и соединяет. В процессе строительства его решили продлить до залива. Как задел для будущих коммуникаций и возможность скрытой доставки к воде грузов и лиц. Что же до ответа на ваш вопрос? Над объектом находится место, востребованное местным населением в плане досуга. Так что неудобства с доступом сполна окупаются отсутствием заморочек с секретностью. Но вы ведь спрашиваете не об этом? – хитро улыбнулся Зеек. – Вам небось интересно, каким образом мы объект нашли?

- Меня больше интересует техническая часть, – сухо ответил Вальтер. - Например, откуда берётся питание? Я что-то не вижу проложенных силовых кабелей. Или они под полом? – спросил он.

- Нет, объект питается от подземной ГЭС, - не стал темнить Зеек. – Что же касается того, как мы его нашли… Не при строительстве тоннеля, как вы могли подумать. Сделаю намёк, наши успехи в этом направлении связаны с развитием аэрофотосъёмки. С её помощью удалось обнаружить кое-какие сопутствующие объекты. Ну а после – дело техники. Точнее, умения верно интерпретировать.

- Вы неожиданно откровенны, - произнёс Вальтер, попытавшись вложить в сказанное некоторый сарказм.

Вышло плохо.

- Не вижу смысла темнить, - ответил Зеек. – Подумайте сами, к проекту не будут привлекать лишних людей. И коли к нему привлекли вас, то вы на этом направлении вероятнее всего останетесь, со временем узнав все необходимые подробности.

Лужи на полу резко пропали, следом пропала текущая по выемке водоотвода вода. Стоило этому произойти, как магистр включил вторую передачу. Транспорт ускорился, стало не до разговоров.

Не успел штандартенфюрер заскучать, как на правой стене тоннеля появилась нанесённая на бетон белая полоса. Магистр сбросил скорость. Совсем скоро, с правой стороны, возникло уходящее под острым углом ответвление. Именно в него, следуя за белой полосой, и повернул транспорт.

Плавно завернув на девяносто градусов, тоннель выровнялся, после чего полого пошёл на понижение. К жужжанию мотора и ровному шелесту колёс, добавился непонятный шум. Не успел Вальтер сообразить, что под полом, по-видимому, обильно течёт вода, как электро-повозка, мягко затормозив, въехала в очередное подземное помещение.

Покинув кузов, ассистент магистра включил фонарь. Подойдя к стене, он нажал переключатель. В одном из металлических шкафов у стены громко клацнуло электромагнитное реле. Резко вспыхнув, от ярких лам на потолке полился свет. Стало светло. Пожалуй даже, слишком. К шуму воды под полом добавилось неприятное гудение электрического трансформатора в одном из шкафов. В углу потолка недовольно загудел качающий воздух вентилятор.

Спрыгнув на пол, Вальтер принялся изучать окружающую обстановку. Ничего особо интересного в помещении не имелось. Несколько электрических шкафов у правой стены. Бандура утопленного в бетонный пол массивного электрического насоса. Насос гудел тихо и для своих размеров как-то даже тактично. Чувствовалось, что отлажен он умелой рукой. Вдоль стен по полу вились соединяющие шкафы провода. Часть из них уходили за двойные металлические двери в одной из стен. Под полом, указывая на присутствие технического уровня, булькало и гудело.

- Ждать, - покинув транспорт, коротко приказал пастору Ганс.

Спрыгнув на бетонный пол, роттенфюрер обошёл электро-повозку и лишь после, кивком головы, позволил святому отцу покинуть транспорт.

Обнаружив поверхностное знакомство с неродным языком, ассистент магистра повелел сидящему в кузове военнопленному:

- Слезть из кузов!

Мрачно ухмыльнувшись кривому произношению, скованный по рукам красноармеец принялся из кузова вылезать. Наблюдающий за процессом Вальтер невольно испытал к пленнику определённое уважение: с момента их первой встречи, тот не проронил ни слова. При этом вёл он себя выверенно корректно, а именно, держался с показательным холодком, не перерастающим, однако, в демонстративное презрение.

Подойдя к железным дверям, Зеек достал из кармана кителя длинный штыревой ключ. Вставив его в скважину замка, он на ключ надавил и повернул. Щёлкнув, на общем фоне почти не слышно, замок открылся. Магистр распахнул створки. В помещении за дверьми уже горел свет. Поддавшись любопытству и предвкушению, штандартенфюрер подошёл к открывшемуся проходу.

- Немного разочаровывает, да? – шагнув в сторону, слегка насмешливо поинтересовался Зеек.

За дверьми находился относительно небольшой подземный зал с серыми бетонными стенами. Потолок его был вровень текущему, а вот пол располагался значительно ниже, где-то метра на два. Препятствием перепад глубины не являлся, так как вниз вела удобная металлическая лесенка. Ровно посреди зала, в двух метрах над полом, висела сетчатая корзина механического подъёмника. На поддерживающих потолок швеллерах был закреплен поднимающий и опускающий корзину передаточный механизм.

Кроме перечисленного, в углу зала сиротливо толпились четыре регулируемые стойки с закреплёнными на них блестящими дисками чуть менее метра диаметром. К стойкам вели хаотично сваленные на полу провода, но не настолько длинные чтобы превратиться в путаницу-мешанину.

Получив вопрос, Вальтер промолчал. Какого-либо разочарования в нём не имелось по причине отсутствия завышенных ожиданий.

- Для человека, который через несколько минут попадёт в другой мир, вы неожиданно спокойны, - прокомментировал молчание собеседника Зеек.

- Как я понял из предоставленных вами же отчётов, чего-то совсем уж невероятного мне увидеть не предстоит, - пожав плечами, прокомментировал сказанное штандартенфюрер. – За исключением самого явления, конечно, - посчитал нужным добавить он.

Плотно сжав губы в оценивающую гримасу, магистр с большим интересом посмотрел на Вальтера.

- Знать бы что я вижу перед собой - холодный немецкий разум или же стальные германские яйца, - ухмыльнувшись, пошутил он, после чего, как бы опомнившись, заявил: - Поторопимся! У нас не так много времени.

Повернувшись, магистр скомандовал:

- Дитрих, присмотри за пленником. Вольф, помоги установить резонаторы.

Отдав указания, Зеек спустился по лестнице и направился к стойкам. Без промедления к нему присоединился один из ассистентов. Вдвоём они принялись разносить стойки с дисками по залу. Как оказалось, они снимались с опорных треножников, после чего вставлялись в отверстия на полу. В итоговом своём положении, диски квадратом окружили пространство под корзиной-подъёмником, находясь примерно в метре от неё. Процесс расстановки занял от силы минуты две. Но, как выяснилось, он был лишь прелюдией к процессу тонкой настройки.

Закончив с расстановкой, ассистент вернулся в первый зал. Подойдя к одному из электрических шкафов, он открыл его, что-то внутри переключив.

О-о-о-о-х-х-х-х-м-м-м-м… - протяжно взвыли диски-резонаторы.

Звук они издавали нервирующий, потусторонний. Он одновременно походил на гулкий поток протягиваемого через духовую трубу воздуха и тут же, с другой стороны, на мантру, исполняемую слаженным хором восточных монахов.

Вальтер наблюдал за происходящим из первого помещения, стоя пред лестницей в проходе.

- Стоять! – раздался позади резкий окрик Ганса.

Штандартенфюрер обернулся. Привлечённый звуком, пастор подался было к проходу, но был грубо остановлен надзирающим за ним роттенфюрером.

- Пусть подойдёт, - разрешил штандартенфюрер.

Пастор несмело подошёл к распахнутым дверям, встав рядом с Вальтером. Замерев, он принялся жадно внимать происходящему в зале.

А происходило тем временем следующее. Подойдя к одному из дисков, магистр покрутил тумблеры на расположенной позади него коробочке. По-видимому, именно она рождала звук, передаваемый на круглую пластину-резонатор. Подстроив звучание, он направился ко второй штанге с диском, у которой завис. Сосредоточенно прислушиваясь, он крутил тумблер, то ли подбирая определённую частоту, то ли пытаясь попасть в унисон с соседними излучателями.

- Так ожидаемо… - пробормотал пастор.

На фоне гудения техники в первом зале и механического пения во втором, его было почти не слышно.

- Вы знаете, что они делают? – спросил Вальтер.

Из информации, которой штандартенфюрер располагал, пастор не должен был быть в курсе происходящего.

- Вызывают бесов, я полагаю, - грустно улыбнувшись, ответил пастор. – Но мы же люди просвещённые, образованные, так что подобный ответ вас вряд ли удовлетворит. Так ведь? – повернувшись к Вальтеру, произнёс он.

Не видя смысла скрывать суть происходящего: святой отец и так всё вот-вот увидит, штандартенфюрер произнёс:

- Они открывают проход в некое иное место. Якобы в потустороннее пространство. Но лично я полагаю, точка выхода находится здесь, на Земле, в толще земли.

- «Я полагаю, оно находится здесь, на Земле…» - передразнил Вальтера пастор, опомнившись. – Простите, но сказанное весьма наивно с вашей стороны, - объяснился он, добавив: - Впрочем, вы хотя бы предполагаете, а не утверждаете.

- А что полагаете вы? – наблюдая за процессом настройки, предпринял новую попытку разболтать пастора Вальтер.

Закончив со вторым, Зеек перешёл к третьему резонатору.

О-о-о-о-х-х-м-м-м-м-о-о-о-о-х-х-м-м-м-м… - пели металлические диски.

После настройки из их пения начал уходить едва заметный хрип. Оставшаяся тональность воспринималась тяжелее, глубже.

- Я пролагаю, - заговорил пастор, - что там, над нами, находилось языческое святилище прусов. Хотя, почему находилось?.. Вот оно, перед нами.

Оценив некоторое непонимание на лице собеседника, он, кисловато улыбнувшись, спросил:

- Или вы надеялись узреть резных идолов? Очень зря. Суть подобных мест не в материальных артефактах, а в точке в пространстве. Именно оно – место, и является незримым артефактом. В общепринятой религиозной традиции, подобные места называют святыми, в языческой – местами силы. В них молятся, к ним взывают, на них строят храмы. А в некоторых из них, весьма редких и исключительных, поют особые мантры и произносят тайные слова. В зависимости от мантр и слов происходит разное, иногда чудесное и необъяснимое. То, чему не положено происходить… - страдальчески вздохнул святой отец.

- Это опасно? – на всякий случай спросил штандартенфюрер.

Наблюдая за работой Зеека, пастор какое-то время молчал.

- В доцерковные времена подобные традиции, скажем так, устойчиво поддерживались. И, как вы можете видеть, мир всё ещё стоит. Более того, мы знаем о тех традициях не сказать, что много. И не только потому, что церковь с языческими практиками активно боролась. Главная причина в том, что эти практики в конечном итоге дают.

- И что они дают? – не без интереса спросил Вальтер.

- Я не настолько информирован, чтобы ответить на ваш вопрос, - пожал плечами пастор. - Но в одном я уверен точно, вовсе не то, что позволит победить германии в этой глупой и ненужной войне.

Справившись с третьим, Зеек перешёл к четвертому резонатору. То ли настройка последнего не требовала особых усилий, то ли он просто попал, но стоило ему лишь слегка подправить тумблер как…

О-о-о-о-м-м-м-м-о-о-о-о-м-м-м-м, - слившись в единый тон, резонирующие пластины запели чисто, ровно, жутко.

Далее же произошло нечто в жизненном опыте Вальтера отсутствующее.

Оглушительно беззвучно надломилась ткань бытия.

Или не так.

С немым треском расслоилась реальность.

Тоже не то.

В незаметной вспышке лопнула перепонка, разделяющая миры.

Ближе, но другое.

Сложно описать то, что описанию не подлежит.

Далее засвистело. Знакомо и просто. Так сказать, по житейски. В помещение с подъёмником хлынул воздушный поток. Выбрасывая из себя воздух, гулко загудели выведенные в потолок воздуховоды.

В зал хлынул воздух. Его жадно засасывало в появившуюся под подъёмником тёмную дыру.

Тянуло сильно, но не настолько, чтобы кого-то или что-то засосать или сдуть.

Пусть и ожидая увидеть нечто подобное, Вальтер не поверил своим глазам.

Сетчатая корзина висела над аккуратным тёмным провалом. Именно в него и тянуло воздух, то ли заполняя вакуум, то ли выравнивая перепад давления.

- Две-три минуты и объём заполнится, - явно довольный произведённым эффектом, перекричал свист Зеек. – Ну а пока можно занимать места в первом ряду, - направляясь к стене, к панели управления подъёмником, самодовольно заявил он.

***

- Без резких движений, пожалуйста. Корзина не должна задеть края, - строго потребовал от пассажиров Зеек.

- А что будет, если она их заденет? – поспешил внести ясность Вальтер.

Корзина подъёмника не то, чтобы проходила в образовавшийся в полу тёмный проём впритык, однако, расстояние от кромок выходило довольно скромным, сантиметров десять.

- Долго объяснять, - с нотками недовольства в голосе ответил Зеек. – Но, если кратко, подобное касание способно сбить настройку резонаторов. Если сбой произойдёт, переход закроется. Всё что успеет пройти его границу, срежет и уронит вниз. Например, наши ноги. И переведите наконец этому русскому, чтобы он не дёргался! – потребовал магистр у Вальтера.

Наградив Зеека скептическим взглядом, штандартенфюрер уверенно заявил:

- Он, как вы можете видеть, ведёт себя спокойней всех. Объяснять же каким именно образом можно нас всех убить, я ему не собираюсь.

- Да, вы правы, конечно, - осознал своё упущение магистр. – В общем, стойте смирно, опускаю, - добавил он, нажав закреплённый на конструкции переключатель.

Вальтеру подумалось, что всё происходит как-то очень неправильно. Ни он сам, ни остальные участники предприятия, не проявляли заметного волнения. И это при том, что в деле они участвовали удивительном и отчасти необъяснимом.

Единственный, кто заметно переживал, так это, пожалуй, пастор. При этом создавалось впечатление, что переживания его связаны вовсе не с открытием перехода. Очень похоже, святой отец боялся не потустороннего, а того, что могли, ну или собирались, натворить сопровождающие его люди.

Ганс так вообще бил все рекорды невозмутимости. Получив указание завести пастора в приспущенную корзину, он завёл пастора в корзину. Завёл и остался в ней преспокойно стоять с видом человека, под ногами которого находится всё что угодно, но только не переход в другой мир.

Не уступал роттенфюреру в спокойствии и пленный красноармеец. В его случае, однако, закрадывалось подозрение, что он не особо понимает, что происходит и куда они собираются спуститься. Впрочем, что-либо пленнику объяснять не спешили, да и не хотели, наверно.

За исключением перечисленных четверых, место в корзине заняли магистр и один из его ассистентов. Задача последнего, оставшегося наверху ассистента, следить за работой оборудования.

И да, если резонаторы отключить, переход сразу же закроется.

И нет, переживать не стоит, оставшийся ассистент способен их включить и настроить.

И да, запасные резонаторы отсутствуют, но, первое - они надёжны, второе - для открытия перехода достаточно трёх.

И нет, находящиеся внутри люди не задохнутся сразу. Опыты с животными показали, что воздух из исследуемого объёма уходит постепенно. В случае чего, полчаса они продержатся.

Прервав размышления, механизм подъёмника начал бодро стравливать трос. Корзина уверенно поползла вниз, погружаясь в до жути похожую на жидкость непроглядную тьму.

Прошло всего несколько секунд и Вальтер в эту тьму погрузился. Видимость пропала полностью. Свет, которому полагалось проникать из хорошо освещённого помещения над головой, отсутствовал.

Задрав голову, Вальтер пожелал увидеть потолок покинутого зала. Потолка не оказалось. Наверху не оказалось вообще ничего.

Чуть ранее Вальтер подметил, что над головами пассажиров, в верхней части корзины, закреплена электрическая лампочка. Почти сразу после погружения во тьму, у него возникло почти непреодолимое желание потребовать у магистра её включить. Технически такая возможность имелась, ведь в удерживающем корзину стальном тросе содержался провод, на который подавался ток.

Желая сохранить лицо, штандартенфюрер сдержался и был вознаграждён. Буквально через миг после, лампочка зажглась.

Очень похоже, что подобной задержкой магистр намерился произвести на гостей впечатление. И он его произвёл. Но не наличием чего-либо впечатляющего, а скорее его полным отсутствием.

Получившая свет корзина превратилась в желтоватый шарик как-бы парящий в непроглядной тьме. Свет отлетал от источника метра на три, не больше, после чего весь без остатка поглощался, исчезал. Он не разгонял тьму, а как бы отталкивал её, продавливал.

От наблюдения описанного явления, ясного и конкретного, Вальтеру стало не по себе. И похоже не только ему одному, так как находящийся рядом пастор неразборчиво зашептал молитву.

Не успело состояние трепетного ужаса окончательно оформиться, как корзина с глухим треском соприкоснулась с твердой поверхностью. Как-то сразу стало легче. Опомнившись, Вальтер сообразил, что спустились они на всего ничего. Метров на десть, максимум пятнадцать.

Выглянув из корзины, он захотел увидеть пол и конечно-же его увидел. В полу, впрочем, не имелось ничего такого. Похожая на вулканический шлак чёрно-серая вспененная поверхность, местами продавленная от оказанного не неё воздействия.

Стоило корзине опуститься, как Зеек уверенно распахнул страхующую от падения дверцу. Покинув подъёмник, он принялся его обходить, почти сразу наткнувшись на конец «вползающего» в световое пятно провода. Провод оканчивался контактной вилкой. Взяв её в руки, магистр, сделав полукруг, подсоединил вилку к питающему гнезду.

То, что произошло далее, произвело на Вальтера дополнительное впечатление. Местами даже неизгладимое. Но опять же, в увиденном отсутствовало что-либо шокирующее. Просто оно было другое, потустороннее, что ли.

Окружающее пространство озарило множество огней. Вверх, в потолок, ударило несколько небольших прожекторов. Появился свет, однако, светло от этого не стало. Как и в случае с корзиной, горящие лампы как бы расталкивали окружающую тьму, продавливая её в меру своих скромных сил. Прожекторы занимались чем-то схожим, с той лишь оговоркой, что они словно пронзали темноту жёлто-белыми цилиндрами.

- Непривычно, правда, – обратившись к пассажирам корзины, то ли спросил, то ли заметил Зеек.

Присутствующие, все как один удивлённые и растерянные, не спешили покидать подъёмник. Исключением был разве что ассистент магистра, но тот держался пленного красноармейца.

Вальтер хотел было поинтересоваться, почему данная особенность освещения не была упомянута в отчётах. Но тут же сообразил, что замечание о странном поведении света в предоставленных материалах как раз-таки имелось. Для получения представления об эффекте предлагалось взглянуть на фотографии. И он на них конечно же взглянул, ничего удивительного не увидев. Сейчас же выяснилось, что чёрно-белые фотоснимки абсолютно не передавали суть.

- Это какой-то эффект поглощения? – обратился он к магистру.

- Скорее не особо понятный нам эффект поляризации, - ответил стоящий рядом с корзиной Зеек. - Посудите сами, если бы свет поглощался полностью, мы бы не видели те лампы, в области свечения которых непосредственно не находимся. Но мы их видим, пусть и со странным эффектом ограниченного свечения.

- Выходите, не стесняйтесь, - с самодовольным видом добавил магистр. – Нам вообще-то необходимо спуститься ниже, по тоннелю, но и здесь имеется на что посмотреть, - впился он взглядом в шепчущего молитву пастора.

