Пути. Распутья. Перепутья: такая разная жизнь

1. Советское детство: пионеры против шпионов

— А что это они там делают? — спросил я.

Ребята обернулись и тоже принялись вглядываться в темноту.

— Да просто машина подъехала, делов-то! — отмахнулся Стас. Вот вечно он такой скучный: ни во что не верит и ко всему придирается!

— Я ничего не вижу… Он фары выключил, — сказал Лёшик.

— Вот именно! Водитель выключил фары, а в сторожке выключили свет! — Я многозначительно посмотрел на друзей.

— Ну и? — фыркнул Стас. — Два часа ночи уже, они просто спать пошли.

— Ну вы даёте! Вы что, не понимаете, что это может быть диверсия?

— Как это? — У Лёшика глаза стали размером с блюдце.

— Это же во-до-за-бор! Понимаете? Там воду берут для всего города!

— Ну и? — снова фыркнул Стас. — Какая там может быть диверсия? Кто её устроит? Кому оно вообще надо?

— Шпионы! — уверенно заявил я. — Помните, что сказал нам милиционер, когда поймал нас зимой? Ну когда мы там с горки катались?

— Он сказал, что здесь ходить нельзя, потому что это очень важное место, — с готовностью ответил Лёшик. — Там из земли воду берут и в трубы наливают. Если туда что-то плохое попадёт, то во всём городе беда будет.

— Во-о-от! — Я торжественно потряс указательным пальцем. — А теперь сами подумайте, кому надо приезжать на городской водозабор втихаря, среди ночи, выключать фары и выключать свет в сторожке, где дежурит милиция? Только шпионам! Они наверняка воду отравить хотят!

Стас недоверчиво хмыкнул, но промолчал. Лёшик в ужасе уставился в темноту, где стояла сторожка и куда не доставал свет уличных фонарей.

— Ну и что теперь делать?! — спросил он. — Милицию вызывать?

— Вот дурень! — хохотнул Стас. — Милиция там уже есть! Там же круглосуточно милиционер дежурит.

— А если его убили? — Этот мой аргумент заставил всех прикусить язык и задуматься.

— Ну и что ты предлагаешь? — неохотно спросил Стас. — Звонить в милицию среди ночи? И нам не поверят, и родителей твоих разбудим, так что ещё и по шее надают. Тебе так точно.

— А давайте сходим проверим?

— Туда? Сейчас? Одни? — Лёшик поглядел на тёмную аллею внизу. С третьего этажа видно было только фонари вдоль улицы и пятна света, пробивавшегося сквозь густые кроны деревьев.

— Вечно ты всякую ерунду придумываешь! — проворчал Стас.

— Слабо? — подначил я.

— Мне? Слабо? Да ты сам-то не струсил?

— Да я хоть сейчас!

Мы тут же разработали план операции: Лёшик зайдёт в туалет и спустит воду, чтобы она заглушила щелчок замка, а мы со Стасом быстренько сбегаем к сторожке и посмотрим, что там творится. Лёшик, похоже, обрадовался, что ему не придётся идти с нами: он был на два года младше нас, но упорно старался не отставать ни в чём, хотя это не всегда получалось.

Лёшик спустил воду, мы со Стасом выскользнули за дверь, держа кеды в руках. Быстренько обулись на лестнице, тихонько спустились вниз и только на улице припустили в полную силу.

До сторожки было метров триста, но чем ближе к цели, тем медленнее мы бежали. В полумраке виднелась стоявшая у закрытых ворот машина. «Жигуль». Но без милицейских опознавательных знаков.

К воротам мы уже подходили медленным шагом, крадучись.

— А вдруг этот шпион и нас убьёт? — озвучил Стас здравую мысль, которая крутилась и в моей голове. — Уж если он милиционера… того…

Моя собственная затея больше не казалась такой уж гениальной. Но отступать было слишком поздно.

Мы спрятались за ближайшим к сторожке деревом и прислушались. Тишина. Глубокая тишина летней ночи, когда город давно спит: ни людей, ни машин, только шелест листьев и стук собственного сердца в ушах.

— Вроде, нет никого… — наконец сказал Стас. — Пойдём, что ли, домой?

В моём воображении рисовались страшные картины, как злобный американский шпион прямо сейчас бросает мешки с ядом в трубы городского водопровода, но… где нам этого шпиона искать?

Водозабор занимал огромную территорию! И на поверхности виднелись только искусственные холмики (с которых было очень здорово кататься на санках зимой).

Да и страшно ловить настоящего шпиона! А ну как он и нас… того… в сторожке-то тихо… Хотя, может, милиционер просто спит? Может, и не было никакого шпиона?

Я изо всех сил вглядывался в темноту, но она была непроглядная: уличные фонари светили нам в спину, а возле самой сторожки фонаря почему-то не было. И в окне тоже было темно, хотя по ночам в нём обычно горел свет. Но если бы тут ходил посторонний, то мы бы его наверняка услышали. Похоже, Стас оказался прав: ничего подозрительного не происходит.