Переборов нерешительность, Вальтер осторожно ступил на тёмный вспененный камень. Тот еле слышно хрустнул под подошвой сапога. Опять же, если верить отчёту, поверхность состояла из самого обычного бальзата, пусть и пребывающего в довольно необычном состоянии. Правда вспененный камень слегка отличался по химсоставу от земного, что вполне объяснялось, например, нахождением породы на большой глубине.

Выйдя из корзины, штандартенфюрер принялся крутить головой по сторонам. Первым делом он проследил лучи установленных в зале прожекторов. В купе с разложенной по полу сетью ламп, они давали боле-менее ясное представление о форме и размерах окружающего пространства.

Пещера — это определение подходило лучше других, имела форму правильной полусферы около тридцати метров диаметром. Пол выглядел не сказать, что совсем ровным, но и чего-либо тянущего на препятствие на нём не имелось.

На каком-то этапе изучения зала стало понятно, что корзина опустилась на пол не в его геометрическом центре, а со смещением. Небольшим, но заметным.

Проследив взглядом луч одного из направленных в потолок прожекторов, штандартенфюрер осознал, что световое пятно упирается не в поблёскивающий потолок, а в чёрный матовый диск. Из центра которого, вот так внезапность, выходил опустивший корзину металлический трос.

- Вы говорите, если резонаторы отключить, трос перережет? – испытав подобие панической атаки, обратился Вальтер к магистру.

Накрывший его приступ паники напоминал прибойную волну: окатив с головой, она ушла обратно, оставив мокроту в виде гложущего душу одиночества. Вальтер вдруг почувствовал себя безвозвратно оторванным от всего родного, привычного. Захотелось вернуться в подъёмник, после чего в приказном тоне потребовать подняться наверх.

Вместо начальственной истерики, он вопросительно уставился на магистра.

- Да, - кивнул Зеек уже без прежнего самодовольства. – Но не переживайте, на текущий момент всё отлажено, - успокаивающим тоном произнёс он, добавив: - Я знаю, что вы сейчас чувствуете. Оторванность, инородность и страх – эти чувства переживаешь при каждом погружении. И, что плохо, дальше будет хуже. Добавится жутковатое ощущение засасывания в сон, что начинает заменять реальность. Параллельно появится страх, что вернуться назад не удастся. И, что самое интересное, ты начинаешь бояться не того, что подъёмник сломается. Возникает необъяснимая уверенность в том, что он не вернёт тебя на Землю. Поднимет в какое-то другое место, столь же чуждое духу, как и это.

Сделав паузу, магистр уверенно заявил:

- Благо, от всего перечисленного существует достаточно эффективное средство, а именно, необходимо себя чем-нибудь занять. Те же разговоры очень помогают. Мы вот обычно болтаем здесь без умолку. Так ведь, Дитрих? – обратился он к своему помощнику.

- Именно так, мастер, - подтвердил тот.

В этот момент, привлекая общее внимание, пленный красноармеец преспокойно вышел из подъёмника. Выйдя в зал, он, не потрудившись получить чьего-либо дозволения, принялся по нему бродить, переходя от фонаря к фонарю.

- Это нормально? – обратился к магистру Вальтер.

За пленного отвечал Зеек и его помощники.

- Пусть бродит, - махнул рукой магистр. – Бежать отсюда некуда. Что касается подъёмника, Дитрих за ним присмотрит, - проводив русского безучастным взглядом, добавил он.

С какой стороны не посмотри, подобное отношение выглядело неразумным. Однако, здесь и сейчас оно встретило в штандартенфюрере на удивление мало протеста. Что-то в окружающем пространстве словно требовало не ограничивать других людей.

Что-то подобное почувствовал похоже и Ганс. По крайней мере, когда пастор изъявил желание выйти в зал, он не стал его удерживать, а лишь молча направился следом.

В отличие от скованного по рукам военнопленного, пастор проявил определённую целеустремлённость. Покинув подъёмник, он уверенно направился к группе ламп, что создавали особенно большое свечение.

- Дитрих, следи за русским. В случае чего, стреляй, - дал указание ассистенту Зеек, направившись следом за пастором.

Неожиданно для себя, Вальтер обратился к помощнику магистра.

- Без крайней необходимости не стрелять. В случае чего, я попытаюсь его вразумить. А если не удастся, Ганс его скрутит. Он мастер спорта по греко-римской борьбе.

К некоторому удивлению, молодой человек безропотно кивнул.

Поёжившись, штандартенфюрер поспешил за остальными, на ходу пытаясь понять, что это на него такое нашло. Десять минут назад, он бы точно остался к судьбе военнопленного безучастным.

Понимание пришло быстро. Дело было вовсе не в обострении гуманизма, а в реакции на текущее место тела и души. Подтверждая слова магистра, естество Вальтера начало охватывать чувство до конца невыразимого одиночества. Люди, мир, отношения и связи – всё это осталось где-то очень далеко. Сейчас их всего шестеро в безразличном чуждом мире. Остро не хотелось, чтобы их стало меньше даже на одного.

Приблизившись к остальным, Вальтер увидел на полу посторонние предметы. Испытав необъяснимое облегчение, он осознал, что они – следы деятельности людей. Других людей. Ведь не стал бы магистр разжигать в этом странном месте костёр.

- Я прошу вас применить свои замечательные способности, - строго обратился к пастору Зеек.

- И что вы желаете выяснить, если не секрет? – разглядывая предметы на полу, севшим голосом поинтересовался пастор.

- Мне необходимо понять, каким образом попадали в это место наши предшественники, - не стал темнить магистр. – Как я уже говорил, если выключить резонаторы, переход мгновенно закроется, - принялся объяснять он. – И ладно выключить. Достаточно малейшей рассинхронизации их тональности. При этом на заполнение данного места воздухом уходит более двух минут. Я же имею определённые сомнения в том, что люди способны удерживать нужную тональность более десяти секунд. Здесь же, как вы видите, не только разводили костёр, но и осуществляли некоторые приготовления, - кивнул он на разложенные на каменном полу факелы.

И ладно бы только факелы. Предшественники не пожелали разжигать костёр на голом полу. Огонь разводили в подобии чаши, выложенной из принесённых извне камней, судя по виду, гранитных. На дне каменной выемки виднелась зола, угли и даже кусочки недогоревших палок.

Рядом с местом для костра на полу лежали шесть непривычного вида факелов. У разглядывающего их штандартенфюрера возникло острое желание поднять и рассмотреть один из них.

- Можно поднять один? – обратился он к Зееку.

- Да, конечно, - легко позволил магистр.

Подняв метровой длины составной факел, Вальтер принялся с интересом рассматривать рукотворный предмет.

Поддавшись любопытству, да и вообще атмосфере этого места, Ганс закинул за спину штурмовую винтовку и, подойдя к начальнику, присоединился к изучению артефакта.

Начинкой факела служил пропитанный чем-то сушёных мох, заключённый в тубус из тонких веток. Единой конструкцию делали перевязки из лыка, расположенные через каждые десять сантиметров. Рабочей, то есть горючей, была вся длина факела. При этом горючесть давала начинка, а оплётка из веток регулировала скорость прогорания. Судя по всему, подобный факел мог гореть долго и ярко.

Приблизив один из концов факела к лицу, Вальтер принюхался. Обоняние уловило слабый запах пчелиного воска. Следом в голове возникла резонная мысль.

- Постойте, сколько всему этому лет? – ещё раз взглянув на потухшее кострище, вопросительно уставился Вальтер на магистра.

Одного взгляда на угли хватало чтобы понять: костёр жгли относительно недавно. Дни, максимум месяцы назад. Факелы в свою очередь выглядели слегка пересохшими, но тоже свежими. Им мог быть год, ну может два или три.

- Как минимум шестьсот лет, а скорее всего и больше, - уверенно ответил магистр. – Что до сохранности, ничего удивительного в ней нет. В естественном своём состоянии это место заполнено разряженным гелием, то есть кислорода, который есть весьма агрессивный окислитель, здесь нет. А ещё присутствуют нулевая влажность и полная стерильность. Так что удивляться нечему.

Обдумав сказанное, штандартенфюрер кивнул. И действительно, о всём перечисленном было упомянуто в отчёте. И всё же, видеть и держать в руках нечто настолько древнее и нетронутое временем... В этом имелось нечто исключительное, а может даже сакральное.

Передав факел сгорающему от любопытства Гансу, Вальтер взглянул на пастора. Святому отцу, похоже, было по-человечески любопытно прикоснуться к древности, однако, он категорически не желал каким-либо образом идти навстречу Зееку.

- Хотелось бы услышать ваше мнение, святой отец, - решил помочь пастору Вальтер.

Показательно вздохнув, впрочем, без особого трагизма, пастор опустился на колени, положив ладони на внешнюю грань чаши, сложенной из камней. Закрыв глаза, он сосредоточенно замер, пробыв в описанном состоянии около двадцати секунд.

Завершив прозрение сути вещей, пастор открыл глаза, взял один из факелов и, положив его на колени, переключился на очередной предмет.

- Точно могу сказать одно, они не очень-то торопились, эти молодые люди, - вернув факел на пол и поднявшись на ноги, наконец произнёс он.

- А можно поподробней, - с нажимом попросил Зеек.

- Сюда спускались раз в четыре года, в високосный год, в день зимнего солнцестояния, - наморщив лоб, заговорил пастор с видом человека, разгадывающего сложный ребус. – Нередко, - продолжал он, - когда не набиралось достойных кандидатов, цикл пропускали. Обычно отбирали молодых людей из жреческих родов. Иногда, но не часто, отправляли зрелых претендентов, при условии правда, что человек неформатный – очень злой или, наоборот, излишне добросердечный. Ещё реже, испытание допускалось пройти человеку необъяснимо удачливому. Если к високосному году группа набиралась, претенденты спускалась сюда с факелами и небольшим количеством дров. Они разжигали костёр и читали молитвы, испрашивая благословление рода и прося удачи у богов-покровителей. Далее зажигали факелы и спускались ниже. Это всё, что мне открылось, - мятежно взглянул в глаза Зееку пастор.

- Как они открывали переход?! – чуть ли не крикнул магистр.

- Боже, Зеек, как можно быть таким дубовым! – всплеснул руками святой отец. - Человеческая воля работает не так, как твои гудящие железяки. Переход открывал кто-то из старших жрецов, кто-то из вернувшихся. Само собой, он какое-то время сохранял стабильность. Может час, может пять минут, но сохранял. Я же ясно сказал тебе, они не торопились!..

- Ты ЭТО увидел? – абсолютно не впечатлившись возмущению пастора и не разозлившись на повышенный тон, сухим тоном спросил магистр.

- Нет, это моё умственное предположение, - мотнул головой пастор. – Всё, что я видел, я осветил выше. Не переоценивайте мой дар, - добавил он.

- Я вас понял, - неожиданно легко согласился магистр. – Быть может, больше подробностей мы получим внизу, - взглянув на святого отца с хитринкой, добавил он.

- А чем исключителен високосный год? – задал возникший у него вопрос Вальтер.

Хорошо или плохо, текущий год был обычным.

- Уж точно не количеством дней, - самодовольно хмыкнул магистр. – Раньше года делили на циклы, - взялся объяснять он. – Один из циклов - четырёхлетний. Первый год такого цикла подобен утру и весне – в такой год планировали и начинали большие дела. Второй год подобен дню и лету – в такой год дела и планы воплощали. Третий год цикла – вечер-осень. В такой год подводили итоги и подбивали приплод. И последний год високосный – подобный ночи и зиме. Год непредсказуемости, когда планировать и загадывать бесполезно, а необходимо просто его прожить. Ибо он ночь - время для сна, а во сне возможно всё.

Заслушавшись Зеека, Вальтер вскрикнул и отшатнулся. Выронив факел из рук, Ганс схватился за штурмгевер.

Между Вальтером и Гансом, сидя на корточках перед чашей-кострищем, сидел пленник-красноармеец. Запустив скованные руки в чашу с углями, он перетёр шепотку золы между большим и указательным пальцем правой руки.

При этом ни Вальтер, ни Ганс не могли внятно сказать в какой момент к ним подошёл этот русский. И уж тем более, когда он вот так вот, на виду, присел у давно потухшего костра.

- Не пугайтесь, местные фокусы со вниманием. Здесь такое бывает, - преспокойно заявил магистр.

Обратившись к обалдевшему Вальтеру, он добавил:

- Сейчас я сниму с его рук оковы, - кивнув Зеек на пленника. — Это не доброта душевная, по-другому он не сможет спуститься по лестнице. Как вы могли заметить, данное место не предрасполагает к насилию, - продолжил он. - Однако, прикажите вашему подчинённому следить не за пастором, а за этим русским. Дитрих, как и было сказано мной ранее, останется наверху следить за корзиной.

Закончив говорить, магистр шагнул к пленнику. Вытащив из кармана кителя специальный ключ, он начал раскручивать удерживающие оковы болты.

Получив свободу, пленник принялся потирать натёртые железом запястья.

- Ганс, следи в первую очередь за ним, - приказал Вальтер роттенфюреру, получив в ответ утвердительный кивок.

- Продолжим, - развернувшись, бросил за спину Зеек. - Пора вам увидеть кое-что действительно жуткое, в отчётах не упомянутое, - интригующим тоном добавил он.

***

Оставив кострище, ведомый магистром отряд переместился в противоположную часть зала. Здесь, на некотором удалении от стены, в полу находился круглый, полтора метра в диаметре провал, практически отвесно уходящий вниз. Через провал было перекинуто бревно, к которому крепилась связанная из жердей и палок лестница.

- У этого места весьма странная конфигурация. Вы не думали над тем, как оно могло образоваться? – склонившись над провалом, обратился к магистру Вальтер.

Обступив спуск, остальные участники предприятия с любопытством разглядывали уходящую вниз деревянную лестницу.

Уже она одна представляла определённый интерес. Как и кострище, лестницу явно создали руки побывавших здесь столетия назад людей. Ступени-перекладины крепились к неотёсанным жердям при помощи пеньковой верёвки. Показывая, что и магистр с помощниками внесли свою лепту, крепление некоторых ступеней усиливал капроновый шнур.

За исключением лестницы, в провал опускался электрический провод, на котором, словно на праздничной гирлянде, висели частые светильники.

- Я, признаться, слегка удивлён, что вы адресовали данный вопрос мне, а не нашему многоуважаемому пастору. Он у нас, ни много ни мало, способен прозревать суть вещей, - деловито сцепив руки за спиной, ответил Вальтеру магистр.

И тут же, следом, переиграл ситуацию, добавив:

- Но это я так, вредничаю. При всех достоинствах эмпатии, у неё имеется одно серьёзное ограничение, а именно, необходимость смыслового и контекстного соответствия. Если по-простому, эмпаты плохо воспринимают смыслы, находящиеся за пределами их жизненного опыта. Так ведь, святой отец?

- Где-то так или около того, - размыто подтвердил пастор.

- И тем не менее, я конечно же размышлял над вопросом, каким образом возникло это место и чем оно является, - кивнув на провал, продолжил Зеек. – Более того, рискну заявить, что знаю, что именно представляет собой полость, в которой мы сейчас находимся, для чего служил тоннель, в который мы вот-вот спустимся и какую функцию выполнял расположенный внизу объём. И всё бы хорошо, но беда наша в том, что моё предположение, даже окажись оно верным, никоим образом не прояснит ситуацию в целом. Скорее даже, оно её запутает.

- И всё-таки, мы все не прочь услышать вашу версию, - позволил себе выразить мнение собравшихся Вальтер.

- Ну, если не прочь, то слушайте, - пожал плечами магистр. – Объем, в котором мы находимся, когда-то очень давно занимало живое существо. И его, существо это, залило потоком жидкой лавы. Вы только держите в уме, что предполагаемый мной организм принципиально отличался от земных аналогов. Хотя лично я думаю, по своей сути он напоминал растение. Что-то похожее на дерево. Будь оно иначе, форма бы не сохранилась столь чётко.

- Так вот, - продолжал магистр, - пространство полусферы, в которой мы сейчас находимся – верхняя часть предполагаемого существа. Возможно, предназначенная для сбора воды, света или тепла. То, что оставило после себя тоннель – подобие ведущего к корневищу стебля. В комле же, если его можно так назвать, находился мозг. Ну или не мозг, а что-то на него похожее.

- Откуда тогда взялись диоритовые саркофаги? – вспомнив предоставленные фотоснимки, выразил некоторый скептицизм Вальтер.

Пожав плечами, Зеек без особой уверенности произнёс:

- Их сюда поместили. Но не прусы. Кто-то из более ранних посетителей этого места. Египтяне, быть может. Логично предположить, что они открывали переход сразу в нижний объём. Дальше дело техники и попотеть. Саркофаги скромные, строго говоря. Тонн по пятнадцать. Но мы забегаем вперёд. Данный вопрос, как я надеюсь, нам сможет прояснить святой отец… - оторвав взгляд от провала, магистр посмотрел на пастора.

Пастор пространно пожал плечами, мол, посмотрим.

- А знаете, почему он вдруг стал таким сговорчивым? – голосом, содержащим яд, поинтересовался у собравшихся Зеек. – Надеется доложить обо всём своим хозяевам, - объяснил он. - За такое ведь положен внеочередной градус, так ведь, святой отец? – язвительно заметил магистр.

- Уж лучше им, чем таким как вы, - буркнул в ответ пастор.

- А мне вот казалось, что служить вам положено господу богу, - растянув свои тонкие бескровные губы в противную улыбку, вкрадчиво-медовым голосом заметил Зеек.

Пастор вперил в противника полный немой укоризны взгляд.

- Ну, ну, - презрительно парировал магистр.

- Вы не находите, что выбрали не самое лучшее место для выяснения отношений? - в очередной раз поёжившись, заметил Вальтер.

- Зато отвлекает, - легкомысленно бросил Зеек. – Ладно, спускаемся, только продумаем очерёдность, - добавил он.

Что-либо продумывать не пришлось. Ну или пришлось, но не так. Почувствовав, что всё, пора, стоявший между пастором и Гансом пленный красноармеец присел, ухватился за удерживающую лестницу перекладину, после чего принялся осторожно спускаться вниз. Остальные встретили проявленную инициативу бездеятельным удивлением.

- Ганс, ты следующий, - коротко скомандовал Вальтер.

Закинув оружие за спину, подчинённый начал уверенно спускаться следом.

Опомнившись, магистр торопливо заявил:

- Скажите ему, что, если он что-нибудь выкинет, например с освещением, мы оставим его здесь и закроем переход!

- Пастор, вы следующий, магистр за вами, - проигнорировав требование, продолжил командовать штандартенфюрер.

Зеек взглянул на Вальтера слегка обиженно.

- Не думайте обо мне слишком плохо, - пробормотал он.

- Ваш помощник? Ему не страшно оставаться здесь одному? – взглядом указав на корзину, спросил у магистра Вальтер.

Насмешливо хмыкнув, Зеек ответил:

- Это на Земле боишься, что из темноты кто-то выпрыгнет или придёт. Здесь же, что подобного не произойдёт.

Выдав данное замечание, он принялся спускаться вниз.

Дождавшись пока Зеек спустится по лестнице на несколько метров, Вальтер последовал за остальными. Преодолев пару перекладин, он на какое-то время остановился рядом с одной из ламп. Уже на метровой глубине, вспененный камень сменялся чем-то похожим на запечёную в печи глину – твердую, шершавую, с редкими глубокими трещинами.

Проведя по стене пальцем, Вальтер приложил ладонь к сероватой поверхности. Стена показалась тёплой. Да она такой и была. Градусов восемнадцать-двадцать.

- Святой отец, мне подтолкнуть вас ногой? Спускайтесь быстрее, темнота не кусается, – раздался снизу глумливый голос Зеека.