— Ладно, пойдём, — неохотно согласился я.

Мы оба с облегчением выдохнули и припустили обратно. Проскользнули в незапертую дверь. Стас зашёл в туалет и спустил воду, а я закрыл дверь на защёлку.

Из спальни вышла мама.

— А вы чего это всю ночь в туалет бегаете? Живот болит?

— Нет, это мы компота напились! — отбрехался я и поскорее потащил Стаса обратно на балкон, где мы ночевали всей компанией.

Лёшик выжидательно посмотрел на нас круглыми глазами, но я коротко бросил «Спать!», и мы все нырнули под одеяла — мы со Стасом прямо в кедах, потому что забыли разуться на лестнице.

Мама заглянула к нам.

— Хватит уже полуночничать! Как вместе соберётесь, так до утра не спите!

— Ну ма-а-ам! Каникулы же! — заныл я. — И мы спим, просто в туалет вставали.

Мама недоверчиво оглядела балкон, но ничего подозрительного не обнаружила.

Когда она ушла, мы шёпотом рассказали Лёшику, что шпиона не нашли, всё хорошо, а потом и правда быстро заснули. Перенервничали, наверное.

Но я до сих пор храню глубоко в душе тайну, от которой мне муторно: а ведь на самом деле я тогда струсил. Плохой из меня пионер получился. А если бы и правда шпионы город отравить вздумали? А я струсил и сбежал…

2. Небесный кит

— Ого, смотри сколько звёзд! — Тёмка в восторге уставился в небо.

— Это Млечный Путь, — сказал я, осторожно выгребая на середину реки. Дед говорил, что лучше держаться подальше от берегов, чтобы не запутаться в камышах и не застрять на мели.

— А как это, «Млечный»? Слово какое-то странное.

— «Млечный» значит «молочный».

Тёмка засмеялся.

— Кто-то плеснул на небо молоко?

— Кто-то доил небесную корову, нечаянно задел ведро — и молоко растеклось! — пошутил я.

Но братишка, похоже, принял это всерьёз.

— Ууу, вот уж всыпали ему, наверное! Целое ведро молока пролил! А как же тогда Небесный кит? Он теперь в молоке плавает?

Я вздохнул.

— Тёмка, нет на небе никаких китов! И коров там тоже нет. Я пошутил.

Братишка нахохлился.

— Коров, может, и нет, а Небесный кит точно есть!

Я замер, забыв про вёсла.

— Так ты за этим со мной увязался?!

Он молча опустил голову.

Тёмка тот ещё фантазёр. Вечно что-то выдумывает. Кита вот какого-то выдумал: будто живёт на небе волшебный кит, который может исполнить любое желание — того, кто сможет его увидеть.

А какое у Тёмки желание, даже гадать не надо: чтобы отец вернулся…

Мать ведь ему сказала, будто отец уехал далеко-далеко и надолго. В командировку. В общем-то, так оно и есть: отец уехал за тысячи километров, в чужую страну далеко на юге. На войну. Потому что работа такая. Потому что мужчина должен защищать свою Родину и свою семью.

Только он уже не вернётся. Матери письмо прислали, с печатью. Отца даже не нашли, потому и хоронить было нечего…

Тёмке не стали ничего говорить. Малой он ещё. Подрастёт — узнает…

А он, оказывается, вбил себе в голову этого кита — и увязался со мной на ночную рыбалку.

Я посмотрел на небо. Без луны, без уличных фонарей и освещённых окон небо выглядело невероятно далёким. Звёзды поблёскивали, как капли росы под лучами солнца. И каждая звезда и есть чьё-то солнце, а между ними — невообразимая пустота космоса. Откуда ж там взяться китам…

* * *

— Кит, подъём! Твоя очередь.

Я резко открыл глаза. Над головой, низко, нависали необструганные брёвна. Тихо. Тихо — это хорошо, вот только вряд ли надолго…

Я спрыгнул на пол и потянулся за каской. Большой Кореец тут же растянулся на моём месте.

— Слушай, Кит, а чего ты себе такой позывной странный выбрал, а?

— Что тут странного? Никита меня зовут, — неохотно буркнул я, надевая броник.

Потому что работа такая, подумал я. Защищать мирное небо над головой.

3. Первый поцелуй среди звёзд

Вёсла будто погружались в чёрную бездну. По обоим берегам стояли такие же непроглядно-чёрные стены леса. В ночной тишине слышался лишь плеск вёсел и лёгкие удары волн в борта лодки. Прохладная вода приятно струилась сквозь пальцы.

— Как тихо… — сказала Кася, невольно понижая голос до шёпота. — Даже страшновато становится…

— Чего ж тут бояться? — тоже тихонько сказал Илюха. — Тут и нет никого, кроме нас. Русалки вот разве что… или лешие с кикиморами…

Кася приглушённо ойкнула и выдёрнула руку из воды.