Оставив в покое стену, Вальтер продолжил спускаться вниз.

Спуск оказался относительно комфортным, по причине того, что тоннель шёл не вертикально, а уходил в бок под небольшим углом. На практике это небольшое отклонение значительно упрощало спуск, так как связанная из секций лестница как бы лежала на стене тоннеля. Последняя, выходящая из потолка секция, практически доставала пола. Внизу, в отличие от верхнего зала, расстояние от пола до потолка составляло метра три.

Спустившись в новый подземный объём, Вальтер первым делом огляделся. На что посмотреть имелось.

Шесть ярких, разложенных кольцом ламп, отгоняли тьму от большого, метров семи диаметром искрящегося диска. По фактуре похожий на мутноватое стекло, поверхность его выглядела идеально ровной и лишь слегка закруглялась к краям. Края же, как позволял разглядеть оттесняющий тьму свет, сантиметров на десять выступали из пола.

Увиденное позволяло предположить, что диск имеет форму выпуклой линзы, с идеально ровной верхней гранью, на которую были симметрично установлены пять каменных саркофагов. Точнее, это были не столько саркофаги, сколько очень качественно сделанные каменные ящики, рассчитанные вместить человека. Крышки отсутствовали, точнее, их не предполагалось.

Взойдя на диск и подойдя к одному из саркофагов, Вальтер заглянул внутрь, ожидая увидеть высохший труп. Трупа не оказалось, зато на дне лежал коврик-подстилка с красивым и даже завораживающим узором.

Тем временем остальные занимались кто чем. Пленный красноармеец, а Вальтер всё больше склонялся к мнению, что русский откровенно сбрендил от этого места, сидел на корточках в центре круга, сосредоточенно вглядываясь в его полупрозрачную поверхность. Верный приказу Ганс стоял рядом, держа оружие в руках. При этом на лице роттенфюрера виднелась не столько настороженность, сколько откровенное любопытство.

Зеек находился на диске, по-хозяйски присев на угол одного из ящиков-саркофагов.

Один лишь пастор не смел взойти на стеклянную поверхность.

Хотя, конечно, никакая она не стеклянная. Материал диска походил скорее на отполированный кварц с молочного цвета прожилками.

- Святой отец, идите к нам, не стесняйтесь, - насмешливо бросил магистр.

- Вы понимаете, на чём сейчас стоите?! – словно опомнившись, надломленным голосом спросил пастор.

- Я полагаю, на костной ткани описанного мной существа, - пожал плечами Зеек. – С той лишь поправкой, что она кристаллическая, - постучал он пяткой сапога по гладкой полупрозрачной поверхности.

- Вы не понимаете… - пробормотал пастор.

Только сейчас Вальтер заметил, что святой отец непросто переживает, его буквально трясёт от волнения.

- Ну так объясните нам, – с нескрываемым предвкушением попросил Зеек.

- Вы ни черта не понимаете, - сделав полшага назад, отчего тело его частично погрузилось в тягучую маслянистую тьму, уже откровенно затрясся пастор. – Оно не мёртвое! Оно живее всех живых. То, что вы назвали черепом – часть раковины, которую оно сбросило, перейдя на другой уровень. И, прежде чем эту раковину залило лавой, прошли десятки, а может и сотни тысяч лет.

- На другой уровень чего? – потянулся к пастору Зеек.

Весь вид его озарился алчным желанием знать.

- Да откуда я знаю! В нашем языке нет для этого определения! – откровенно истерил пастор. – Это нельзя описать. И дело даже не в том, что подходящих слов нет в нашей лексике. Оно принципиально другое, понимаете?! Абсолютно для нас бесполезное, – чуть ли не плакал он.

Случившаяся истерика не произвела на Зеека ни малейшего впечатления. Оторвав зад от саркофага, он сошёл с диска, подойдя к границе тьмы. Нагнувшись, магистр взял уходящий в темноту провод, вытянув в свет разрывающий его переключатель.

- Если оно настолько для людей бесполезно, то объясни мне, зачем они все сюда лезли?! – рявкнул Зеек, положение переключателя изменив.

Освещающие диск лампы тревожно мигнули от просевшего напряжения. А мгновением позже зажглось ещё полтора десятка ламп, разложенных вдоль стен. Точнее, вдоль того, что у стен лежало.

Вальтера передёрнуло. Выхваченный из тьмы периметр зала заполняли трупы. Тысячи мумифицированных трупов, сложенных в аккуратные штабеля. От пола до потолка, уложенные словно дрова. Нижний ряд сморщенных ног, далее прикрытый тёмно-красной рубахой бок, следом ряд голов с натянутой на черепа кожей и с неожиданно хорошо сохранившимися волосами. И так далее, до самого потолка. И по кругу, штабель за штабелем. И, что удивительно, полное отсутствие запаха мёртвой плоти.

Вопреки ожиданиям, жуткое зрелище произвело на пастора обратный эффект. Оглядевшись, он успокоился. Пожалуй даже, резко.

Задержав взгляд на одной из куч, венчали которую несколько тел в привычной современному человеку одежде, пастор вперил в Зеека спокойный взгляд:

- Настолько хотите попробовать? – холодно спросил он. - Верите, что у вас, всего такого просвещённого и информированного, обязательно получится?

- Хочу, знать бы только как, - в тон святому отцу ответил магистр.

Вальтер шокированно вздрогнул: в его восприятии опять случился разрыв. Вот святой отец стоит за границей круга, а вот он склоняется над одним из саркофагов, опираясь на него раскрытыми ладонями. И, что интересно, судя по удивлению на лицах присутствующих, на этот раз под разрыв попали все. Даже Зеек и тот выглядел удивлённым.

Далее внимание штандартенфюрера привлёк пленный красноармеец. Сбрендивший русский преспокойно сидел в центре кристаллического диска, с большим интересом наблюдая за пастором. На лице его ясно читалось понимание, если не сказать, озарение.

- Я вам всё расскажу, если вы поклянётесь мне не вмешивать более посторонних, - открыв глаза и оторвав руки от саркофага, обратился к Зееку пастор.

- Вы поверите моей клятве? – посмотрев на святого отца как на дитя малое, прыснул магистр.

- Если вы произнесёте её здесь, в этом месте и на этом круге, этого будет достаточно, - спокойно ответил пастор.

Вальтеру показалось, что святого отца подменили. Не было больше затравленного человека. На его месте стоял непоколебимый служитель чего-то высшего. Может церкви, а может и самого бога.

- Вот значит как, - задумчиво пробормотал Зеек. – Хорошо, - решился он, веско и чётко произнеся: - Клянусь! Пока от меня зависит, никто не спустится в это место против своей воли. Довольны?

Пастор медленно кивнул.

- Всё просто, - принялся объяснять он. – Чтобы… - замолчал святой отец, подбирая слова, - …встретиться с Хранителем знаний, в первую очередь необходимо закрыть переход. Отрезать это место от нашего мира. Далее о количестве претендентов. Оно не имеет особой роли. Пять человек, один, десять, неважно. Что касается саркофагов, те, кто установил их сюда, не связаны с теми, чьи трупы свалены у стены. Люди, саркофаги установившие, являлись древними магами, владеющими тайной воли и внимания. Действительно древними. Нас и их разделяют десятки тысяч лет. В этих каменных ложах они сновидели, прозревая тайны других миров. Копаться в этом бесполезно, так как оно далеко за пределами наших возможностей и сил. Но то, для чего использовала это место языческая традиция, мы повторить в силах. Встретиться с Хранителем знаний просто. Как я и сказал, первым делом необходимо изолировать это место. Далее требуется сильное чувство или эмоция. Боль, страх, любовь, катарсис, просветление – всё подойдёт.

- Хм, - нахмурился магистр. – Мы действительно пробовали на небольшое время закрывать переход, оставляя здесь испытуемого, в роли которого в том числе побывал и я. Ничего не произошло. Остальные же опыты, - мазнул он взглядом по «свежему пополнению» у стены, - проводились при открытом переходе. Кстати, если всё так просто, почему их столько здесь? – имея виду количество мёртвых тел, спросил у святого отца Зеек.

На лице пастора появилась насмешка, если не сказать, откровенное глумление.

- Ты ещё не понял, Зеек? Они все прошли! - презрительно и одновременно с этим печально, улыбнулся он. – Туда – дальше, нельзя попасть в физическом теле. Когда Хранитель знаний фокусируется на претендентах, они умирают в привычном нам смысле.

- Так, хорошо, но ты же сам упомянул жрецов, прошедших испытание, - пристально посмотрел на пастора Зеек.

Вздохнув, святой отец заговорил, стараясь быть максимально убедительным:

- Да, такие люди, судя по всему, действительно существовали. И они действительно могли по щелчку пальцев открывать переход в этот мир. Да они много чего могли, откровенно говоря. Вот только беда в том, что из сотен претендентов в наш мир возвращались единицы.

- Ты ЭТО видел? – с нажимом произнёс Зеек.

- Да, я ЭТО видел, - сухо ответил пастор.

- Ну что же, сказанное меняет дело, - засуетился магистр.

Оттянув рукав кителя, он взволнованно посмотрел на часы и заявил:

– Я должен извиниться, но мне необходимо срочно подняться в верхний зал. Видите ли, мной была запланирована ещё одна демонстрация, но, в свете открывшейся информации она, на мой взгляд, стала излишней.

- Что за демонстрация? – напрягшись, спросил Вальтер.

- Почти вот-вот, Дитрих должен подняться наверх и на две минуты закрыть переход, - торопливо сообщил магистр. - Не судите строго. В каком-то смысле это удивительный опыт. Мне хотелось, чтобы вы через него прошли. Так что, позвольте, - направился он к лестнице, бросив через плечо: – И не переживайте, более никаких внезапностей с моей стороны не будет. При всей моей любознательности, нет у меня планов раньше времени покидать...

Что именно он не желает покидать, Зеек сообщить не успел.

Пленный красноармеец не подошёл к Гансу и даже не подскочил к нему, пленник рядом с роттенфюрером возник. В самом буквальном смысле. Вот он стоял у саркофага слева, а вот, возникнув, хорошо поставленным ударом атаковал Ганса в челюсть. Тем самым ударом, который до неприличия хорошо передаёт импульс в затылочную долю.

«Он что-то понял об этом месте, чего не поняли мы!» - вспышкой прозрения промелькнуло в голове Вальтера.

Подтверждая догадку, верную, но запоздавшую, пленник возник перед штандартенфюрером. Увы, но драка к сильным сторонам Вальтера не относилась, пусть минимальные навыки рукопашного боя он всё же приобрёл, в школьные годы посещая юношескую секцию по боксу.

Возникнув перед штандартенфюрером, русский явно вознамерился ударить его правой рукой в голову. Повинуясь заложенным когда-то рефлексам, Вальтер выставил перед собой согнутые в локтях руки, прикрыв часть головы и груди. И тут же, сразу, получил в солнечное сплетение пушечный удар левой. Воздуха в груди не стало.

В этот момент сбоку грохнул выстрел. Пуля попала в голову начавшего новый удар пленника. Попав в цель под углом, закованный в медную оболочку кусочек свинца вскрыл чужой череп. Из пробитой головы фонтаном хлынула кровь. Не завершив удар, подстреленный русский начал падать на пол.

Пребывающий в аффекте схватки Вальтер повернул голову в сторону выстрела. Стрелял Зеек. В правой руке магистр держал компактный автоматический пистолет, столь хорошо подходящий для скрытого ношения.

«Кто-бы сомневался», - держась за грудь и судорожно пытаясь протолкнуть воздух в отбитые ударом лёгкие, успел подумать Вальтер.

Вдруг свет погас, всё и вся разом ухнулось в непроглядную тьму. Но тьма не была главным. Она, строго говоря, особого значения не имела. Важным было другое. Тишина. На окружающее пространство навалилась неописуемая потусторонняя тишина.

Она не отрицала звуки, а скорее подчёркивала их. По крайней мере, Вальтер прекрасно слышал ругань поднимающегося на ноги Ганса, пыхтение пастора, сопение магистра, звук упавшего на пол мятежного тела. Вовсе не в звуках было дело, а в том, что он резко ощутил себя где-то очень далеко от Земли. В месте, в котором человеку быть не положено, да и невозможно, строго говоря.

Но вот тишину пронзил высокий чистый звук космического гимна. Восславив великую волю, что послужила толчком к рождению вселенной, некто умело прошёлся бестелесной рукой по струнам перво-полей.

Извлечённой мелодией – повелительной и всеобъемлющей, Вальтера грубо выдернуло из тесного зазора между прошлым и будущим. Зависнув в этом новом, далеко не комфортном состоянии, он стал чистой неопределённостью - созерцающей и удивляющейся.

Бвввуууммм! – сотряс пространство особенно чистый и мощный аккорд.

Он был здесь. Он пришёл. Он смотрел на них и делал выбор. Одну мимолётную вечность, он определял их дальнейшую судьбу. А после всё прекратилось. Вальтер проснулся. Пахло морем, шумели волны, вокруг было светло.

Глава 4: Пять ступеней в бездну

Зеленоватые волны накатывались на пологий берег размеренно, спокойно. Они не столько взбегали по наклонному полотну разномастных чёрных камней, сколько в это полотно проваливались, напитывая его. Отхлынув, водная стихия некоторое время вбирала в себя возвращаемую берегом жидкость. Не дожидаясь полного её возвращения, приходила новая волна – точная копия предыдущей.

Сидя на куче плоских камней, пастор неотрывно смотрел на приходящие и уходящие волны. Не то, чтобы занятие это ему хоть сколько-нибудь нравилось или увлекало. Вовсе нет. Причина подобной созерцательности крылась в том, что более смотреть было не на что. Вещей взгляду доступных имелось ровно три – гладкая антрацитовая поверхность, лениво колыхающаяся водная гладь и равномерно освещённое разряженное небо.

Земля и небо при долгом их созерцании начинали сводить с ума. Да и море, пожалуй, тоже. Но вот граница стихий обходилась с разумом более тактично, чем оставшиеся на берегу люди вынужденно пользовались.

За исключением волн, местную пустоту разбавляли звуки и запахи – такие же однообразные. Со звуками всё было просто – размеренный плеск и успокаивающее шуршание воды. С запахами выходило сложнее. Пахло морскими солями и водорослями. При этом чего-либо на водоросли похожего на берегу не наблюдалось. А вода, которую всё же рискнули попробовать, оказалась пресной на вкус.

Привлечённый посторонними звуками, пастор обернулся. Идя вдоль берега, к нему приближались Вальтер и Ганс. Под их сапогами с неприятным сухим звуком хрустели чёрные каменные пластинки.

Обрадовавшись и приободрившись, пастор вскочил со своего импровизированного сидения, поспешив к приближающимся мужчинам. Не для того, чтобы узнать о результатах проведённой разведки. Не верил он в те результаты. Однако, ему имелось что рассказать.

- Зеек пытался застрелиться! – подойдя, точнее даже подбежав к Вальтеру и Гансу, взволнованно выпалил святой отец.

Взглянув на застывшую у линии прибоя фигуру магистра, штандартенфюрер зло произнёс:

- Вижу, плохо пытался. Или случилось как в том анекдоте: пуля прошла череп на вылет, но мозг не задет?

- Да нет же! – распаляясь, всплеснул руками пастор. – Он вышиб себе мозги! Но потом всё вернулось назад.

- Я не сошёл с сума! - оценив полные недоверия лица собеседников, поспешил оправдаться святой отец. – По крайней мере пока, - добавил он, раскрыв подробности. – Возникшая в результате выстрела рана стала чёрной словно сажа, после чего тело восстановилось. По словам Зеека, он даже сознание не потерял. А ещё сказал, что боли не было.

- Строго говоря, мы не узнали ничего нового, - переведя взгляд на сидящего на берегу русского, пробормотал Вальтер. – А этот что? – размыто добавил он.

Пастор понял:

- А ничего, - пожав плечами, ответил он. – Сидит у воды, улыбается. Иногда встаёт и кидает в воду камни. Ну так, знаете, чтобы они отскакивали от воды.

- Да, и сколько отскоков его рекорд? – с шутливым интересом поинтересовался Вальтер.

Вместо ответа пастор осуждающе покачал головой. Мол, в сложившейся ситуации не до шуток.

- Вы бы лучше спросили, нашли мы что-нибудь или нет, - переведя взгляд на фигуру Зеека, произнёс Вальтер.

- И как? Нашли вы что-нибудь или нет? – без особого интереса поинтересовался святой отец.

- Нет, не нашли. Зато выяснили, что текущее место - остров. Большой пустой остров, на несколько метров выступающий из воды. Если мои часы не врут, мы обошли его по периметру чуть более чем за сутки. Позже можно будет прогуляться к центру.

- Это всё бесполезно, - пространно махнул рукой пастор. – Я говорил, что этого места не существует. Так вот, своего мнения я не изменил. По моим ощущениям оно – коллективная галлюцинация, ну или что-то вроде того.

- Есть оно, нет его – дело десятое, - холодно заметил Вальтер. – Куда важнее не застрять в нём навечно, вот что меня волнует. Особенно после вашего доклада о неудавшемся суициде магистра. Делаем вывод, умереть по собственной воле нам не дадут. Кстати, надо бы забрать у него пистолет, - нахмурившись, добавил он.

- Поздно, он выкинул его в море, - раскрыл судьбу оружия пастор.

Молчавший до сего момента Ганс взял в руки висящий на его груди штурмгевер.

- Можно прострелить русскому ногу и посмотреть, что произойдёт, - предложил он, получив сразу два неодобрительных взгляда.

- Ну или магистру… - не сдался роттенфюрер.

- Отставить, от нас хотят не этого, - строго произнёс Вальтер.

- Вы что-то знаете? – оживился пастор.

- Вообще-то, загробный мир – ваша специализация, святой отец, - насмешливо заметил Вальтер.

- Сожалею, но мой опыт в этом деле никоим образом не превосходит ваш, - виноватым голосом ответил пастор, добавив: – Могу разве что обратиться к содержанию святых книг и порассуждать на тему чистилища, да вот чувствую - это излишне. Ещё могу лицемерно посоветовать не терять надежду, с которой мои дела обстоят так себе.

- Идёмте, я хочу поговорить с Зееком, - нахмурился штандартенфюрер.

Повернувшись, он уверенно направился в сторону магистра. Под ногами противно захрустели каменные пластинки.

Если верить наручным механическим часам, с момента их пробуждения в этом предельно непонятном месте, прошло без малого тридцать шесть часов. Двадцать пять крайних он и Ганс потратили на исследование береговой линии, выяснив, что пустая однообразная суша - внушительного размера остров.

Побочно пришлось выяснить, что на текущий момент им не требуется спать, есть или пить. Надобность справлять естественную нужду также отсутствовала. Что не менее удивительно, перестала накапливаться усталость, но при этом не исчезла возможность выбиться из сил. То есть, они часами могли идти по мокрым чёрным камням, не чувствуя и намёка на утомление. Но, если по этим же камням бежать, тело выдыхалось минут за пять – шесть. Потраченные силы возвращались быстро, пусть и не так, чтобы очень.

Услышав чужие шаги, Зеек обернулся. Вальтер невольно вздрогнул. На него смотрели пустые потухшие глаза безвозвратно отчаявшегося человека.

Да и в целом фигура магистра, ранее вся такая энергичная, ссутулилась, стушевалась.

- У вас всё в порядке? – не найдя в глазах Зеека самого нежелательного – безумия, поинтересовался Вальтер.

- Я похож на человека, у которого хоть что-то в порядке? – пустым голосом спросил Зеек.