Илюха засмеялся.

— Экие вы, городские, пугливые! Во всё сразу верите.

Кася обиженно вздёрнула подбородок.

— Опять ты дразнишься! Знала бы, не пошла бы с тобой. Спала бы сейчас дома, в тёплой кроватке. Чего мы вообще сюда поплыли? Ты обещал что-то красивое показать — ну и где?

Илюха отпустил вёсла, и лодка почти остановилась.

— Смотри! — Он кивнул вперёд.

Кася оглянулась через плечо — и застыла.

— Ничего себе…

Впереди расстилалась идеальная гладь лесного озера, в которой отражалось звёздное небо. Полоса Млечного Пути будто упиралась в горизонт — и стекала на землю. Казалось, что если доплыть до другого берега, то можно будет подняться на небо и поплыть между звёздами.

Кася опустила ладонь в воду и засмеялась.

— А давай выпьем молока из Млечного Пути!

Илюха одним быстрым движением стянул с себя футболку и подмигнул:

— У меня есть идея получше! Давай в нём искупаемся!

Кася отвела взгляд.

— Ты ж не предупреждал, что надо купальник взять… И вообще… я глубины боюсь…

— Даже если я буду рядом? — На её плечо легла тёплая ладонь. — Хочешь, я всегда буду рядом?

— Да… — еле слышно прошептала она, нерешительно поднимая голову. — Хочу…

Она почувствовала на губах влажное тепло — и утонула в этом ощущении: тёплом, как парное молоко из Млечного Пути.

4. Брось чемодан

1. Дождь

Ненавижу осень. Ненавижу дождь. И вообще ненавижу!..

Ну да, сама дура, я знаю. Опять поверила, опять повелась. Опять получила всё теми же граблями по всё тому же месту…

Чего теперь рыдать-то? Было бы по кому рыдать… Да нафиг он мне не сдался! Пусть катится к этой своей рыжей… И что он только в этой дуре нашёл? Да чтоб я ещё раз!..

Ммм… это был уже третий раз вообще-то. Три раза дурой осталась я — и так и не поумнела… Прыгаешь вокруг него, стараешься, угождаешь, ублажаешь — и что в результате? В результате замуж зовут другую…

А может…

Ну его нафиг, этот замуж? Сколько можно подстраиваться под кого-то другого, носиться с ним, как с младенцем, отказывать себе в своих собственных хотелках?

Кажется, я уже и сама забыла, чего я хочу. Забыла, что вообще можно чего-то хотеть — для себя.

Мама назовёт меня дурой и эгоисткой и скажет, что в мои двадцать восемь давно пора бы обзавестись семьёй и родить ребёнка…

Ребёнка…

А где та девчонка с тощими косичками, которая так любила шлёпать по лужам и танцевать под дождём? И могла хохотать над любой ерундой — до колик в животе?

Я уж и забыла, когда улыбалась — по-настоящему, а не потому, что так положено. Потому что я взрослая. Ответственная. Серьёзная.

Да?

А вот и нет!

Я дикая тварь из дикого леса, и я обожаю танцевать под дождём!

2. Чемодан

Танцевать под дождём — это прекрасно, но ноги потом мокрые…

Я стянула промокшие туфли и поставила их к обогревателю: отопление ещё не включили. С куртки на пол накапала лужица.

Высушила волосы феном, переоделась в тёплый флисовый костюм и натянула бабушкины шерстяные носки. Заварила свежий чай. Встала у окна, за которым по-прежнему плакало небо, стуча слезинками по стеклу.

Что толку плакать? Проблемы не сахар, в воде не растворяются.

А если уехать?..

Вот просто взять, бросить всё — и уехать? Начать сначала.

Двадцать восемь, конечно, уже не двадцать, но ещё и не тридцать. И, тем более, не сорок. Время ещё есть. А если продолжать бежать по протоптанной колее, то с каждым годом эта колея будет становиться всё глубже — и выпрыгнуть из неё будет всё сложнее.

Я отставила пустую чашку и вернулась в комнату. Обвела её критическим взглядом. На этой съёмной квартире я прожила шесть лет. Но своего тут не так уж и много: одежда, книги и личные вещи. Это было удобно, когда я въехала сюда — молодой дипломированный специалист без гроша в кармане. И теперь это тоже удобно: не нужно ломать голову, что взять с собой и как избавиться от остального.

«Жить нужно легко и налегке!» — всегда улыбалась Тошка, соседка по комнате в общаге. Она и правда ухитрялась обходиться самым минимумом всего: возможно, потому что обожала ходить в походы, а в походах всё имущество приходится упихивать в рюкзак и тащить на себе…

Решено, всё лишнее — выбросить!

Я открыла шкаф. Вот красивая юбка, от которой глаз не отведёшь, но… уж слишком подчёркивает широкие бёдра. Потому и висит второй год ни разу не надетая.