Пожав плечами, Вальтер заметил:

- Чтобы понять в порядке человек или нет, необходимо иметь некий соразмерный ситуации эталон поведения. У меня такого эталона нет. Я даже не особо уверен в лично своей адекватности. Возможно, мне следовало бы кричать, рвать на голове волосы или даже попытаться застрелиться. Кстати, мне бы хотелось узнать, зачем вы это сделали? Выстрелили в себя, в смысле. Вот уж от кого, а от вас не ожидал.

Не спеша отвечать, магистр с десяток секунд созерцал зеленоватые волны. Лицо его стало лицом человека старательно подбирающего слова.

Тем временем к месту разговора приблизились Ганс и пастор. Явно не знающие чем себя занять, они с потерянным видом остановились в нескольких шагах.

Оторвав взгляд от мерно накатывающих волн, магистр обратился к Вальтеру:

- Когда вы поняли, что умрёте? Я имею виду, в какой момент своей жизни осознали, что не бессмертны?

- Сложно сказать. Сколько себя помню, я периодически размышлял о смерти, - не секунды не думая, ответил Вальтер.

- Так не бывает, - покачал головой магистр. – В детстве и юности, все мы считаем себя бессмертными. Некоторые не расстаются с этой уверенностью даже на смертном ложе, - заметил он.

- Мой дед держал большую ферму, - немного подумав, заговорил Вальтер. - Коровы, лошади, свиньи, козы, гуси, куры. Сколько себя помню, лето я проводил у него. Дед позволял мне смотреть, как колют свиней и режут быков. Позже, лет в двенадцать наверно, когда во мне пробудился нездоровый интерес к акту убийства, он позволил мне зарубить курицу. Знаете наверно, как она потом смешно бегает, фонтанируя кровью. Оценив мой животный восторг, дед провёл вдумчивую беседу о том, что нельзя убивать без веской на то причины. И что все мы на Земле лишь временные гости.

- Повезло вам, - пробормотал магистр. – Я страшусь смерти с семи лет. Моя младшая сестра. Когда мне было семь лет, она умерла от тифа. С этого момента и до сего дня, всю свою чёртову жизнь, я засыпал со страхом не проснуться утором. Так и хочеться сказать: на моих плечах неподъёмный груз небытия. Да вот только какай же он неподъёмный, если я дотащил его до этого дня?

- Именно из-за страха смерти, я и увлёкся мистикой, – продолжал магистр. – С головой погрузился в это уютное убежище страждущих дураков. Правда лично мне повезло приобщиться к тому, что можно назвать тайными знаниями. Но и в них не обрёл я покоя. О! Мой пытливый ум – вот моё главное проклятие! Видите ли, наличие чудес, коих я узрел множество, никоим образом не страхует нас от забвения. Чудеса не есть подтверждение бессмертия души. Вот уж глупая байка! Не лучше её рассказы о перерождении. Ну правда, что за бред? Само сущее указывает, что смерть – обязательный атрибут развития. Отбор происходит на всех уровнях. В серию идут лучшие решения, да и то лишь затем, чтобы позже сгинуть, освободив место для новых вариантов. Вечная жизнь, что за вздор…

Прервав разволновавшегося магистра: ускоряя речь, Зеек принялся заламывать себе руки, Вальтер строго спросил:

- Ваша попытка застрелиться, противоречит всему вами сказанному. Да и текущее место, противоречит ему тоже, - заметил он.

- Вы не понимаете. Вы ничего не понимаете, - севшим голосом запротестовал Зеек.

- Ну так объясните нам, – попросил, а точнее потребовал Вальтер.

Слева донёсся плеск. Повернувшись в сторону звука, Вальтер увидел поднявшегося с поверхности русского. Встав на ноги, он принялся поднимать и запускать в сторону воды плоские камни. Блюм-блюм-блюм-плеск – весело прыгали по зеленоватой воде каменные пластинки.

В момент броска бывший пленник мотал головой. Даже отсюда была хорошо видна страшная рана на его затылке.

Как ранее заключил Зеек, полученное пленником ранение было смертельным. Умирать он, однако, не спешил. Идти на контакт, впрочем, тоже. Похоже, что-то повредилось в его голове. Большую часть времени он сидел на берегу, созерцая прибой. Иногда вставал и начинал вот так, себе на уме, бросать в воду камни.

- Я пришёл к выводу, что это место нас поглотит – безвозвратно и окончательно, - привлекая к себе внимание, пробормотал Зеек. – И что убить себя – единственный шанс из него вырваться. Как я сказал, уверенности в посмертном существовании у меня нет. Но вот то, что все мы здесь сгинем – это точно. Я уверен в этом стопроцентно, - с унынием заключил он.

- Вы расклеились, Зеек, - обвиняюще произнёс Вальтер. – Вспомните, не так давно пастор заявил нам, что из этого места возвращались. Значит шанс есть и на него стоит надеяться. Особенно, когда другого не остаётся, - добавил он.

Магистр хотел что-то ответить, но не смог. Челюсть его непроизвольно задёргалась, взгляд устремился за спины стоящих рядом людей.

Штандартенфюрер всегда считал, что выражение «глаза из орбит вылезли» исключительно метафорическое. Сейчас же, глядя на Зеека, он убедился, что нечто практическое в нём всё же имеется.

Узрев реакцию магистра, Вальтер, Ганс и пастор обернулись и замерли. Из глубины острова к ним шёл человек. Его коричневато-серая фигурка ясно выделялась на фоне чёрной земли. Медленно приближаясь, она постепенно увеличивалась в размерах.

Собравшиеся отреагировали на ситуацию весьма странным образом. Они замерли, молча уставившись на приближающегося человека.

Не дождавшись комментариев, Вальтер хотел обратиться к Зееку, с целью узнать, нет ли шанса, что к ним присоединился один из его ассистентов. Хотел, но не смог. По непонятным причинам тело начало слушаться весьма ограниченно. Можно было крутить глазами и вертеть головой, но не более того. Судя по воцарившемуся молчанию, остальные оказались в схожем положении.

Спустя несколько минут незнакомец приблизился. Он оказался немолодым уже мужчиной, очень приличным на вид. Одет он был в клетчатый коричневый пиджак и в тон пиджаку брюки. Обут в лёгкие летние ботинки, тоже коричневые. Что касается его лица, то было харизматичное лицо интеллигентного еврея со всеми приписываемыми семитам атрибутами – тёмными вьющимися волосами, заметной горбинкой на носу и с хорошо заметной восточной смуглостью. А вот бороды и пейсов не оказалось. Волосы были уложены на европейский лад.

Приблизившись, незнакомец критично оглядел замершую компанию. В его карих глазах забегали колкие искорки, какие указывают обычно на хорошее чувство юмора.

- Герр доктор, как ваши дела, как настроение? - сипловатым голосом обратился к Зееку еврей. – Вижу, что не очень, но вы не расстраивайтесь. Смотрите на вещи позитивно. Вот вы, например, уже пережили меня на целых два года. Понимаю, что в вашем положении так себе аргумент. Но, что поделать. Как по мне, так человеческий мир буквально склеен «так себе аргументами». На них, по-видимому, и держится.

Произнеся данный приветственный спич, обладатель клетчатого пиджака и брюк виновато развёл руками. Мол, я старался быть милым и занимательным. Извините, если что не так.

Находящийся позади Вальтера магистр закашлялся. Захрустели каменные пластинки: судя по звукам, получивший свободу движения магистр опустился на колени.

- Ты умер, тебя нет, - поднимаясь на ноги, хриплым голосом пробормотал Зеек.

- Герр доктор, - возмущённо всплеснул руками еврей. - Неужели за прошедшие два года ваш немецкий стал настолько плох? – с неверием в голосе спросил он, объяснив суть проявленного возмущения. – Вы не просто начали путать отдельные слова, я наблюдаю ошибочное употребление словосочетаний. Верно было сказать не «Ты умер», а «Я тебя убил». Или вы имеете другое видение произошедших тогда событий?

Не то чтобы к Вальтеру вернулась полная свобода движения, он получил возможность развернуться, дабы нормально созерцать сцену происходящего общения. Но вот присоединиться к разговору он не мог, зато получил возможность видеть Зеека, всего такого возмущённого и недовольного.

- Тебя здесь нет. Ты - образ из моей головы, - зло прошипел магистр.

Было видно, внезапная встреча Зеека разозлила. Злость вернула ему весомую часть утраченной самоуверенности.

- Отрицаете, значит? - с осуждением отметил немолодой еврей. - А ведь было время, мы так хорошо беседовали. Помните тот сладкий чай, которым вы напоили меня при первой встрече? - напомнил он Зееку. - О! - обвёл он насмешливым взглядом безмолвных Вальтера, Ганса и пастора, после к ним обратившись. – Вы и не представляете себе, господа, сколь сильно человек может быть благодарен за стакан сладкого чая после трёх месяцев пустой лагерной похлёбки…

- Тебя нет, - упрямо заявил магистр. – Ты – фантом, собранный из моих воспоминаний, - уверенно заключил он.

- Я бы мог с вами поспорить, герр доктор, но не стану, - сочувственно на Зеека посмотрев, произнёс еврей. - И не потому, что предмет мне не интересен. Видите ли, я здесь ради другого спора, который мы с вами не закончили. Помните нашу последнюю встречу? Когда я уже всё вам выложил, отчего стал неинтересен. Вы тогда заявили мне, что евреи - нелюди, во всём уступающие арийской расе. Признаться, совершенно не ожидал подобное от вас услышать. Мне казалось, что вы - человек образованный и неглупый, с широким, не смею спорить, кругозором, никак не должны верить в подобную ерунду. И тут такое. Нет, нет и ещё раз нет! Я не хочу, вы слышите? Не хочу принимать, что вы смели воспользоваться столь дешёвым оправданием! Или вернее будет сказать, удобным? – глядя на безмолвствующего магистра, прищурился гость.

- Но то эмоции, - осёкся он. – Оставим их и обратимся к разуму. Так вот, повторю мной тогда сказанное. Предъявите мне вашего мифического арийца и я, с ним побеседовав, быть может признаю свою интеллектуальную немощность. Почему нет? Ведь я, как мне кажется, человек гибкий и открытый к диалогу. Если же под истинным арийцем вы подразумеваете себя, готов внимательно выслушать ваши аргументы. Очень надеюсь, они будут более интеллектуальными, нежели бак с ледяной водой. И так?.. – вопросительно уставился на Зеека удивительный гость.

- Ты меня из себя не выведешь. Суть ведь в этом? – с презрением на еврея глядя, спросил магистр. – И вообще, катись в ту преисподнюю, откуда вылез, - буркнул он.

- То есть, от запрошенного мной диалога вы отказываетесь и остаётесь на прежней позиции? – строго поинтересовался еврей.

- А это что-то изменит? – всё также презрительно спросил Зеек.

- Как я имею неудовольствие видеть, в вашем конкретном случае нет, - спокойно и уверенно ответил еврей.

- Вот и вали отсюда. Достала уже твоя мерзкая рожа, - раздражённо заявил магистр.

Выступающий немым наблюдателем Вальтер подумал, что Зеек ведёт себя странно. Не то чтобы неестественно, наоборот. Магистр словно забыл, где он находится, обнажив своё истинное к вещам отношение.

- Как скажете, герр доктор, как скажете, - с печальным видом пожал плечами еврей. – Есть только одно не очень благоприятное для вас обстоятельство. К моему сожалению, его суть довольно проблематично выразить. Зато можно продемонстрировать. Вот, собственно, наблюдайте…

Закончив говорить, визитёр выставил перед собой раскрытые ладони. Вальтер обратил внимание на длинные узловатые пальцы. Ему подумалось, что так должны выглядеть руки профессионального пианиста.

В следующий миг руки еврея стали быстро чернеть. Начиная с кончиков пальцев, они обращались в пепел, невесомые холопья которого подхватывал легкий, едва ощутимый ветерок. Отлетая, хлопья не успевали долететь до земли. Ещё в полёте они истлевали, пожирались едва заметным чёрно-красным огнём.

В уши ударил полный невыразимого ужаса крик магистра. Переведя взгляд, Вальтер увидел, что процесс превращения в пепел охватил и Зеека. Быстро и неумолимо чернели и распадались не только руки магистра, но и его голова и одежда. В секунды сожрав последнюю, процесс истлевания взялся за стремительно чернеющее тело.

Судя по всему, больно Зееку не было. Но вот то, что его охватил невыразимый катарсический ужас было видно точно. Рухнув на камни, захлёбывающийся воздухом магистр неотрывно пялился на свои разрушающиеся руки. Все остальные наблюдали за процессом недвижно и молча.

Все, кроме одного.

Блюм-блюм-блюм-блюм… - поскакал по воде очередной брошенный камень.

Безмолвный русский не потерял подвижность. Возможно потому, что ему была безразлична развернувшаяся трагедия. А может, он просто не знал немецкого языка.

Не прошло и минуты, как оба тела рассыпались полностью, сгорев без остатка. А после на мир навалился плотный жёлто-серый туман. Точнее, туманом стал сам мир – чувственно реальный, но невозможный совершенно.

Сознание Вальтера провалилось, исчезло. Когда же оно вернулось, тумана более не было. Как и не оказалось под ногами каменистого острова и накатывающих на его берег зеленоватых волн. То, что он увидел вокруг, являлось городом. Городом для жизни, но не для людей.

***

Улица была длинной, прямой, пустой и какой-то неправильной. По обе её стороны высились стройные белые строения.

Дома, если это конечно были они, имели высоту около двенадцати метров. Сколько в них содержится этажей, было решительно непонятно. Внизу, на уровне тротуара, в каждом строении имелся арочный вход подходящего для человека размера. Над входом, на высоте около шести метров, располагалось большое круглое окно, застеклённое полупрозрачным чёрным стеклом. И так в каждом доме, коих имелось множество, в какую сторону улицы ни посмотри.

Окна привлекали уже тем, что являлись мозаичными витражами. При этом, вставленные в металлическую оправу фрагменты не были разноцветными. Полупрозрачное тёмное стекло имело неприветливый чёрно-фиолетовый цвет. Но вот сама оправа сверкала платиновым блеском. В создаваемом ею узоре содержался конкретный и ясный смысл. Несмотря на мнимую ясность, подступиться к нему было решительно неоткуда.

Повертев головой, Вальтер понял, чем именно его смутила пустующая улица. Во-первых, отсутствовало разделение на дорогу и тротуары. Во-вторых, все дома имели абсолютно одинаковую форму – высокие прямоугольники с равносторонним основанием. И в-третьих, отсутствовали положенные человеческому городу урны, скамейки, клумбы, электрические провода, банальная пыль, наконец. Ничего этого не было. Только светлый камень, арочные зевы входов и тёмные окна-витражи.

Дальнейшее изучение показало, что между домами имелись узкие проулки, за которыми угадывалась такая же улица и ещё ряд однообразных белых строений.

Единственное, чем однотипные дома отличались, так это своими окнами-витражами. И вот ими они различались невыразимо-конкретно. Словно в каждом узоре скрывалась чёткая фраза на чужом языке.

Позади штандартенфюрера горячо забормотали. Вздрогнув, Вальтер обернулся. Стоя на коленях, бледный словно смерть пастор неистово шептал молитву. Напоминая о пережитом потрясении, вид его излучал душевный трепет и страх.

Следом за пастором проявился Ганс. В чёрной каске, зелёной шинели и со штурмгевером на груди, он смотрелся исключительно не к месту. Появившись, роттенфюрер принялся ошарашенно озираться.

Русский не столько появился, сколько нашёлся. Стоя у входа в ближайший дом, он вглядывался в застилающий проход плотный молочно-белый туман. Заполняющая арку входа завеса не выглядела опасной, но входить в неё или даже к ней прикасаться, решительно не хотелось.

Остановив взгляд на неистово молящемся пасторе, Вальтер залился весёлые смехом. Испуганно замолкнув, святой отец поднял глаза, посмотрев на штандартенфюрера потерянно и обречённо.

- Шеф, вы в порядке? – положив на плечо Вальтера руку, напряжённо поинтересовался Ганс.

- Да, да, в полном, - перестав хохотать, ответил Вальтер. – Святой отец напугал меня своим бормотанием, - объяснил он, добавив: – В текущих условиях, это показалось мне смешным.

- Я думаю нам конец, шеф, - с обречённым приятием, выразил своё мнение Ганс.

- Вероятнее всего так оно и есть, - успокоившись, легко согласился Вальтер. – Но вот лично мне категорически не хочется тратить свои последние часы на бесполезные содрогания, - добавил он.

Сказанное являлось правдой. Вальтера охватило не совсем понятное ему самому смирение. Быть может, в глубине себя он осознал величие сил, во власти которых оказался. Перед их лицом смирение не выглядело слабостью. Скорее оно походило на сыновнее почтение.

- Вы очень храбрый человек, шеф, - с уважением посмотрев на начальство, пробормотал Ганс.

Грустно улыбнувшись, уж чего, а храбрости он в себе не чувствовал, Вальтер предложил:

- Предлагаю пройтись и оглядеться. Это место выглядит на порядок занимательнее предыдущего. Обратите внимание на окна. Они разные и их приятно разглядывать.

Было видно, что пастор и Ганс энтузиазма Вальтера не разделяют. Но и особой паники по поводу происходящего не испытывают. Их паника закончилась в первые часы после попадания в этот мир. Произошедшее с Зееком ударило по ним, но не сломило. Возможно, из-за изначального неверия в благоприятный исход.

Взяв себя в руки, пастор принялся подниматься с застилавших поверхность жемчужно-серых каменных плит. Наблюдавшему за святым отцом Вальтеру отчего-то подумалось, что замостили улицу очень по-немецки – качественно, основательно и на века. От этой чудной в общем-то мысли он чуть было не рассмеялся повторно.

Видя, что остальные намереваются куда-то идти, к отряду подошёл русский. Как и ранее, он создавал впечатление человека не в себе.

Подумав, что бывший пленник начал вести себя более осмысленно, Вальтер прикинул, а не заговорить ли с ним по-русски. Отчего-то этого не хотелось. Быть может, из-за чувства вины. Хотя скорее из-за допущенного где-то малодушия.

Не став развивать неприятную мысль, штандартенфюрер посмотрел на небо. Зеленоватая дымка над головой осталась прежней, разве что стала чуть более пронзительной.

Б-Б-Б-О-О-О-М-М-М! – сотряс пространство Великий звук.

Б-Б-Б-О-О-О-М-М-М! – прозвучал он снова, заполнив собой всякий объём, всякую щёлочку, клеточку. Заставил вторить себе каждую тварь – живую и неживую.

И выше бери! Каждый мельчайший атом вступил с ним в восторженный резонанс.

Б-Б-Б-О-О-О-М-М-М! – третий удар подавил, подчинил, вознёс! Наполнил неописуемым восторгом тело и дух.

Четверо землян ошарашенно замерли, ибо никогда и нигде не слышали они ничего подобного. Током, холодом и жаром; всепроникающим трепетным гулом; воззванием к духу – всем этим вместе и ими же по отдельности являлся удивительный звук.

И стоило только ему смолкнуть, как стало жутко. Страшно и жутко.

Из арочных проходов домов начали выходить серые силуэты. Бесформенные, невесомые, полупрозрачные, они в секунды заполнили улицу. Их было много. Из каждого строения вышло не менее десяти. Покидая дома, призрачные фигуры торопливым синхронным потоком устремились по улице в одну сторону. В ритме их движения содержалось что-то жуткое, чужое, потустороннее.

При всём этом, будучи бестелесными на вид, ни одна из фигур не соприкоснулась с замершими посреди улицы людьми. Непонятные сущности обтекали людей так, как обтекают противоположный полюс заряженные частицы.

И тут же, они проходили очень близко – эти непонятные призрачные жители. Но дотронуться до них было никак нельзя. Не потому, что отсутствовала физическая возможности. На то был положен внутренний запрет. Некое нежелание нарушить святость великой традиции.

Наводнив улицу, призрачные фигуры скорым потоком текли по ней минуты три, после чего резко оборвались, закончились. Ещё с полминуты они удалялись, уверенно двигаясь к загадочной цели.

- Зеек бы многое отдал, чтобы всё это услышать и увидеть, - придя в себя, пробормотал пастор. - Но он не заслужил, поэтому его забрали первым, - добавил он.

Всё ещё находясь под впечатлением пережитого, Вальтер растерянно спросил:

- Этот звук? Что это было?

- Воззвание к духу, я полагаю, - не очень понятно объяснил пастор.

Видя, что его не поняли, святой отец попытался объяснить доходчивей:

- Звук церковного колокола взывает паству к молитве. Пусть колокол, по сути, кусок железа, а звонарь грешный человек, в создаваемом ими звуке присутствует толика истинной святости. Здесь же имело место быть нечто схожее, но куда более приближенное к божественной сути.

Переварив услышанное, Вальтер предложил:

- Предлагаю сходить посмотреть куда направились эти странные создания. Быть может, где-то там у них церковь или храм. Возможно, в нём мы сможем с кем-нибудь пообщаться. Или у вас есть другие предложения? – обратился к товарищам он.

Пастор на сказанное пожал плечами, мол, предложений нет. Ганс реакции не проявил. Сжимая оружие, он растерянно смотрел по направлению убытия призрачной толпы. Русский просто стоял, ожидая решения остальных.

Не получив возражений, Вальтер зашагал по гладким каменным плитам. Ганс и пастор направились следом. Русский потянулся за остальными.

Спустя несколько минут неторопливой ходьбы Ганс пробормотал:

- Здесь неестественно пусто и никаких следов нет. Сора какого, например,

- После призраков мусора не остаётся, - обернувшись, улыбнулся Вальтер. – Хотя дома и дорога выглядят… функциональными, - подобрал он подходящее слово.

Размышляющий о чём-то своём пастор без особой уверенности произнёс:

- У меня есть два варианта объяснения происходящего. Первый - местные жители вполне себе настоящие. Из плоти и крови, в смысле. Призраки здесь мы. И видят они нас очень схоже – размытыми призрачными фигурами. Второе возможное объяснение, мы находимся в чужом воспоминании. Всё то, что владелец памяти помнит плохо или в общих чертах, воспроизводится вот в таком вот призрачном виде.

Вместо ответа или комментария Вальтер ускорил шаг. Ускорение принесло плоды. Не прошло и пяти минут, как впереди показалось свободное от строений пространство. В его границах мельтешили и двигались смазанные расстоянием контрастные объекты.

Хорошо или плохо, но разобраться в увиденном не удалось.

Нечто заставило штандартенфюрера остановиться. Секундой после пропала возможность говорить. Телом овладело уже знакомое состояние наблюдающего невмешательства.

- Ганс, несносный ты мальчишка! Где ты шляешься?! Кто будет помогать матери, а? – раздался позади сварливый женский голос.

Вальтер обернулся. Точнее, ему позволено было обернуться.

С левой стороны улицы, рядом со входом в ближайшее строение, стояла невысокая полноватая женщина в застиранном зелёном платье. Во внешности её присутствовал след былой красоты, давно утраченной, а может и растраченной. Но и отталкивающего впечатления фрау не создавала. Пожившая сварливая немка, обременённая грузом житейских забот.

Оглядев женщину, Вальтер растерялся. Он готов был увидеть всё что угодно, но только не это.

Ганс предпринял неуверенную попытку возразить:

- Мам, я уже взрослый. Я сам решу, когда мне возвращаться домой.

- Что ты там бубнишь, а? Что бубнишь, я спрашиваю? – возмутилась женщина. – Сколько раз я тебе говорила не мямлить. Говори ясно и чётко, слышишь? – потребовала она, вывалив на сына скоп претензий. – Во что это ты такое одет? И что за «ведро» на твоей глупой башке? А эта железяка в твоих руках? Выбрось её немедленно!

- Мам, это моя форма. А в руках у меня табельное оружие. Я не могу его выбросить, - старясь быть мужественным, возразил Ганс.

И опять же, как и Зеек, роттенфюрер вёл себя странно. И если Зеек осознавал, что перед ним некий «мираж», то Ганс, похоже, вполне искренне полагал, что припирается со своей матушкой. И что сам он есть ни кто иной, как непоседливый Бременский подросток. Что, конечно же, никоим образом не соответствовало действительности.

Увы, сообщить ему об этом не имелось никакой возможности.

Отказ выбросить штурмгевер произвёл на женщину сильное впечатление. На её лице появилось понимание, сменившееся после большими разочарованием и расстройством.

- Вот оно значит как, - всхлипнула она. – Пошёл по стопам своего тупого солдафона-папаши? Думаешь мне мало было хоронить его поеденный собаками труп? Я же сказала тебе стать зубным врачом! Такая замечательная профессия. Почему ты меня не послушал? Я так надеялась, что ты вырастишь приличным человеком. Приличным и самостоятельным.

- Мам, я самостоятельный, - виновато пробубнил Ганс.

Со стороны сцена выглядела комичной до жути. Двухметровый вооружённый бугай с обветренным лицом профессионального убийцы неуверенно мнётся перед сварливой матушкой.

- Тогда объясни мне, где была твоя хвалёная самостоятельность, когда тебе приказали расстрелять ТЕХ людей? – нанесла решающий удар фрау.

- Мам, они были врагами Германии, - упавшим голосом промямлил ротенфюрер.

- Германии? Или всё же этой вашей нацисткой партии? Ты понимаешь, что убивал своих соотечественников из-за различия в политических взглядах? А теперь возьми и подумай, чтобы сказал на это твой покойный ефрейтор-отец? Этому он тебя учил? Нечего ответить, да, негодный мальчишка?

Вальтер понимал о чём идёт речь. Юнца-Ганса занесло в НСДАП чуть ли не с первых дней её образования. На этапе захвата партией реальной власти, он взял на себя роль боевика-ликвидатора. Да и вообще, по полной замарался в устранении неугодных, коих имелось немало.

«Беспощаден к врагам рейха» - вспомнил он личное дело Ганса.

Данную формулировку вписывали лишь тем, кто лично участвовал в расстрелах и ликвидациях.

В оправдание Ганса стоит сказать, что, повзрослев и поумнев, он при первой возможности соскочил с нехорошей роли.

- Молчишь, негодник? – укоризненно поинтересовалась недовольная фрау. – Марш домой! – заявила она, после чего развернулась и шагнула в молочно-белый туман, в который провалилась, исчезла.

Потупившись, Ганс побрёл следом.

Вальтер хотел крикнуть, что нет, стой, входить в дом ни в коем случае нельзя. Он не знал почему именно нельзя, однако, не сомневался в этом ни секунды.

Но тщетно, тщетно. Столь нужные сейчас слова немым грузом застряли в горле.

Подойдя ко входу в дом, Ганс, пригнувшись, шагнул следом за женщиной.

Первые секунды ничего не происходило. А после всё-таки произошло. От арки по белоснежному камню пополз жуткий кровавый окрас. Изменяя цвет основания, он расползался, рос, постепенно окрашивая строение в цвет свежей крови.

Зрелище выглядело жутким. И, что особенно плохо, отказаться от его созерцания было нельзя.

А после, когда кровавый окрас заполонил собой, казалось, всё, на мир навалился спасительный жёлто-серый туман.

***

Оценив вид сидящего на каменной скамье пастора, Вальтер не сумел подобрать нужного слова. На роль определения того состояния, в котором находился сейчас святой отец, просилось простое и ёмкое «опечалился». Но нет, слово было не то.

Близкое по смыслу «расстроился» не подходило вовсе. Пастор не расстроился. И не опечалился. Он…

Немецкий язык, такой практичный и точный, упрямо не желал дать подходящего определения. Нужное слово нашлось в русском языке.

«Пригорюнился», - охарактеризовал состояние пастора штандартенфюрер.

Точнее не скажешь. Святой отец именно что пригорюнился, голову повесив. И вовсе не из-за потери Ганса, и даже не по жизни своей печалился он.

Площадка, на которой в этот раз возник их поредевший отряд, находилась на стёсанной вершине невысокой горы. Невысокой-то невысокой, но где-то с полкилометра в ней имелось. К тому же гора не была одинока, а являлась частью непрерывной горной гряды. С одной её стороны, с той, что смотрела на море, был вырублен величественный лестничный серпантин.

Пожелай кто спуститься по серпантину вниз, он бы первым делом попал в небольшую предгорную долину, поросшую неземного вида причудливыми деревьями с красной, фиолетовой и чёрной листвой. А вот бегущая по рукотворным каналам вода выглядела земной - привычной. Стекая с гор и преодолевая каналы, она питала водную систему большого прибрежного Города. И был тот город велик и недоступен.

Оставив пастора и подойдя к огораживающей площадку каменной ограде, Вальтер взглянул на столь желанный и абсолютно недоступный для посещения объект.

Внизу, за серпантином и неземного вида долиной, до самого зелёного моря простирался Великий город. Спускаясь к морю пологим ковром, он врезался в водную гладь пирсами, причалами и чёрными линиями продолжительных волнорезов.

Он был велик и продуман, этот чуждый землянам удивительный город. Он завораживал своими стройными белокаменными храмами, сверкающими золотом куполов. Манил взгляд архитектурными ансамблями из парков, водных каналов, фонтанов и дворцов. Приглашал пройтись по притягательным извилистым улочкам малоэтажных кварталов, что искрились зеленью покатых крыш. Намекал, что утомлённому страннику будут рады в шумных портовых тавернах, от которых два шага до каменных причалов с пришвартованными к ним чёрным судами.

Даже по отдельности городские постройки будили в наблюдателе невольный восторг. Но будучи сведёнными вместе, они порождали неописуемое волнение и душевный трепет. В расположении зданий, в извилистых тенистых улочках, в устремлённости центральных дорог, в каналах, мостах, переходах – во всём этом присутствовал недоступный земным городам высокий смысл. Детское любопытство и тягу к неизведанному – вот что пробуждал удивительный город. Душевный трепет и юношеский восторг поднимал он из глубин очерствевшей души.

«Зачем нам всё это показывают? – задумался Вальтер. – Быть может оно есть не более чем утончённое глумление?» - предположил он.

Словно желая охолонуться, стряхнуть порождённое Городом наваждение, штандартенфюрер развернулся. Отойдя от ограды, он направился к противоположной стороне площадки. Туда, где зияла бездна и будоражил разум перекинутый через бездну невозможный подвесной мост.

Если внешняя сторона гряды смотрела на море, то внутренняя её часть ухалась в заполненный тёмной водой провал. Шириной около двух километров, он преграждал путь к безмерному горному массиву, из которого, собственно, и состоял приютивший их материк.

Они буквально вонзались в небо, эти исполинские чёрные горы. Они пронзили бы самые высокие облака, найдись они в разряженном зелёном небе. И пусть облака отсутствовали, горы-исполины оказались столь велики, что вершины их растворялись в зеленоватой дымке, наполняющей пределы небесные.

Но главным всё же был перекинутый через провал натяжной мост. Толстенные, в полметра металлические тросы крепились у основания здоровенных столбов-колонн. Разум отказывался верить, что что-то подобное мог сотворить человек или даже подвластная ему техника. Мифические титаны, вот кому под силу было стесать вершину и вонзить в каменную твердь двухметровой толщины блестящие копья.

И туи же, он был довольно прост, этот невозможный мост. Страхующими от падения сетчатыми полотнами к несущим тросам крепились расположенные в внахлёст металлические пластины, из которых и состояло полотно моста. И всё бы ничего, но ширины в том полотне имелось пять метров.

Как и в случае с лестницей, пройти по мосту было никак нельзя. И если спуск в город преграждала сила внешняя, то путь в глубину материка блокировала преграда внутренняя.

Стоило только на металлические пластины ступить, как естество охватывало постепенно возрастающее беспокойство. По мере продвижения по мосту, оно превращалось во всеохватывающий ужас. Несколько часов назад Вальтер, пастор и русский сумели пройти по мосту метров сто. На большее их не хватило.

Позади раздался призывный свист. Привлекая внимание штандартенфюрера, свистнул бывший пленник.

Обернувшись, Вальтер увидел, что оставивший каменную скамью пастор стоит вначале ведущей вниз лестницы.

«Опять он за своё», - с легким раздражением подумал Вальтер.

Тем временем святой отец, решительно сжав кулаки, начал спускаться по ступеням.

Вернувшись на обращённую к морю сторону площадки, Вальтер подошёл к началу лестницы. Немедленно на плечи его опустился невидимый груз. Тело потяжелело, налилось свинцом. Мышцы потеряли силу, словно после долгой болезни или бездействия.

Подойдя к ступеням, Вальтер переглянулся с облокотившимся на бортик ограждения русским. Бывший пленник пожал плечами, мол, пусть пробует, убеждать бесполезно.

На текущий момент безымянный красноармеец вел себя вполне осознанно, разве что не говорил. Похоже, с каждым актом переноса к нему возвращалась доля утраченного здравомыслия. Что было отчасти странно, ведь страшная рана на его затылке, та самая, в которой проглядывался разлохмаченный мозг, и не думала исчезать.

Тем временем преодолевающий мистическое давление пастор продолжал спускаться по лестнице. Оставив позади около полусотни ступеней, он рухнул, не имея более сил стоять на ногах. Не желая сдаваться, он какое-то время полз, словно пересохший на солнце червь. Когда сил ползти не стало, святой отец принялся переваливаться, с широких ступеней скатываясь.

Какое-то время это у него получалось при помощи той форы, какую давал любой спуск вниз. Но вот он достиг первой переходной площадки – ровной и гладкой, в следствие чего трюк с перекатом перестал работать.

Мыча от отчаяния, придавленный невидимой силой пастор беспомощно елозил по гладкому серому камню руками и ногами. Кое-как дотянувшись пальцами до небольшой выщерблены, он попытался подтянуться при помощи этой – весьма зыбкой опоры. Тщетно, лишь на камне появились кровавые следы от сорванных ногтей.

С минуту побарахтавшись, святой отец обессиленно замер.

Вальтер переглянулся с русским ещё раз.

Отлепившись от бортика, бывший пленник легко сбежал по лестнице вниз, поднял пастора, взвалил его на плечо, после чего, пыхтя от напряжения, вернулся на основную площадку. Не желая оставаться безучастным, Вальтер помог уложить истощённое тело на каменную скамью.

Какое-то время пастор лежал на скамье молча. Наконец, застывшая на его лице гримаса отчаяния сменилась смиренным унынием.

- Я несчастный человек, - приподнимаясь и усаживаясь, пробормотал он.

- Тот город внизу. Он безусловно притягателен, но не настолько же, - с неодобрением покачал головой штандартенфюрер.

- Вы не понимаете, - пролепетал пастор.

- Я уже слышал от вас эту фразу, - напомнил Вальтер. – И, как и магистр, не прочь услышать объяснение. От себя же добавлю, что вашим поведением удивлён. Как по мне, вас должна томить жажда духовная, а не материальная.

Вместо ответа пастор с мольбой посмотрел на русского. Бывший пленник был единственным кто мог передвигаться по лестничному серпантину относительно легко. Взгляд святого отца содержал немое требование помочь ему спуститься вниз. Неспособный к словесному ответу красноармеец отрицательно помотал головой.

Вальтер посчитал нужным отказ прокомментировать:

- Я уверен, он отказывает вам не из вредности. На него тоже действует препятствующая спуску сила, просто в меньшей степени чем на нас. Видимо он опасается, что пролёте на третьем не сумеет вернуться назад. Или сумеет, но без вас. Так и останетесь там лежать, испытывая чудовищное давление.

Оставив немые уговоры, пастор повесил голову, приуныв.

- Вы спрашиваете, что притягательного я нахожу в том городе внизу? – где-то спустя минуту, заговорил он. – Хорошо, попробую объяснить. Какие истинно-божественные чувства доступны человеку? – с неким вызовом обратился к Вальтеру святой отец.

- Любовь, я полагаю, - без особой уверенности ответил штандартенфюрер.

- Правильно полагаете. Любовь – одно из доступных нам божественных чувств, но, как лично я считаю, оно есть благое чувство самого низкого пошиба.

- Весьма смелое заявление, - с сомнением заметил Вальтер.

- Вы не спорьте, вы послушайте, - строго потребовал пастор. – Истинно божественных чувств человеку доступно лишь три – любовь, благодарность и чувство меры. При этом лишь последнее не обременено тенью человеческого эгоизма. Именно поэтому лишь его я считаю чистым и высшим.

Оценив сомнения на лице Вальтера, святой отец продолжил разъяснять:

- Смотрите, любовь лишь тогда божественна, когда не обременена желанием обладать. Мы же, люди, в подавляющем большинстве случаев жаждем безраздельно владеть объектом своей любви. Из-за подобного отношения любовь вырождается в привязанность. Очень хорошо, если не физиологическую.

- Чуть лучше, пусть и схоже, дело обстоит с чувством благодарности, - продолжал пастор. - Оно почти всегда стоит на костылях полученной выгоды. Средний человек лишь тогда по-настоящему благодарен, когда осознаёт сопутствующую выгоду. Если же ему сделали что-то хорошее, но выгоды он не получил, то и благодарность его очень так себе. А ведь сколь много вокруг нас вещей, которым стоит быть благодарными. И лучшие из них, если подумать, начисто лишены выгоды.

- Но я отвлекаюсь, - с нервинкой заметил пастор. – Обратимся к чувству меры, - продолжил он. – Оно есть в каждом из нас, ибо без меры нельзя жить в мире, а отсутствие меры - источник всякого греха. Благодаря ему мы знаем когда надо остановиться, что сказать и как действовать. С его помощью отличаем прекрасное от уродливого, необходимое от лишнего, верное от ложного.

Люди хорошим чувством меры обладающие, - распалялся он, - вызывают в нас уважение. Именно чувство меры позволяет насладиться музыкой, живописью и литературой. Оно приближает нас к богу и великая милость божья в том, что чувство меры можно и нужно развивать. И что совсем удивительно, к нему возможно приобщиться, затратив минимум усилий. Например, прочитав хорошую книгу или послушав преисполненное гармонии музыкальное произведение.

- Тот чудесный город внизу… - перешёл к главному святой отец. – Меня переполняет уверенность, стойкое ощущение, что, если я познаю его, приобщусь и пойму, то по некоей божественной аналогии познаю и пойму вещи мне ранее недоступные. Самой своей грешной жизни я познаю суть, - заключил он.

- Прямо-таки грешной? – улыбнулся Вальтер, святого отца внимательно слушающий, но о своём думающий.

- Видите ли, - как-то даже сжался, стушевался пастор, - у греха есть одна очень нехорошая особенность, - медленно заговорил он, пояснив: – Я говорю сейчас о грехе коллективном. Бремя ответственности за такой грех не делится пропорционально участникам. Каждый отвечает в полной мере, словно согрешил он один.

- Вы так считаете? – не без интереса спросил Вальтер.

- Я это знаю. Я это ВИДЕЛ, - потупившись, признался пастор.

- И что же вы считаете своим главным грехом? Тем, за который предстоит отвечать? – задал Вальтер возможно неуместный вопрос.