Вон!

Вот обожаемая джинсовая рубашечка на все случаи жизни, но… уже даже джинса не выдерживает многолетней нещадной эксплуатации и рвётся.

Вон!

А вот джинсики с шикарной вышивкой на штанинах, прям любовь с первого взгляда и на ползарплаты, но… давно не сходятся в поясе. А мечты похудеть (к лету, к Новому году, ко дню рождения и так далее) уже который год остаются мечтами…

Вон!

Я критически осмотрела всё футболки и отобрала те, которые начали приходить в негодность. Дачи и огорода у меня нет, а «для дома сойдёт»… ну уж нет! Почему нужно быть красивой только на людях? Красивой нужно быть для себя любимой!

Вон!

На нижней полке шкафа обнаружилась забытая коробка с камешками, бусами и нитями. И даже с начатым, но так и недоплетённым браслетиком…

Законченных браслетов было всего два — точнее, это была пара браслетов. Была. А потом он сказал, что потерял свой. Нитки, мол, порвались…

Нитки действительно порвались, но не на браслете.

Ну и чёрт с ним! Можно сплести новый. Для себя.

Я достала с антресолей потрёпанный чемоданище и бережно уложила туда коробку. Потом принялась укладывать книги и одежду.

Я пришла в эту квартиру с одним чемоданом — и уйду из неё с одним чемоданом. А всё, что не влезет в чемодан, будет безжалостно выброшено — из моей жизни.

3. Полустанок

Или я пошла не в ту сторону, или мальчик меня не туда направил, но вместо вокзала я очутилась на каком-то полустанке, больше похожем на остановку для пригородной электрички.

Судя по полному отсутствию людей, в ближайшее время электрички не ожидалось. А уже начинало темнеть, и, кажется, собирался дождик — или просто воздух наливался туманной моросью. Тяжёлый чемодан стал совсем неподъёмным. Сюда-то еле его дотащила. Идти куда-то ещё я просто не в состоянии…

Я поёжилась, кутаясь в слишком тонкую куртку.

Если тебе некуда идти, то не всё ли равно куда ехать? Поезд или электричка — без разницы. Лишь бы увезли подальше отсюда.

Поставив чемодан, я подошла к стендам в надежде найти расписание, но, если там когда-то и было расписание, его давно заклеили объявлениями, которые выцвели и превратились в клочки бумаги.

Я села на неудобное пластиковое сиденье и задумалась.

А куда я, собственно, собралась уехать?

Над головой зажёгся фонарь. В конусе желтоватого света поблёскивали капельки влаги. Я посмотрела на чёрные полосы рельсов, перечёркнутые ровным рядом шпал. Над землёй уже сгустился туман, и железная дорога уходила в никуда — или выходила из ниоткуда? Ни души вокруг, и полная тишина, хотя совсем рядом должна быть шумная улица мегаполиса.

Сверху раздались протяжные грустные крики: стая птиц стремительно пронеслась мимо. У птиц была цель, пункт назначения, чёткий маршрут.

А у меня что? Сама не знаю, чего хочу. Я только знаю, что больше так не могу…

В тумане возникло яркое пятно света, послышался нарастающий металлический грохот и оглушительный гудок.

Ну наконец-то! Неважно, куда идёт поезд, лишь бы не ночевать на заброшенном полустанке.

Я встала под фонарём, чтобы машинист точно меня заметил. Поезд зафырчал и остановился, и я оказалась ровно напротив дверей первого вагона. Никто не сошёл на глухом полустанке, только проводник спустился по ступенькам.

— Мне до конечной, — сказала я, с трудом дотащив чемодан до края платформы.

— К сожалению, у нас допускается только ручная кладь, — сказал проводник, смерив взглядом потёртый чемодан размером чуть ли не с меня саму.

— Но…

— Вы едете или нет? Стоянка одна минута.

Я посмотрела на свой багаж. Одежда, любимые книги, памятные мелочи и прочие дорогие сердцу вещи. Часть меня самой. Осязаемые хранители неосязаемых воспоминаний…

Или тяжеленные гири, которые тянут в прошлое?

Я тряхнула головой.

— Еду!

Уже ставя ногу на первую ступеньку, глянула на табличку в окне поезда: надо хотя бы узнать пункт назначения. На табличке было написано «Новый Путь».

5. Ненавижу лето

А помните лето в детстве? Каникулы и свобода! Все с нетерпением ждали лета. А ещё все очень хотели наконец вырасти, повзрослеть и закончить эту дурацкую школу наконец!

Если бы тогда только знали, что взрослая жизнь — это совсем не то, чем кажется. Ведь даже лето перестаёт радовать...

Уже к началу июня трава начинает сохнуть, и яркая весенняя зелень газонов сменяется ломкой желтизной, ведь солнце, как раскаляющаяся печка, с каждым днём становится всё жарче, всё ослепительнее.