- Об этом долго и скучно рассказывать, - поднял голову пастор. – Но, если кратко. Видите ли, в своё время меня убедили, что есть люди достойные - свои, а есть недостойные – все остальные. И что первым необходимо помогать по совести, а вторым по возможностям. И, что плохо, убедить меня оказалось нетрудно, ведь сама общественная практика указывала на верность данного подхода. Сложно, знаете ли, одинаково относиться, скажем, к преисполненному добродетели композитору и расхлябанному забулдыге, каждый вечер избивающему свою жену и дочь.

- Не очень-то на грех тянет, тем более смертный, - выразил некоторый скептицизм Вальтер.

- Так бы оно и было, не обладай я возможностью в равной мере помочь и тем и другим, - грустно улыбнулся пастор. – А ещё знание, которое усугубляет бремя ответственности. Видите ли, все мы – «пальцы одной руки»… - не очень ясно выразился он.

- В смысле, пальцы одной руки? – не понял Вальтер.

В следующий миг площадку накрыл прорыв холодного резкого ветра. Пастор вскочил со скамьи как ужаленный. Испуганно вытянувшись, он уставился в сторону подвесного моста. По мосту, от необъятного, что выше неба, массива гор, в их сторону двигалась маленькая темная фигурка.

В лица наблюдателей ударил новый порыв, ещё холоднее и резче. Ощущение было такое, словно ветер желает выдавить глаза, содрать кожу, ну или хотя бы выдрать волосы с головы.

Третьего порыва не последовало. Вместо него тело Вальтера охватил уже знакомый по прошлым событиям паралич. Не подвержен параличу оказался один лишь пастор. Впрочем, в его случае свобода не играла заметной роли. Святой отец с обречённым смирением дожидался идущего по мосту человека.

Ждать пришлось относительно долго, минут пять или шесть. По истечении их на площадку ступил высокий стройный мужчина в чёрных ритуальных одеждах. Иссушенное лицо его – беспристрастное и полное внутренней дисциплины, не выражало каких-либо чувств и эмоций. Создавалось впечатление, что он полностью лишён мирских желаний – этот не имеющий регалий и знаков принадлежности священнослужитель.

Стоило лишь незнакомцу подойти, как пастор рухнул на колени, что-то неразборчиво забормотав.

Человек в чёрных одеждах молча смотрел на него около минуты. Пусть во взгляде его не было призрения, укоризны или обвинения, это был очень тяжёлый взгляд. И очень долгая минута.

Как бы опомнившись, Вальтер осознал, что небо потемнело. Из разряженно-зелёного, почти лазурного, оно стало тяжёлым и неприятным, похожим по цвету на высушенные морские водоросли. По каменной площадке забарабанили крупные редкие капли дождя. Падая, они оставляли на бело-сером камне большие тёмные кляксы.

- Грехи твои высказыванию не подлежат… - обращаясь к пастору, сухо и спокойно произнёс священнослужитель.

Стоило ему произнести последнее слово, как ударил третий порыв. Ударил страшно, не как ветер, а как чистый гнев. Ударив, он разом, целиком и безвозвратно разбил пастора в ворох чёрных пепельных хлопьев. Схожая судьба постигла его безымянного судью.

И стоило только пеплу догореть, развеяться, вершина канула в бело-серый туман.

***

Осознание себя вышло каким-то путаным. Первым делом Вальтер осознал, что находится в удивительном месте и лишь после получил возможность в своём осознании убедиться.

Он по щиколотку стоял в живой смеющейся воде. При этом, попроси его кто объяснить, с чего это он решил, что похожая на ртуть светящаяся жидкость живая и тем более смеющаяся, он бы не смог дать хоть сколь-нибудь разумного обоснования.

И тем не менее, штандартенфюрер точно знал, что люминесцентная субстанция под его ногами живая. Более того, она знает о нём. И что смех её не есть пустое беспочвенное веселье.

Загадочная жидкость была обременена великой мудростью и бесконечным, с токи зрения человека, объёмом знаний. Обладая подобным, ты обречён либо плакать, либо смеяться. Вода выбрала смеяться. И она смеялась - счастливо, весело и заразительно.

Осознав всё это, Вальтер улыбнулся. К своему большому сожалению, грустно.

От смеющейся воды он знал, что у человека сюда попавшего, появляется возможность к смеху и знанию приобщиться. Точнее даже, он должен это сделать, чтобы не сойти с ума на следующем этапе пути. Но он, Вальтер, сделать этого не мог. Мешал поступок, совершенный на жизненном пути.

И, что обидно, поступок тот не выглядел каким-то совсем уж страшным. Он его помнил, о нём сожалел, но никогда не считал серьёзным грехом. Так, досадное недоразумение.

Сейчас же всё встало на свои места.

В нескольких метрах рядом, из ртутной субстанции проступил человеческий силуэт. Далее светящаяся жидкость как бы расступилась, позволив телу всплыть. Точнее, она вытолкнула русского на поверхность.

Появившись, бывший пленник поднялся на ноги, принявшись удивлённо озираться. На что посмотреть имелось.

Окружающее пространство походило на пещеру – большую, но не необъятную. Потолок её тонул во мраке по причине того, что излучаемого полом света хватало лишь для освещения поверхности и нижней части стен. Последние пугали, так как состояли из переплетения красно-серых корней. Корни или что-то им подобное периодически шевелились, двигались. Необъяснимым образом это их копошение выглядело мерзко и противоестественно. Оно пугало, строго говоря.

Но стоило лишь перестать на стены смотреть, как все тревоги пропадали. Естество охватывало спокойствие и завершённость.

Оглядевшись, русский вопросительно посмотрел на Вальтера. В глазах его полностью отсутствовала прежняя муть.

Открыв рот, бывший пленник попытался что-то произнести. Слов не получилось. Криво улыбнувшись, он осторожно пощупал развороченный затылок. Ещё раз посмотрел на Вальтера, на этот раз укоризненно.

- Я жалею лишь об одном, - поймав чужой взгляд, произнёс штандартенфюрер на прекрасном русском. – Да, лишь об одном, - добавил он, смакуя слова.

Вальтеру нравился русский язык. Он ощущал его некоей антитезой немецкому. При этом русский не казался ему хоть сколь-нибудь совершенным, взять хотя бы эту ужасную размытость семантических полей. В противоположность ему, родной немецкий был прост и точен. Он позволял ясно выразить очень сложные вещи.

Однако, когда дело касалось вещей неточных, образных, с множеством вложенных в них смыслов, русский язык оказывался действительно хорош. Вальтеру казалось даже, что в совершенстве зная эти два языка, можно выразить и понять всё что угодно.

Впрочем, сейчас всё это было неважно. Как и то, что он собирался сказать. Но и молчать почему-то не хотелось. Хотелось позволить себе эту маленькую слабость.

Хотя маленькая ли она?

- Я ни о чём не жалею, - повторил он на русском, на нём же продолжив: – ни как дипломат, ни как полицейский, ни как офицер. Но есть одна вещь, о которой я сожалею как мужчина и человек… - замолк он, посмотрев на собеседника.

Русский слушал внимательно и молча. В его цепких голубых глазах не было осуждения, разве что на губах играла грустная усталая улыбка.

Вальтеру подумалось, что надо бы узнать его имя. Осознав, что сделать это непросто, отчего и не стоит, он испытал облегчение. В очередной раз возникло ощущение допущенного где-то малодушия. Прямо как тогда. В том самом случае, о котором он собирается поведать.

- Два года назад я без ума влюбился в одну женщину, - продолжил он. – Она не любила меня, у неё был жених. Задействовав свои связи, я сделал так, чтобы его призвали и отправили на фронт. Решил, если его не будет рядом, мне удастся сломить стену сопротивления. Женщины – они ведь так ветрены… Видит бог, я не хотел ничего плохого. Моей задачей было убрать его из Берлина, не более того. В те времена потери вермахта были невелики. Но он умудрился умереть - этот её неудачливый возлюбленный. Узнав об этом, Герда… так её звали. Она повесилась… - поперхнулся последним словом Вальтер.

Ему почему-то подумалось, что по-немецки сказать всё это было бы проще. И легче.

Выслушав прощальное покаяние, безымянный русский кивнул. Подняв руку, он указал Вальтеру за спину. Ну да, так и есть, в этот раз всё закончится быстро.

Обернувшись, Вальтер увидел Герду. Она стояла рядом, всего в нескольких шагах. Такая хрупкая, легкая, светловолосая. Как первый чистый снег, после осенней слякоти. Как живительный глоток морозного воздуха. Как ноябрьское солнце, зажигающее заиндевелое окно. Такая желанная и холодная. И, как и всегда, смотрящая куда-то мимо него.

- Прости, если только сможешь, прости, - подойдя к женщине, прошептал Вальтер и заключил её в крепкие объятия.

Стоило ему это сделать, как тело его начало чернеть, распадаться, превращаясь в крупные хлопья чёрно-серого пепла. Но здесь и сейчас пепел не сгорал в ничто. Падая на искрящуюся живую жидкость, он медленно в неё погружался.

Вместе с Вальтером исчезала и женщина. Сейчас они походили на ледяную скульптуру, стремительно тающую и исчезающую без следа.

Как и в случае с Зееком, всё произошло довольно быстро. Не прошло и минуты, как в загадочной пещере остался один единственный человек. Да и того очень скоро поглотил всё тот же плотный серо-белый туман.

***

Совершенно непонятно небо ли было над головой или потолок. Что-то там в высоте клубилось, сверкало, вздрагивало, пронзало непроницаемую серую пелену.

От поверхности – чёрной, застланной рваной серебристой дымкой, ввысь устремлялось белое, цвета живой кости, дерево. Оно нависало над миром огромным безразмерным столбом, не имеющим кроны и ветвей. Хотя нет, крона имелась. Именно она создавала наполненное беспокойными всполохами небо. Имелись и ветви. Невидимыми сверкающими нитями они прорастали во множество миров.

По чёрной поверхности шёл человек – меленький и ничтожный. Он походил на муравья, державшего путь к основанию столетнего дуба. Человек шёл и муравью немножечко завидовал, ведь у того хотя бы имелся выбор.

Впрочем, то было не столько принуждение, сколько свойство конкретно этой области бесконечной вселенной. Время здесь относилось к категории устойчивых объектов, а вот пространство текло, двигалось, неумолимо увлекая сознание к своей центральной точке – основанию дерева. Данное локальное свойство базовых полей порождало вечность – живую и подвижную.

Человек шёл и знал, что всего этого нет. Что окружение лишь образ, приближение, некая удобная здесь и сейчас абстракция. И что его самого тоже в общем-то уже нет. Ведь такова цена пробуждения. Условие погружения в изначальную базовую реальность. Он знал также, что его земная жизнь – такая ламповая, домашняя и уютная закончилась. И не важно, что будет с ним дальше, он навсегда утратил то единственное, что способно сделать человека истинно счастливым.

Он потерял НЕЗНАНИЕ.

Наконец, его притянуло к центру. У основания дерева реальность выглядела более привычной и осмысленной. Возможно потому, что здесь его дожидался другой человек. Ну или что-то вид человека принявшее.

- Ну извини, братишка. Я, как видишь, умер, - виновато поприветствовал безымянного русского очень похожий на него мужчина.

Однако, выглядел он заметно старше. Лет на шесть или семь.

- Видишь ли, тут такое дело, - продолжал встречающий. – Есть что-то вроде традиции. Напутствие прошедшему испытание даёт «живой мертвец». То есть, когда ты вернёшься, я буду ещё полгода жив. Но вот конкретно сейчас, я уже месяц как умер. Знаешь, как-то оно даже обидно вышло. Немца-то мы под Москвой остановили, а вот отметить это дело не с кем. Все, с кем я бы не прочь за столом посидеть, со мной и полегли. Но ты не переживай, всё здесь пережитое и увиденное ты на время забудешь. А потом постепенно вспомнишь по мере того, как с полученным даром разберёшься. Дар Хранителя знания – видение причин и следствий. Ну и сути вещей заодно. Следующим этапом сможешь путешествовать по другим мирам. То есть, в какой-то момент тебе станет доступно всё, но не будет нужно ничего. Как там попы говорят: всё мирское потеряет смысл. А там уже сам решишь, вернуться обратно в этот мир или умереть по-божески. Ну всё братец, бывай. Мамку смотри не расстраивай, ты один у неё останешься. Жене моей и детям помогай. Хотя бы первое время, пока Машуня мужика себе нормального не найдёт. Эх, чую выбьет война добрых мужиков. И сам бобылём не ходи, слышишь? Нечего…

Старший брат говорил что-то ещё, горячо, назидательно. Но младший не слышал, но не потому, что не хотел слушать. Он молча смотрел как увлечённо болтающий старший неумолимо превращается в невесомый пепел. Черные его хлопья качались, опускались и, сгорая в ничто, не долетали до чёрной антрацитовой земли.

На неё же, на землю эту, капали бегущие по щекам искорки души – последние пролитые в этой жизни слёзы.

А после не стало и слез. Всё поглотил плотный бело-серый туман.

Глава 5: Личная встреча

Эмпат, полковник и просто Большой начальник Григорий Иванович Выготский сидел на раскладном металлическом стуле. Сидеть было некомфортно, в чём лично стул был виноват в последнюю очередь. Общий дискомфорт создавал бронированный костюм биологической защиты. При этом слово «защита» являлось ключевым. За исключением проверенного временем кевларово-полимерного бронирования, в костюме имелась радиационная и электромагнитная защита, дополнял которую ситуационно активируемый замкнутый дыхательный контур. Короче, хоть в космос выходи.

При всём этом сам костюм не выглядел совсем уж громоздким. Внешне он напоминал футуристическую броню бравых покорителей космических рубежей. Впрочем, рубежи те человечество вот прямо сейчас не покоряло, но деятельно к ним присматривалось.

Метрах в семи от полковника, у стены, два кибера-паука неторопливо перекладывали высохшие до звона мумифицированные тела. Беря очередное тело, роботы осторожно укладывали его под гибридный сканер, который считывал, просвечивал, прозванивал. Всё перечисленное позволяло создать точную 3D модель давно почившего человека. В завершение считывалась и вносилась в базу его ДНК.

Стоило сканированию завершиться, на что уходило чуть менее минуты, киберы тело поднимали и клали его в другой штабель, после чего принимались за очередной иссушенный труп.

Периодически, пусть и не сказать, что часто, с тел что-то падало, а то и обильно сыпалось на каменный пол. Происходило это из-за пересохших элементов одежды, в основном кожаных шнурков. Почему-то именно выделанная кожа становилась под влиянием местного климата ну очень хрупкой. Как следствие, на камень сыпались сверленные ракушки, любопытные и не очень амулеты, обработанные и нет кристаллы горного кварца, золотые и медные украшения и всякое прочее разное. Всё упавшее собирал третий – дежурный кибер-паук. А собрав, фотографировал и складывал в пластиковый пакетик, который крепил к неряшливому телу нейлоновым шнуром.

Любые предметы, даже самые интересные и ценные, выносить из исследуемого объёма категорически воспрещалось.

Кроме Выготского в объёме присутствовал ещё один человек. Освещённый светом мощных светодиодных ламп, он стоял рядом со сканером и внимательно следил за его работой. В отличие от дородного полковника, человек этот был высок, худ и лыс. Последнее не могло скрыть толстое зеленоватое стекло защитного костюма.

Доктор, так полковник обычно называл этого человека, пребывал в сосредоточенной неподвижности. Уже четвёртый час он слушал предоставленную Выготским запись. Слушал вдумчиво и внимательно, чему совершенно не мешало ускоренное воспроизведение.

- Любопытно, пусть и местами сомнительно, - наконец раздалось в шлеме Выготского.

- Что именно ты находишь сомнительным? – обрадовался прервавшемуся молчанию полковник.

Непростая это работа, три с слишком часа пялиться то на блестящий кристаллический диск, с установленными на него саркофагами, то на работу киберов – механистическую и однообразную.

- Да всё я нахожу сомнительным, - развернулся к собеседнику доктор. – Этот, как там его звали? Вылетело из головы. Ну, дедушка этого твоего Германа. Он вполне мог события исказить. А мог и выдумать, строго говоря. Не стоит также исключать вариант, что историю эту ему в голову вложили. Как по мне, очень уж в ней много метафорических моментов.

- Ну-ка, ну-ка, просвети меня, вояку старого, - не без скептицизма в голосе попросил полковник.

Доктор принялся объяснять:

- Ну смотри, героев можно образно трактовать как причины, в результате которых Германия пришла к тому, к чему пришла. Зеек – снобизм и механистичность немецкого научного мировоззрения. Ганс – бездумное подчинение низшего и среднего класса. Пастор – неспособность, да и нежелание духовной власти пресечь развитие фашистских идей. Вальтер, - на этом моменте доктор задумался. – Все те неплохие в общем-то качества, которые, будучи направленными не в то русло, завели в откровенную жопу, - сформулировал он.

- Ага, - скептически буркнул полковник, - а пленник, значит, «русский народ», которому в семнадцатом году проломили голову, после чего кучу лет вели в светлое будущее, все колдобины собирая?

- Точно! - преувеличенно радостно согласился доктор. – Сам же всё видишь, - подтрунил коллегу он.

- Так, - данное слово полковник произнёс резко и чётко, как забитый с одного удара гвоздь. – То, что они там, в этих своих иномирных похождениях переживали и видели, не должно нас волновать от слова совсем. Или должно, но в последнюю очередь, - заявил он. – Первая часть истории — вот что действительно важно. Следует понять, насколько она соответствует действительности.

Произнеся это, Выготский посмотрел в противоположную сканеру часть помещения. Посмотрел и ничего не увидел. Липкая местная тьма надёжно скрывала пять упакованных в полиэтилен тел.

Доподлинно неизвестно чем именно руководствовались немцы, но они также не стали выносить из объёма тела погибших здесь людей. Как итог, нашлись все – Вальтер, Ганс, Зеек, пастор и безымянный на тот момент военнопленный.

С телом последнего у полковника был связан острый когнитивный диссонанс. Очень, знаете ли, выбивает из колеи считывать информацию с разных тел одного и того же человека.

- Чем подтвердить? – задумался доктор. – Этим, например… – предложил он.

- Да блин! – ругнулся Выготский.

Доктор, который мгновение назад находился рядом со сканером и укладывающими очередное тело «пауками», материализовался прямо перед полковником. Склонившись, он насмешливо пялился в стекло чужого шлема.

- Ну делай так больше, пожалуйста, - с нажимом попросил полковник.

- Ты сам аргументы попросил, - распрямляясь и возвращаясь к сканеру, бросил ему доктор.

- Аргумент принят, - чуть подумав, произнёс полковник. – О том, что, если в этом месте отключить внутренний монолог, ты выпадаешь из восприятия других людей, мы ранее при помощи великого-тебя выяснили, - признал он.

- Не «великого меня», а «просветлённого меня», - с шутливой назидательностью поправил полковника доктор.

Отстранив киберов, он склонился над уложенным на сканер трупом, принявшись разглядывать вышитый на рубахе замысловатый узор.

- И как, спрашивается, всё это скормить историкам и культурологам? – пробормотал он.

- Ты не над этим думай, ты над другим думай, - потребовал полковник.

- А смысл думать? Всё «убер аллес». Больше подтверждений «мега капут», - пошутил доктор. – Да и нужны ли они, подтверждения эти? – добавил он. - Мы и так знаем, что они здесь были. И чем примерно занимались, тоже в курсе. Что до выяснений, - замялся он. - Ты давай мне главное скажи? – настойчиво обратился доктор к полковнику. – Мы экспедицию отправлять будем? Ну или как-либо развивать данное направление, – перешёл он к волнующей его теме.

- Видите ли, Герр доктор, - слово «герр» полковник выделил интонацией, - более двух тысяч человек, - обвёл он взглядом частично поглощённый мраком объём, - уже провели вдумчивое зондирование данного вопроса, предоставив вам однозначный научный материал…

Доктора заход не впечатлил.

- Можно помещать сюда смертельно больных добровольцев, - предложил он. – Многие, уверен, схватятся даже за такой, весьма иллюзорный шанс. Всего один вернувшийся и сколько подтверждённого материала... – посулил он привлекательный на его взгляд аргумент.

- Виктор, окстись пожалуйста. Ты же знаешь, я категорически против, - строго на старого знакомого посмотрев, произнёс Выготский.

- Ну хорошо, хорошо, в определённых аспектах ты прав, - поспешно свернул тему доктор. – Да и вопрос памяти испытуемого, - заметил он. – Давай о другом. Мы хотим бурить. Установка уже собрана, породы позволяют, препятствий не вижу.

Полковник нахмурился. А нахмурившись, задумался.

Под «мы» доктор подразумевал привлечённый к работе над объектом научный коллектив, которому не терпелось отправить на поверхность исследовательский зонд. А лучше, много зондов. И это было возможно, ведь электричество в этом месте работало, радиосигнал распространялся. Сейсмические тесты показали, что до поверхности примерно полсотни метров не особо прочных пород. Дело в общем-то было за малым, а именно, начать да кончить.

И если в вопросе изоляции в объёме живых людей полковник мог и имел право сказать твёрдое нет, со вторым пунктом всё было непросто. Учёные обоснованно считали, что упускать подобный шанс категорически нельзя. Ведь это даже не удача, это читерство какое-то. Когда ещё выпадет шанс исследовать инопланетный объект, который, судя по поведению света, находится на «в двух шагах» от сверхмассивной чёрной дыры.

Однако, сам Выготский жопой чуял, что связываться с бурением категорически нельзя. Вот нельзя и всё тут.

Увы, для возражения научному сообществу требовались более адекватные аргументы. А то, гляди, сообщество забунтует и обратится на самый верх. Подобного не хотелось.

- Хорошо, - выйдя из тяжёлого раздумья, сдался Выготский. – Я подготовлю необходимые приказы, - добавил он.

- А что по Герману? Может всё-таки устроим человеку экскурсию? – боясь, что начальство передумает, поспешил сменить тему явно довольный доктор.

Точнее даже, очень довольный.

- Хватит с него остатков нацисткой лаборатории, - проворчал полковник.

Заставив вздрогнуть, в уши мужчин ударил неприятный пронзительный писк. На стекле шлема отобразились ярко-красные строки оповещения: «Немедленно покиньте исследуемый объём!».

- Поднимемся, время, - вставая с раскладного стула, строго произнёс полковник.

- Вот так всегда. Только войдёшь в ритм… - удручённо пробормотал доктор, обведя любящим взглядом сложенные вдоль стены штабеля трупов.

По установленному регламенту, непрерывная сессия пребывания в объёме не должна была превышать четырёх часов. По истечении этого времени поддерживающая портал электроника начинала фиксировать возникновение дополнительных резонансных полей. Они вроде бы ни к чему плохому не приводили, поля эти, но и спокойствия не прибавляли. Как следствие, было решено установить ограничение непрерывной портальной сессии. Во избежание, так сказать.

Отсоединив костюм от точки стационарного питания, полковник направился к смонтированной в тоннеле металлической лестнице. Упомянутое в рассказе Германа деревянное творение почти сразу заменили на куда более надёжную алюминиевую конструкцию.

Ценителям старины, коими внезапно оказалась добрая половина причастных к объекту людей, демонтировать связанную из прутьев лестницу не хотелось. Но, увы, пересохшие деревянные ступени вряд ли бы выдержали тяжёлых киберов. Да что говорить, тот же сканер, весьма компактный и относительно лёгкий, весил около трёхсот килограмм.

Стоило полковнику подняться в верхний, куда более просторный зал, как пространство осветили смонтированные по периметру стены мощные светильники. Их бы хватило залить светом среднего размера стадион. Но вот конкретно здесь, в этом странном во многих отношениях месте, их работа не впечатляла. Мощные светодиодные лампы оказывались неспособны отвоевать у тьмы потолок, от которого, до самого пола, спускалась труба лифтовой шахты.

Поднявшись и дождавшись поднимающегося следом доктора, Выготский направился к лифту.

Зайдя в тесную кабинку и нажав отвечающую за подъём кнопку, мужчины объект покинули, поднявшись в стерильный переходной кессон. Вот где-где, а в нём света хватало.

Выйдя из лифта, они проигнорировали ведущую в отсек стерилизации дверь, оставшись стоять на разделяющей лифт и дверь небольшой площадке.

Визуально зафиксировав возвращение исследователей, оператор-дежурный отдал команду на подъем лифтовой трубы. Специальный механизм затянул её в расположенное выше техническое помещение. Стоило ему это сделать, как от кольцевого резонатора отключили питание, тем самым закрыв тёмное зеркало портала.

- Может сходим в дежурку чифирнём? – пользуясь голосовой связью, предложил полковник.

- Тебе в сортир надо? – задал встречный вопрос доктор.

В интонации его содержался неприкрытый протест.

- Да нет. Так, размяться, - попытался пожать плечами Выготский.

Вышло плохо. Полную подвижность плеч конструкция костюма не предусматривала.

- Тогда ну его, - закрыл тему доктор.

Он хотел было поныть, что не хочет тратить время на дезинфекцию, после снимать костюм, после его надевать, после чего опять омываться дизраствором и ультрафиолетом.

Хотел, но не стал. Полковник неизменно отвечал на гражданское нытьё суровым армейским юмором.

Как итог, остались ждать на площадке. Жать предстояло недолго. Профилактическое тестирование резонатора и межсессионное обслуживание генератора воздуха занимало около пяти минут.

- Вот скажи мне Григорий, откуда в нас это всё? – задумчиво произнёс доктор. – Я имею ввиду, уважение к инопланетным объектам, - пояснил он.

- Раскройте пожалуйста свою преисполненную учёной мудрости мысль, - проворчал недовольный полковник.

В отличие от коллеги, который был готов торчать на объекте сутками, ему самому длительное пребывание в объёме позитива не доставляло. С другой стороны, их смена только началась, отчего настаивать на «перекуре» было как-то несолидно.

- Ну вот смотри, - охотно принялся излагать доктор, - костюмы мы используем – это раз. Воздух в объём закачиваем не свой родной, а искусственный, химически чистый – это два. Портальную зону стерилизовали и биологически изолировали – это три. Не спорю, всё оно разумная предосторожность, чтобы с той стороны какой гадости не занести. Хотя конечно там, за счёт разности давления, всё наше, родное, так сказать. То есть, предпринятые нами меры, они в первую очередь для того, чтобы им туда от нас какой гадости не занести. При проектировке и выработке стратегии это прямо так и формулировалось: не подвергать другой мир ненужным рискам со стороны земной биосферы.

- Суть мысли своей мне раскрой, «Склифосовский», - попросил полковник.

- Ты вроде четыре часа зад отсиживал, а не голову? – возмутился доктор. – Мысль моя в том, что человек – хищная обезьяна. Очень жестокая, лицемерная и эгоистичная. И если к друг-дружке мы ещё способны на эпизодическое проявление добра, то родную флору и фауну пилим, топчем и жжём. Да и себе подобных тоже не очень-то жалуем. Особенно, если они от нас заметно отличаются. Длиной члена, например, - цинично пошутил он.

- Но стоит делу дойти до чего-то действительно чуждого и далекого, - продолжал доктор, - количество гуманистов возрастает по экспоненте. Нельзя загрязнять космос ядерными отходами! Не трогайте ледяной покров планеты СМ-17-84-107! Остерегайтесь занести на Марс чуждые планете микроорганизмы. Тоже касается и исследуемого нами объекта. Ты удивишься, но среди моих коллег нашлись противники прямого зондирования внешней поверхности. Мол, а имеем ли мы этическое право вторгаться в постороннюю для нас область?

На сказанное полковник опять попытался пожать плечами и опять не преуспел. Подумал, что костюмы следует модернизировать. Следом подумал, что доктор в общем-то прав, но размышлять над сказанным ему не хотелось.

Доктор тем временем добрался до выводов.

- Мысль моя в том, - заявил он, - что все эти сюжеты про войну людей с инопланетными цивилизациями – бред бредовый. Столкнись мы с такой цивилизацией, будем вести себя как тёплые мягкие булочки. Не забывая при этом проводить плановый геноцид в пределах Земли.

Обдумать сказанное помешал прозвучавший в шлемах голос дежурного:

- Запускаю резонатор, опускаю лифтовой столб, приготовьтесь.

Тонко завибрировав, кольцо резонатора вспыхнуло чёрной пеленой. Каких-либо особенных звуков при этом не прозвучало. Но не потому, что дед Германа приукрасил или выдумал этот момент. Текущее оборудование позволяло открывать портал тихо, без лишнего шума и напрягающих психику хлопков.

Стоило порталу открыться, как из потолка начала выдвигаться и спускаться труба лифтовой шахты. По ней же подавалось питание на расположенное внизу оборудование.

Наконец вход в лифт поравнялся с платформой. Привычно шагнув внутрь и дождавшись доктора, полковник нажал активирующую спуск кнопку.

Лифтовая кабина плавно поползла вниз.

Событие возможное может быть неожиданным, непредвиденным, но при этом всегда допустимым. Например, портал мог закрыться и обрезать лифтовой столб. Это бы было внезапно и неприятно, но не более того.

Случись подобное, лифтовая кабинка доехала бы до низа за счёт резервного аккумулятора. Далее о проблеме с порталом узнали бы дежурные техники. Портал бы запустили, повреждённый сектор шахты демонтировали, после чего лифт благополучно вернулся бы в родной мир.

Однако, на беду Выготского, произошло событие невозможное. Произошло нечто, подготовится к чему можно разве что морально. Да и то вряд ли.

Первыми зафиксировали неладное встроенные в костюм датчики, которых в нём имелось великое множество. Проанализировав происходящее куда быстрее защищаемого человека, электроника вывела на стекло шлема экстренное оповещение. С точки зрения полковника довольно странное. А именно: «Ваши ноги погружаются в жидкость».

Наклонив голову, Выготский никакой жидкости не увидел, лишь хорошо освещённый пол тесной кабинки. Зачем-то подняв правую ногу, он ей подвигал, ощутив более чем ясное сопротивление воды.

Это было предельно странно. Наверное даже, очень. Вот только обдумать странность не удалось. В момент, когда закрытая шлемом голова полковника пересекла зеркало портала, тело его провалилось в жидкость. Вот нет её, а вот он быстро погружается куда-то вниз.

Костюм сыпанул скопом экстренных оповещений – визуальных и звуковых. Перекрыв и отменив всё остальное, выскочило сообщение о переходе в автономный режим. Следом возник таймер, сообщавший, что емкости встроенных баллов хватит на тридцать семь минут.

Запас дыхания волновал Григория Ивановича Выготского не в первую очередь. Григорий Иванович быстро и неумолимо тонул, старательно изображая нечто похожее на плавание. Увы, но всплыть, или хотя бы погружение замедлить, в сорокакилограммовом панцире не выходило: тело неумолимо погружалось вниз.

Необходимо отдать полковнику должное, возникшую панику он подавил. Не так чтобы совсем, но в достаточной мере, чтобы суметь ситуацию осмыслить.

Осмысление дало следующее.

Ничего конкретного через стекло шлема видно не было. Но не из-за темноты. Наоборот, он погружался в едва прозрачную молочно-белую люминесцирующую субстанцию. А может и не люминесцирующую, но уж точно основательно подсвеченную.

Следующий сделанный вывод: погружение его уверенно замедлялось, по причине сгущения внешней среды. Попробовав подвигать руками, полковник в сделанном выводе убедился. Его окружала уже не вода и даже не кисель, на нечто напоминающее по плотности загустевший мёд.

Из вывода следовало крайне неприятное следствие: даже сумей он каким-то чудом снять защитный костюм, выплыть не удастся.

Проанализировав окружение, полковник сосредоточился на выданной костюмом информации. Стоило лишь уловить общий смысл, что-то о критическом повреждении обшивки, как встроенный между слоями бронестекла экран потух. Стало жутко. Но не столько от сдохшей электроники, сколько от мокрых ног.

Защитный костюм стремительно разрушался. Почти сразу за нижней его частью прохудились перчатки. Густая холодная жидкость соприкоснулась с телом, начав по нему растекаться. Как-то особенно неожиданно прохудился шейный стык. Жидкость залила шею, потекла вниз по груди и спине, подступила к подбородку.

Тело запаниковало, разум оставался относительно спокойным.

«Вот уже не думал, что сегодня сдохну», - вдохнув остатки воздуха и задержав дыхание, обиженно подумал Выготский.

Следом ему подумалось, что вместо «сегодня», следовало бы употребить «таким образом». Но передумывать мысль он не стал. Несолидно это было, что ли.

Следующей мыслью было, что понтуется он не там и не перед тем. Далее подумалось, а где, собственно, упомянутое «там» находится. Пришла запоздалая мысль, а почему эта жуткая, доедающая остатки костюма кислота, не разъедает его тело?

На этом месте Выготский начал отключаться. Крепкой воли немолодого вояки хватало, чтобы не начать судорожно глотать светящуюся жижу. Вот только легче от этого не стало. Сознание начало меркнуть. Когда от него осталось всего ничего, тело всё-таки вдохнуло. Выдохнув воздух, оно пропихнуло в лёгкие солидную порцию густой жидкости.

Дальше последовало что-то мутное, неразборчивое. Что-то неприятно-гадкое, а то и отвратительно-слизкое. Возможно, от последнего полковник пришёл в себя.

Ну или не в себя, а куда-то рядом.

Стоя на корочках, он судорожно гыкал, пытаясь вытолкнуть из лёгких густую тягучую жижу, которая, по ощущениям, вываливалась на холодный пол непрерывной вязкой соплёй.

При этом кто-то придерживал его за предплечья. Посторонние касания ощущались чуждыми – холодными, липкими и неприятными.

Тем временем чёртова сопля не желала покидать лёгкие. В отчаяние схватив руками свисающую изо рта вязкую субстанцию, полковник её судорожно потянул. Как ни странно, подобный подход возымел толк. Ощущение правда вышло припохабнейшее. Словно вытягиваешь из лёгких упругую дохнуло медузу.

Выкашляв остатки чуть менее тягучей слизи, Выготский перевалился на пятую точку, принявшись очищать заклеенные слизью глаза. Находящиеся рядом люди его отпустили, оставшись стоять за спиной.

Кое-как с глазами справившись и проморгавшись, полковник обернулся.

В своей жизни он повидал всякого, отчего заслуженно считал себя психически устойчивым человеком.

Сознание, однако, придерживалось другого мнения. Узрев находящихся позади помощников, оно, в секунду переполнившись запредельным ужасом, самопроизвольно отключилось.

***

Вернувшееся сознание ощущалось чистым, юным, звенящим. Подхваченные этой, давно утраченной чистотой, в голову полезли воспоминания давних лет. Тех самых счастливых лет, когда ты уже умеешь думать, но мозгов в голове ещё нет. Образно говоря.

Стряхнув наваждение, здесь и сейчас неуместное, полковник принялся анализировать ситуацию. Судя по ощущениям, он голым лежал на гладкой прохладной поверхности. Поверхность походила на ту самую, на которой он отрубился. Чем именно походила, непонятно. Чем-то.

Имелось, однако, одно важное изменение. А именно, он более не ощущал покрывавшей тело липкой слизи. Да и в носоглотке её в общем-то не наблюдалось.

Зато появился запах. Пахло подкисшими фруктами, но без градуса и приятно. Хотя запах, наверно, имелся и раньше. Просто было не до него.

При всём этом, открывать глаза категорически не хотелось. Причина нежелания была проста. Полковник остро, до сжимающегося в трепещущую точку естества, не желал ещё раз увидеть тех жутких неземных существ.

В голове закрутились давнишние рассуждения доктора, утверждавшего, что современного человека очень сложно чем-то напугать. Не в смысле ломящегося в дверь маньяка с ножом, это другое. Имелась в виду боязнь сущностная, вдумчивая. Мол, мы видели на экранах столько всего, что всякие-разные Лавкрафтовские Ктулху давно перестали нас пугать.

Пожалуй, доктор был прав. Жаль только, не в этом конкретном случае. Здесь и сейчас полковник испугался не формы, а содержания. Которое имелось. И ощущалось.

Совершив над собой форменное насилие, Выготский приподнялся, открыл глаза и огляделся. Жуткие неведомые создания исчезли, зато рядом появилась невысокая колонна с наброшенным на неё белым полотном.

Оставив пока колонну, полковник взялся изучать пространство в целом. Он уже практически не сомневался, что находится в другом мире, неким образом связанным с исследуемым ими объектом. Но вот что удивляло, здесь имелся пригодный для дыхания воздух. Здравый смысл настаивал: подобного не должно быть.

Окружающее пространство оказалось чем-то вроде здоровенного пузыря, с относительно ровной нижней частью. Его полупрозрачный матовый пол ощущался твёрдым – каменным, чего не скажешь о закругляющихся стенах, по которым периодически пробегала лёгкая рябь. Словно они состояли из желатина, по внешней стенке которого время от времени чем-то били.

А вот какая сила поддерживала потолок, было непонятно. По приплюснутому куполу потолка периодически пробегали самые настоящие волны. На глаз, потолок состоял из уже знакомой телу тягучей слизи. Размышлять над вопросом почему она не ухается вниз, не хотелось. Зато стало более-менее понятно откуда здесь свет. Просвечивая мутно-молочные потолок, пол и стены, он проникал откуда-то сверху.

Покряхтев для приличия, Выготский оторвал от холодного пола свой начальственный зад. Страха как такового не было. Разум полностью принял новые условия. Дополнительно успокаивала логичная в общем-то мысль: хотели бы убить, убили.

А вот чуточку жутко всё-таки было. Возможно, из-за дара эмпата, который ощущал окружающую реальность как пропитанную смыслом сырую вату. То есть, смысл был, но вот впускать его в себя категорически не хотелось.

Поднявшись на ноги и ещё раз оглядевшись, полковник подошёл к накрытой тканью колонне. Потратив некоторое время на осторожное её изучение, он выяснил, что перед ним подобие пончо, с прорезями для рук и головы. Функцию одежды подтверждал дополняющий ткань матерчатый пояс.

Оставаться голым не хотелось, отчего полковник решил принять предложенный дар. Облачившись и подпоясавшись, он решил обойти доступное пространство. Авось что-нибудь найдёт или увидит.

Не успел он к изучению приступить, как в нескольких метрах от него поверхность пола начала стремительно меняться. Такая прочная на ощупь и вид, она расступилась и переформировалась, образовав ведущую вниз лестницу.

С минуту помявшись перед началом лестницы, Выготский принялся по ступеням спускаться. Что именно ждёт его внизу было решительно непонятно. Там, дальше, загадочный коридор как бы сливался в бесформенную однородную массу.

Оставив позади несколько сот ступеней, полковник в нерешительности остановился. По мере спуска в тоннеле начало постепенно темнеть. Темнота давила и нагнетала жути, бороться с которой оказалось сложно, если вообще возможно.

Проявив недюжее волевое усилие, полковник преодолел ещё несколько десятков ступеней, после чего остановился, замер. Как бы опомнившись, дар эмпата заявил, что внизу находится что-то большое и неописуемо жуткое. Густеющая темнота была его неотъемлемой частью. Живой, липкой, всепроникающей.