Окна уже не нужно закрывать на ночь, но, даже распахнутые настежь, они скоро перестанут спасать от зноя: жар расплавляющегося асфальта проникает в землю, превращает её в сковородку, и та ещё долго отдаёт накопленное тепло.

Одеяло давно убрано в шкаф, а вскоре даже простынёй не укроешься, ведь сам воздух, как душная перина, навалится со всех сторон, выжимая из тела пот, который тут же испаряется.

Я ненавижу лето в городе, потому что он превращается в адское пекло, где нечем дышать и из которого нет спасения.

А ведь в детстве было совсем другое лето…

По высокому куполу выцветшего от зноя неба неспешно карабкается истекающее жаром солнце. Солнечные зайчики прыгают по мелким волнам и слепят глаза. Лето включено на полную мощность, но я не боюсь: моя кожа уже цвета молочного шоколада, а не свежеразрезанного арбуза.

Рассыпчатый белый песок обжигает стопы, и я на цыпочках бегу в сторону прибоя. В первую секунду вода тоже обжигает – холодом. Волны накатывают и отступают, утаскивая за собой песок. Он струится между пальцами, и ноги погружаются глубже, словно в трясину.

Захожу по колено, сминая гребни песчаных волн на дне. Завороженно наблюдаю, как на них танцуют отражения солнечных зайчиков. В прозрачной глубине появляется пугливая стайка почти таких же прозрачных мальков. Я замираю. Если не шевелиться, то они подплывут совсем близко.

Внезапно мимо меня, с воплями и хохотом, пролетают двое мальчишек и плюхаются в воду с головой. Выныривают и начинают плескаться, фыркать и топить друг друга.

Я вздрагиваю от ледяных брызг, обжигающих разгорячённую кожу. Зажмуриваюсь и тоже окунаюсь с головой. Открываю глаза и любуюсь струйкой пузырьков, вытекающей из носа. Гомон пляжа сменяется гулкой тишиной, в которой слышен только стук сердца. Выныриваю за глотком воздуха и протираю глаза. На языке знакомый вкус. Говорят, вода в море горько-солёная, но в моём Иссык-Куле она лишь слегка солоноватая – как слеза. И такая же чистая и прозрачная.

Окунуться в первый раз — самое сложное. Потом уже можно нырять и плескаться, пока губы не посинеют и мама не выгонит из воды. Тогда можно упасть ничком на песок и впитывать его жар, дрожа всем телом.

А потом, прожарившись на солнце и облопавшись арбузами, дынями, виноградом, черешней и сушеным чебачком, снова бежать на цыпочках по обжигающему песку и нырять в ледяную воду.

Как мало нужно ребёнку для счастья…

Я вздыхаю, закрываю окно: на стёклах наклеена фольга для выпечки, чтобы отражать солнце. Задёргиваю плотные шторы. Включаю кондиционер.

И сажусь работать.

На рабочем столе компьютера красивая заставка: пронзительно голубое небо, синее море, пальмы и белый песок. Так выглядит моя мечта.

6. Пусть утро будет добрым

Дорога мне хорошо знакома, ведь я хожу тут каждое утро. Вчера было зябко, моросил дождик, а сегодня солнце обхватывает щёки тёплыми ладошками. Но воздух всё равно уже знобкий и пахнет прелой листвой.

Мимо меня, с хохотом и визгами, протопотали двое мальчишек. Третий тащится позади, хмуро шаркая по асфальту.

А вот и ступеньки. Раз, два, три, четыре, пять. Дверь открывается с натугой. Нос сразу погружается в аромат свежесмолотых зёрен и выпечки. Я обожаю запах кофе, а вот вкус его не люблю. Поэтому всегда заказываю чай. Молочный улун. И круассан. Таких божественных круассанов я больше нигде не пробовала. Хозяйка кофейни признаёт только собственную, домашнюю выпечку. Никаких добавок и прочей химии. У неё бесподобная «картошка», «наполеон», медовик и много ещё чего — всё по забытым нынче советским ГОСТам.

– Доброе утро! Вам как обычно? – Кристина давно знает мои вкусы.

– Да, пожалуйста.

Я протягиваю карту, и Кристина подносит к ней терминал.

Сажусь на своё привычное место. Чуть звякает чашка, поставленная на столик Кристиной. От запаха тёплого круассана просто слюнки текут.

Ну вот и начался новый день.

Спасибо, что он есть!

Хоть и жаль, что я его больше не вижу.

Зато это позволяет мне воспринимать мир совсем не так, как другие. После потери зрения резко обострился нюх. Это приятно, когда сидишь в кафе, но в большом городе, среди толпы людей, а особенно в раскалённой маршрутке летом меня начинает тошнить. Духи, ароматизаторы, табачный дым, хлорка и многое другое бьют по носу так, что слёзы катятся.

К счастью, я живу в маленьком городке, где людей не так много, а воздух довольно чистый. Правда, на тротуарах нередко поджидают «мины», оставленные бездомными и «выпущенными погулять» собачками, но мой нюх обычно предупреждает меня заранее.

Слух тоже сильно обострился. И это ещё одна причина, почему я рада, что живу в маленьком городке. В большом городе у меня сразу голова начинает болеть от постоянного шума со всех сторон. А тут у нас движения почти нет, дорогу можно переходить буквально с закрытыми глазами, ведь каждую машину слышно издалека. А ещё здесь всё под рукой, и я могу ходить одна практически везде. Кроме того, в маленьком городе все друг друга знают хотя бы в лицо, и, если нужно, всегда помогут.

Дверь кофейни распахнулась, испуганно звякнул колокольчик.

— Я же сказала нет, значит нет! — резанул по ушам раздражённый голос.

Пахнуло слащавым запахом духов, и я невольно поморщилась. Судя по шагам, это большая и грузная дама. И рядом шаркают детские шаги.

— Капучино и какао, маленькие! — Дама подошла к стойке.

— Мама, а можно… — тихо начала девочка.

— Ты меня вообще слушаешь?! Я только что сказала никаких пирожных! Пирожными пусть тебя твой папочка кормит, когда олигархом станет!

Я вздохнула. Иногда день начинается не слишком радостно. И это бывает очень обидно.

Я достала из кармана клубочек пряжи. Люди думают, что я ничего не вижу, но это не так. Теперь я вижу мир как сплетение нитей — что-то вроде вязаного шарфа с узорами. У всего есть свой собственный узор, узоры втекают друг в друга, переплетаются, обмениваются ниточками и снова расплетаются. А я могу проследить эти ниточки или подправить их.

Я подхватила чёрную ниточку раздражения и обиды, обвивавшую сердце женщины, и тихонько потянула за неё, вплетая её в нить из моточка пряжи. Со стороны кажется, что я просто сижу, наматываю нить на пальцы и напеваю себе под нос.

А на самом деле я видела усталую женщину лет тридцати пяти, располневшую после родов, да так и не вернувшую себе девичьи формы. Ребёнок испортил ей не только фигуру, но и всю жизнь: залетела, родила, а заветный штамп в паспорт так и не случился. Да может и к лучшему, что не случился. А то был бы уже не один спиногрыз, а два. А то и больше. Несостоявшийся муж дочке был не рад и хотел сына. Но это ж не магазин, а лотерея! Вон тётка, сестра отца, очень хотела дочку, а получились три сына… А Юрка всё равно бы не остался, даже если б двух сыновей ему ещё родила. Городскую себе нашёл, состоятельную. Алименты из него еле выбила, да что тех алиментов-то… Всё равно крутиться приходится на двух работах, домой доползёшь, а тут эта мелочь под ногами мешается, сил уже никаких нет… Одна радость — кофе с утра выпить, но и тут покоя нет!

Сматываемая с сердца ниточка дёрнулась и потянула за собой нить, ведущую к девочке. Мамино раздражение стискивало и её сердечко, заставляло его сжиматься от страха.

Мама так редко обращает на неё внимание. Мама много работает, мама устала. Поиграй сама, ты уже не маленькая. На тебе телефон, посмотри мультики. Нет, гулять не пойдём, у мамы сил нет. Нет, игрушку нельзя, у мамы денег нет каждый день тебе игрушки покупать! Ну где ты так вывозилась? Свиньи в хлеву и то чище! Отойди, не мешай, мне некогда с тобой играть…

— Ваш капучино и какао!

— А? Спасибо… Катя, ты хотела пирожное? А давай возьмём круассан с шоколадом — один на двоих, хочешь?

— Хочу…

Я улыбнулась. Иногда нужно совсем немного, чтобы утро стало добрым — достаточно чашечки кофе и круассана.

7. А я устала...

— Ты хочешь развестись и вернуться в Россию? Сестричка, ты там совсем спятила? — Для убедительности Зойка даже покрутила пальцем у виска. — Ты вообще понимаешь, что творишь?

Я молчала, глядя в экран. Не хотелось ничего объяснять. Я бы и рассказывать никому ничего не стала, но, раз уж решила вернуться в родные пенаты, то волей-неволей нужно предупредить родню. Чтобы хоть было где остановиться на первое время.

Зойка закатила глаза.

— Нет, как хочешь, а я тебя не понимаю! Чего тебе не хватает? Наконец-то жизнь устроена: Димка хорошую работу нашёл, деньги у вас есть, дом купили, Санька в школу пошёл, у тебя тоже работа нормальная — что не так-то? Зачем всё бросать?

Я молчала.

— Ты точно ненормальная! Вот если бы мне так повезло по жизни, то я бы своим счастьем не разбрасывалась!

Я горько усмехнулась.

— С чего ты взяла, что мне повезло по жизни?

Зойка ошарашенно уставилась на меня.