Запаниковав, Выготский развернулся и пошлёпал по ступеням наверх. Увы, попытка к бегству провалилась. Поднявшись всего ничего, мужчина наткнулся на стену, перекрывающую тоннель. Как выяснилось, чёртова лестница смыкалась за его спиной.

Возникшая неотвратимость не прибавила уверенности или сил. Зато она увеличила объём выносимого ужаса. Стиснув зубы, полковник продолжил спускаться во тьму. Десять ступеней, двадцать, тридцать. Спустя сотню он уже не шёл, ноги его несли. И куда-то вынесли, наконец. В какой-то неясный момент лестница закончилась. Ей на смену пришёл ровный прохладный пол.

Полковник не мог сказать сколько времени он простоял в кромешной тьме. Переполненное трансцендентным ужасом естество плохо воспринимало реальность.

Но вот что-то изменилось. В какой-то момент восприятие начало осознавать объём. Не видеть, а именно осознавать. Ужас не то, чтобы отступил, скорее он въелся в плоть, став её частью. А с частью себя, пусть даже очень неприятной, возможно мириться и существовать.

Следом за осознанием стен, высоких и удалённых, пришло видение громоздящегося посреди зала большого саркофага. Он был темнее тёмного, отчего воспринимался исключительно хорошо.

От мысли, что у него, похоже, подтекает крыша, Выготского отвлекло прошуршавшее рядом существо. Оно было одним из тех, от вида которых он бесконтрольно шлёпнулся в обморок. Откуда оно взялось или вышло, было никоим образом непонятно.

Прошелестев совсем рядом, существо приблизилось к саркофагу. Воспринимающий чёрное на чёрном полковник вполне ясно видел, как из его подвижного изменчивого тела выросло небольшое щупальце, удерживающее небольшой непрозрачный кувшин. Наклонив загадочный сосуд, существо пролило на саркофаг несколько капель сверкающей смеющейся воды.

Окружающая реальность переполнилась, спрессовалась. Помещение, находиться в котором было и так не сахар, заполнила вырвавшаяся из саркофага концентрированная тьма. Она плотным столбом ударила в потолок, отразилась, растеклась, заполнила собой всё и вся. Темнота была мыслью, волей и смыслом. Жутким потусторонним смыслом, которого Григорий Иванович Выготский не выдержал. Умерев от разрыва сердца, он рухнул на холодный пол.

***

Слова произнёс спокойный приятный голос:

- Есть красивая гипотеза происхождения вселенной. Якобы, вселенная родилась из ничего, которое распалось на материю и антиматерию. Если их сложить, то они аннигилируются, в ничто превратившись. Благо, родившись, они потрудились друг от друга на некоторое расстояние удалиться, обретя достаточную для всякого нужного стабильность.

- Да, и насколько эта гипотеза верна? – приподнявшись, Выготский принялся крутить головой, разминая затёкшую шею.

- В этом мире подобными вопросами не заморачиваются, - погрузив шест в зеленоватую воду, ответил светловолосый мужчина в чёрном кожаном плаще. - Верна гипотеза или нет, не очень-то и важно, - придав ускорение похожей на гондолу лодке, произнёс он, заключив. – Важно, насколько она красива и гармонична.

- А как же полезность, применение? – поднявшись со дна гондолы, поинтересовался полковник.

- А с полезностью и применением здесь как раз-таки заморачиваются, пусть и не носятся, - ответил ведущий лодку мужчина. – В первую очередь местные руководствуются такой категорией как «смысл», - пояснил он. – Правда и со смыслом всё не просто. Если на Земле смысл должен вести к пользе, то здесь он имеет своей главной целью счастье. И это правильно. В этом мире его не хватает, - грустно заключил мужчина.

Поднявшись и несмело устроившись в пассажирском ложе, Выготский огляделся. Длинная позолоченная лодка плыла по широкому белокаменному каналу, над которым нависали сплочённые стены невысоких домов.

Несмотря на определённую зажатость канала, пространственной тесноты не ощущалось. Её устраняли покатые островерхие крыши. Красивые, устремлённые в зеленоватые небеса, с замысловатым черепичным узором, они до завидного хорошо смотрелись, крыши эти.

Оценив окружающую обстановку, полковник осмотрел себя. На нем было всё то же, снятое с колонны белое пончо.

- Я умер, да? – упавшим голосом обратился он к мужчине в чёрном плаще.

Плащ выглядел примечательно. Как и сапоги. А ещё воротник чёрного ССовского кителя.

- Технически да, - подтвердил работающий шестом мужчина. – Но с вами поступили довольно необычным образом. Хранители порядка, назовём их так, почему-то решили, что с вами следует пообщаться в спокойной и вдумчивой обстановке. Но прежде, необходимо показать вам материальную грань нашего мира. Хотя по мне, всё это лишнее. Хватило бы лишить вас возможности открывать портал. Без всяких дополнительных объяснений.

- Так, стоп, - наморщил лоб полковник. – Я вернусь на Землю? – с надеждой поинтересовался он.

- В самое ближайшее время, - уверил его мужчина.

- Вальтер Зиверс, я полагаю? – задал новый вопрос полковник.

- Некоторая его часть, - улыбнувшись ровно половиной лица, подтвердил Вальтер. – С частью же другой вы уже виделись в том тёмном зале. В саркофаге лежало моё физическое тело. Но, так как вы ни коем образом не смогли бы с ним коммуницировать, пришлось пойти на некоторые ухищрения. Вам, кстати, не стоит удивляться моей информированности. Не сказать, что мы следим за вашим миром пристально, но, скажем так, в курсе основных событий.

- Но мы отвлекаемся, - строго произнёс собеседник. – У нас, точнее у вас, осталось не так много времени, а нам необходимо обсудить некоторые моменты. Совершенно неважные, но неотвратимо необходимые.

- Позвольте прежде один вопрос, - буквально взмолился Выготский. – Окружающая действительность? Она настоящая? – обведя взглядом канал, спросил он.

- Вы находитесь в виртуальном слепке, слегка приподнятом над реальностью. Очень точная копия, из которой убраны могущие навредить вам факторы, - объяснил Вальтер.

Осмыслив услышанное, полковник недоверчиво уставился на воду. Вода пахла тиной и морем. Стараясь не раскачивать лодку, он свесил за борт руку и дотронулся до воды. Зеленоватая жидкость оказалась тёплой, мокрой.

- На мой взгляд вы не о том думаете, - с интересом за полковником наблюдая, заметил Вальтер. – Реальность вокруг вас или симуляция – не первой важности вопрос. Куда бы вы не попали, первым делом необходимо понять кто есть вы - «игрок» или «НПС».

- Вы и такие слова знаете? – удивился Выготский.

- А что в них такого? Обычные обозначения базовых явлений. Проблемы возникают, когда вы обращаетесь к понятиям отсутствующим в опыте собеседника. Например Платон, очень неглупый на мой взгляд человек, так и не смог внятно объяснить соотечественникам концепцию виртуальной реальности. Что-то там мудрил с тенями и пещерой. Это я к тому, что с людьми вашего времени нам относительно легко общаться. Имеется возможность приблизительно объяснить, что вокруг происходит. Хотя при этом совершенно невозможно объяснить, как оно происходит. Хотите, например объясню, каким именно образом вы попадаете в наш мир? Я имею в виду к остаткам куколки Хранителя знаний.

Внимательно слушающий собеседника полковник кивнул:

- Таково свойство одного из фундаментальных полей, до которого ваши физики ещё не добрались. В нём, скажем так, происходят разные хитрые фокусы с расстоянием. Очень утрируя, расстояния как такового в нём попросту нет. Незнание, впрочем, не мешает людям этим полем активно пользоваться. С его помощью они путешествуют в сновидениях. Иногда их заносит к нам сюда. Конечно же, они не понимают куда попали. Некоторые не возвращаются, так как возвращаться оказывается нечему. Зато здесь, у нас, кто-то становится очень довольным. И сытым…

Сделав многозначительную паузу, работающий шестом Вальтер продолжил:

- Будем считать, что это была вводная часть. Теперь перейду к конкретике. Как вы могли заметить, ваш визит в этот мир начался в физическом теле. Нам потребовалось приложить немало усилий, чтобы какое-то время сохранять вашу жизнь. И дело здесь вовсе не в создании пригодной для человека атмосферы. Подобное для нас раз плюнуть. Проблема в изоляции вашего сознания от ментального фона планеты. Фон этот, если прибегнуть к аналогии, заменяет нам интернет. Но это ладно, а вот что не ладно, так это то, что из-за воздействия упомянутого фона, вы бы очень быстро сошли с ума. Произошло бы банальное затирание личности информационным потоком. Впрочем, попади вы в этот мир без костюма, смерь от удушения наступила бы раньше. На этой планете непригодная для дыхания землян атмосфера, - пояснил он.

Из-за изгиба канала показалась вытянутая позолоченная гондола. В ней было два пассажира и один гондольер. Хотя, что или кто находился в гондоле на самом деле было не особо понятно. И пассажиры, и гондольер выглядели своеобразными призраками – размытыми полупрозрачными силуэтами с неясными очертаниями.

Воспользовавшись тем, что собеседник замолк, Выготский задал ещё один интересующий его вопрос:

- А то место, в которое мы попадем с Земли. Ну, с кристаллической линзой и саркофагами. Оно находится где-то здесь, на планете?

- Когда-то находилось, но в конце Второй эпохи мы поместили его на дальнюю арбитру. Сейчас оно что-то вроде закрытого для посещения мемориала. Но мы забегаем вперёд, что нежелательно, - строго заметил штандартенфюрер.

Давайте вернёмся к тому, - продолжил он - что атмосфера и ментальный фон не есть главные проблемы. Сумей вы найти устойчивый проход в этот мир, со временем разобрались бы и с тем, и с другим. А вот с чем разобраться никак нельзя, так это с различием Эпох. Сейчас этот мир пребывает в состоянии Третьей эпохи, тогда как Земля лишь относительно недавно вошла во Вторую. Как следствие, между нашими мирами невозможно конструктивное сотрудничество. Вот прямо совсем.

- Под Второй эпохой вы подразумеваете эпоху технологическую? – использовал полковник предназначенную для вопроса паузу.

- И да, и нет, - ответил Вальтер, принявшись объяснять: – Вторая эпоха действительно связана с технологическим и биоинженерным бумом. Но они лишь следствие. Общая же суть следующая: в Первую эпоху сознание рождается, во Вторую познаёт само себя и учится преобразовывать мир. В Третью эпоху сознание разделяется на виды. Дальше развитие идёт по всё тем же законам эволюции с тем лишь различием, что теперь в первую очередь развивается сознание, а не его биологический носитель.

- Так вот, - продолжало сокрытое под личиной Вальтера существо, - в этом мире обитает множество видов, обладающих сознанием. Между ними сложилась весьма сложная система взаимоотношений, многие из которых попадают под определение порочные. И, что важно, населяющие этот мир виды интеллектуально неоднородны. Выражаясь в понятной человеку терминологии, они сильно разнятся по своей интеллектуальной мощи. Самые могущественные из них не просто умны. Они оперируют окружающей материей словно она не внешний фактор, а их собственные мысли. Тоже самое касается и сознания более слабых существ. Если кратко, все разумные виды в этом мире кому-то подчиняются или служат. При этом, слуги ведут с хозяевами непрерывную борьбу за объём доступной им внутренней свободы. Те же, кому служат, находятся в состоянии перманентного ментального противостояния с равными себе. Я бы сказал, у нас здесь очень много возможностей, но до обидного мало свободы. А ещё, все мы близки к богу, который и есть наш самый великий тиран.

- То-есть, вы хотите сказать, что людям в этом мире не место? – заполнил новую паузу полковник.

Посмотрев на собеседника, Вальтер недобро ухмыльнулся.

- Я хочу сказать, что для очень многих обитателей этого мира, сознание людей – привлекательная еда. Или средство порешать всякие свои проблемы. И они их, собственно, решают…

Замолкнув, он сосредоточился на работе шестом.

Покинув канал, позолоченное судёнышко вышло на водную гладь обширного озера. Вытащив из воды шест, Вальтер пристроил его на специальные держатели вдоль борта. Избавившись от роли гондольера, он уселся на скамью напротив ложа полковника.

- На ваше счастье, - продолжил штандартенфюрер, - высшие силы этого мира сдержанны, рассудительны и непорочны. Вы только держите в уме, что слово непорочный имеет в текущем контексте весьма специфическое значение. Суть его в том, что цели не задаются пороками. Которые, увы и ах, присутствуют у всего, что не является целым. А к целостности, как известно, можно только стремиться. И не важно кто ты, без пяти минут бог или без четверти века человек.

Несмотря на то, что гондолой никто не правил, она медленно и уверенно плыла к центру озера. По мере приближения к которому постепенно усиливался не особо понятный звук.

- Но к делу, делу, - слегка обеспокоился Вальтер. – Упомянутым мной высшим силам нужна энергия вашего мира. Видите ли, они в него, скажем так, проросли. Человечества вся эта вселенская энергетическая кухня не особо касается в том смысле, что не несёт ему какого-либо вреда. Пользы, впрочем, тоже не наблюдается. Я веду к тому, что визиты людей в этот мир, не есть наша цель. Они – побочное явление. Скажем так, люди научились использовать свойство некоторых сопутствующих полей. Мы же, со своей стороны, пошли вам на встречу, постаравшись придать происходящему некий практический смысл. Так сказать, осуществить культурный обмен. Толку от него, впрочем, почти никакого. Разные эпохи, разные смыслы, - подытожил Вальтер, после чего замолк.

- Так что вы от меня хотите? – обратился к собеседнику полковник, принявшись обеспокоенно вглядываться в поверхность воды за его спиной.

Где-то там, дальше, шумела падающая вниз вода. Но что именно там происходило, было пока не особо понятно.

- Ничего. Мы не хотим от вас ничего, - устало потёр переносицу Вальтер. – Это лучшее, что вы можете нам дать. Ибо более взять у вас нечего…

Скорее всего, имелся определённый контроль его, Выготского, восприятия. А может преднамеренно глюкнула местная реальность.

Это к тому, что задать вопрос или прокомментировать сказанное полковник не смог. Точнее, не успел. Влекомая потоком лодка достигла середины озера.

Вероятнее всего на середине находилось что-то вроде слегка притопленной большой трубы, в жерло которой уходил излишек воды. К этой трубе подплыв, гондола в неё неотвратимо ухнулась.

Полетев во тьму, Выготский испугался и закричал. Отчего проснулся.

***

- Слава тебе Господи, очнулся! – всплеснул руками доктор.

- Ох ты-ж блин, - пробормотал полковник.

Самочувствие было не то, чтобы очень скверным, но уж точно далёким от нормы.

Приподнявшись на кушетке, на которой он, как оказалось, лежал, Выготский обратился к доктору:

- Ты же вроде не верующий?

Задав вопрос, полковник приподнялся и уселся на пятую точку, принявшись изучать локацию, в которую его занесло. На счастье, она оказалась земной, знакомой.

Он всё ещё находился в комплексе, в небольшом помещении процедурной. Костюма на теле не оказалось, его сменила синяя медицинская пижама.

Ну, если не вытащили на поверхность, значит ничего серьёзного. Или просто не успели вытащить?

- Ты давай свои шуточки завязывай, - нервно произнёс доктор. - Это ЧП, знаешь ли. И оно меня категорически не радует. Вот прямо от слова совсем!

- Так что произошло-то? – осмотрев процедурную, поинтересовался полковник.

Взгляд его привлёк лежавший на металлическом столике большой стеклянный шприц. Но сам шприц то ладно. Игла. Десятисантиметровая толстая игла, со специальным ограничителем у основания. И ампулы. Двадцатикубовые, рассыпанные по столу. У одной был отломлен стеклянный носик.

- Постой, ты мне что, адреналин в сердце колол? – заволновался полковник.

- Ну не в зад же твой холодный его было колоть?! - зло прошипел доктор, не став уточнять, что в ампулах не адреналин, а специальный реанимационно-стимулирующий состав.

Выготский затребовал подробностей и их получил. Как оказалось, стоило им пересечь кольцо портала, как он грохнулся в глубокий обморок. И это полбеды. Вторая её половина крылась в том, что на хрен сгорел двигающий лифт электропривод. Более того, что-то в нём намертво заклинило.

Всё, однако, было предусмотрено. В случае поломки, которую дежурный сразу же зафиксировал, лифт вытягивался наверх вместе с шахтой, попадая в расположенное выше техническое помещение. После чего проблему решали, людей извлекали.

И всё бы хорошо, но с полковником творилось что-то не то. Снятые с костюма данные показали, что пульс его стремительно слабеет, а температура тела уверенно приближается к температуре окружающей среды. При всём этом быстро вытащить его из лифта, а после извлечь из костюма, было довольно затруднительно.

Сказать, что доктор заволновался, было ничего не сказать.

Персонал, однако, проявил себя самым лучшим образом. Не жалея оборудования и сил, при помощи лома, болгарки и какой-то мимо проходящей матери, Выготского и доктора выковыряли из заклинившего лифта за десять минут. Ещё пять ушло на снятие костюма и доставку в лазарет. В котором, где-то через час, полковник очнулся.

- Вот так дела, - выслушав старого товарища, пробормотал Выготский.

Несмотря на нехорошую ситуацию и волнительное недовольство доктора, настроение его улучшилось. Да что говорить, отличным стало настроение. Он чувствовал себя живым. Или, если точнее, выжившим. Очень приятное, знаете ли, чувство. Быстро проходящее, но приятное.

Дверь в лазарет распахнулась. Доктор бросил испепеляющий взгляд на ввалившегося в кабинет старшего техника. Мол, стучаться надо, кретин.

Техник от взгляда смутился, но лишь на секунду. Судя по его паникующему лицу, причина у проявленной бестактности была серьёзная.

- Отклика нет! – поймав взгляд полковника, выпалил он, добавив. – Вообще!

- Оборудование проверяли? – вспомнив о перегоревшем моторе, задал резонный вопрос Выготский, сообразив после, что спросил сильно не то.

«Портальный корень» как бы вонзался в землю, уходя в глубину. Судя по имеющимся данным, большую. Так, например, текущий, работающий с порталом комплекс, находился на глубине семьдесят четыре метра. Ниже имелся ещё один – небольшой, резервный. Выше, раскопанные и частично восстановленные остатки созданного нацистами сооружения.

Суть же в том, что по всей своей длине портальный корень давал резонансную волну. Если с подробностями, достаточно было поместить в него простейший минорный резонатор, при работе которого упомянутая волна и возникала. Для её фиксации даже не требовалось специального оборудования, хватало хорошего музыкального слуха.

То есть, если отклика нет, то и состояние оборудования не важно. Ему попросту нечего открывать.

Техник поспешил ответить:

- В первую очередь проверили. Как основной, так и резервный генераторы. Все тесты проходят, но портал не открывают. Отклика нет, - повторился он.

- Ну что, назондировались, умники лупоглазые? – обращаясь к доктору, зло поинтересовался Выготский. – На недоумённый взгляд старого знакомого он пояснил: - Я с ними общался. Когда в отключке лежал. Хотя, вернее сказать, это они со мной общались. Так сказать, широкими мазками обозначили свою позицию.

- Да? И в чём она заключается? – с нотками недоверия спросил доктор. – Чего хотят-то? – оценив хмурое, но тут же непонятно с чего довольное лицо полковника, растерянно добавил он.

Улыбнувшись, пожалуй, даже загадочно, Выготский произнёс:

- Ничего. По их словам, это лучшее, что мы можем им дать.