— А как ещё это назвать? Выскочила замуж за первого парня на факультете. Уехала вместе с ним в Штаты. Оба получили докторские. Нашли работу. Димка так вообще крутую карьеру сделал! Да ты же счастливый билетик в лотерее вытянула! Ты это понимаешь? А теперь ты хочешь всё бросить и вернуться в наш задрипанный Урюпинск козам хвосты крутить?

И тут меня вдруг прорвало.

— Повезло? Счастливый билетик? Да что ты знаешь о том, чего мне всё это стоило?! Думаешь, мне пятёрки за красивые глаза ставили? Да я сидела над учебниками, не разгибаясь, пока ты развлекалась и на свиданки бегала! Подрабатывала официанткой, чтобы оплатить жильё и учёбу! Засиживалась в лаборатории допоздна, когда все давно дома спали! Думаешь, Димочка мой подарок судьбы? Тот ещё подарочек, да! Хочешь, подарю? Или скажешь, что он к тебе никогда не подкатывал? Да он ни одну юбку пропустить не может! Вот же дура я была, когда замуж за него выскочила! Думаешь, он меня так сильно любил? Мозги он мои любил! Это же я за него всю работу делала! А все награды ему доставались! Вот и посмотрим, какой он крутой учёный — без меня. И как вообще жить будет — без меня. Как будет сам готовить, стирать, убирать, счёта оплачивать и проблемы решать…

Я вдруг выдохлась и замолчала.

Зойка смотрела на меня круглыми глазами.

— Ну… ты… это… чего завелась-то? Не было у меня с ним ничего…

Я махнула рукой.

Мне уже было всё равно. С кем там у него что было и чего не было, мне уже наплевать.

С такими пронзительно-щенячьими глазами и умилительными ямочками на щеках он в любом случае долго один не останется. Даже заметно выпирающее пузико скорее выглядит умилительно. Наверняка найдётся какая-нибудь дурочка (особенно из молоденьких аспиранток), которая не устоит перед таким красавцем-мужчиной.

Ну и пусть. Пусть кто-то другой не спит ночами, выбивается из сил, тянет на себе и работу, и семью, а вдобавок восхищается невообразимо талантливым мужем.

А я устала.

Я хочу вернуться домой, потому что мне надоело жить в чужой стране и говорить на чужом языке. Да, я его неплохо выучила, но всё равно остаюсь здесь чужой. И я вижу, что бывает с детьми эмигрантов, которые вырастают тут: они становятся такими же, как местные. А это вовсе не то, чего я хочу для сына!

И не то, чего я хочу для себя.

А я наконец-то хочу чего-то ДЛЯ СЕБЯ.

Мне надоело быть удобной для других.

Мне надоело отодвигать свои желания и интересы на задний план ради кого-то ещё.

Мне надоело постоянно с чем-то мириться, кому-то угождать и молча терпеть.

Я взрослая, сильная, самостоятельная женщина — и я вполне могу сама о себе позаботиться.

О себе.

Позаботиться.

Наконец-то!

8. Тишина

В моём детстве таких качелей не было: вместо обычного сиденья, тут круглая штуковина из сплетённых верёвочек, на которой можно развалиться даже взрослому — ноги как раз достают до земли и удобно отталкиваться.

Да, я взрослая тётенька в детском парке. Но детишек пока нет, так почему бы не покачаться?

Ложусь на спину и закрываю глаза. Качели чуть поскрипывают. С улицы доносится привычный шум городской жизни, а здесь — только её отголоски.

Ветерок шуршит опавшими листьями. Прикормленные мамашами и детишками голуби потерянно бродят по пустой игровой площадке и курлычут. Возмущённо крякают утки, которые опять что-то не поделили.

— А вот какие уточки! Видишь? Кушать хотят! Давай покормим?

Быстрый топот маленьких ножек. Бац!

— А-а-а-а-а!

— Ну-ну, ну ладно, вставай уже, чего реветь-то?

Совсем рядом раздаются мальчишечьи голоса:

— Ну где там Витька? Мы же договорились в футбол сыграть!

— Щас позвоню… Алло, Витька? Ну ты идёшь? Мы уже ждём!..

Мальчишки и мамаша наверняка покосились на странную тётеньку на качелях, но мне всё равно. Почему взрослым нельзя качаться на качелях? В Уголовном Кодексе не запрещено же!

По ушам внезапно ударяет невнятная рэповщина — и так же быстро сходит на нет: похоже, мимо проехал велосипедист с портативной колонкой. Это нынче вместо велосипедного звонка в моду вошло. Тут от одной только музыки все пешеходы разбегутся, затыкая уши.

Мимо тяжело шаркают ноги в сопровождении постукивающей палочки.

Интересно, когда я стану бабушкой, я тоже буду качаться на качелях? И как тогда на меня будут коситься окружающие? Примут за старческий маразм? Или прибегут с вопросами, не поплохело ли мне?

Бум-бум-бум! Из церкви на соседней улице доносится колокольный звон. Раскатистый. Глуховатый. Суровый. И тут же зачастили колокола поменьше, позвонче.

Я открываю глаза. На осенней сини неба ярко желтели верхушки берёз. Всё вокруг окутала звенящая тишина. Без начала и без конца.

Миг тишины, который равен вечности.

9. Стакан парного молока

Алина толкнула калитку — как обычно, незаперто. Тришка со щенячьим визгом бросился под ноги и закрутился юлой.

— Да погоди ты, дай хоть зайти! Мам? Ты где? Опять на грядках копается…

Алина занесла тяжёлые пакеты в дом, сменила городские ботиночки на видавшие виды галоши и вышла в огород. Тришка снова путался в ногах и выжидательно поскуливал.

— Да будут тебе вкусняшки, будут! Балбес бестолковый…

Галоши чавкали по грязи, Тришка уже успел обляпать джинсы грязными лапами, и как же вообще это всё надоело!

Куры, которые по-хозяйски расхаживали в огороде, негодующе закудахтали, убираясь с дороги. Полосатый котяра с меткой кличкой Бандит вспрыгнул на поленницу и оттуда наблюдал за суматохой.

— Мам! Ну далась тебе эта картошка! Я тебе осенью сколько надо привезу. Хоть тонну. Зачем ты опять тут корячишься?

Вера Михайловна тяжело распрямилась, потирая поясницу, и оперлась на лопату.

— Ой, Алиночка! Не ждала я тебя так рано. Хотела пирожков ещё напечь…

Алина вздохнула и отобрала лопату.

— Вот и пойдём лучше пирожки печь. Оставь ты этот огород…

— Так зарастёт ведь. Потом сорняки выдирать замучаешься…

Вернувшись в дом, Вера Михайловна засуетилась, обминая поднявшееся тесто. Алина принялась разбирать пакеты и раскладывать их содержимое по полкам шкафчика и холодильника.

— Да куда ж мне столько! Опять полный багажник привезла. Мне одной это и за год не съесть!

— Ну а что ты на одной картошке сидишь. Так тоже не дело. Я тебе говядину привезла, вот. Суп сваришь и Тришке погрызть косточка останется. Пойду ему вкусняшки отдам, а то он уже извёлся весь.

Алина поскорее выскочила за дверь, чтобы не слушать возражений матери и чтобы та не увидела накатившие на глаза слёзы. Отца нет уже больше года, но каждый приезд в родительский дом вызывает слишком много воспоминаний. В воздухе будто до сих пор витает его запах: смесь табака и одеколона. Кажется, вот-вот скрипнет калитка, и отец войдёт во двор и скажет: «Алинушка, смотри, каких я карасиков наловил, сейчас жарить будем!»…

Тришка нетерпеливо выхватил угощение, плюхнулся где стоял и с наслаждением вонзил зубы в сушёное свиное ухо. Алина невольно улыбнулась: ну чисто ребёнок! Каждый раз будто конфетку выпрашивает!

Но улыбка тут же сползла с лица: и куда ж его девать-то потом, в город ведь не заберёшь, а прочую живность и подавно…

Алина сморгнула слёзы: она приехала с настроем на решительный разговор, и лучше уж его не откладывать!

На кухне уже шкворчал на сковородке лук, а Вера Михайловна раскатывала тесто.

— Ох, и разбаловала ты его! Ну зачем собаке такие деликатесы привозить? Дорого, небось… Он у меня и так не голодает, вон пузо отъел какое!

Алина слышала, но не слушала.

— Мам… — Она опустилась на табуретку напротив матери. — Мам, послушай меня, ладно?

Скалка в руках Веры Михайловны на мгновение замерла, потом расплющила комок теста асфальтовым катком.

— Алиночка…

— Ну мам! Тебе осенью уже семь десятков стукнет! Ну как ты здесь одна жить будешь? Дрова колоть, таскать, печку топить, корову эту доить… Ну зачем тебе корова? Сколько мороки с ней одной! А ты ещё и огород сажать вздумала!..

— Ну а куда ж я её дену? — тихо ответила Вера Михайловна, не поднимая глаз от скалки. — Тоже ведь живая душа. И кормить надо, и доить. Зато молочко всегда своё. Я там тебе приготовила: сметанка свежая, творожок для Яночки, маслица немножко…

— Ну ма-а-ам! Да в любом магазине завались этого всего! Зачем самой-то здоровье гробить?

— Да разве ж в магазине молоко? Мне на рынке покупательница рассказывала, взяла в магазине молоко, а оно две недели в холодильнике простояло и не скисло. Это что ж они там с ним делают? Как может молоко не скиснуть? А творог? У меня-то жирненький, с цельного молока, а в магазине твоём что? Его же есть невозможно! Ко мне одна мамочка специально приходит, кроме вашего творожка, говорит, мой Егорка никакой другой не признаёт… Ой, заболтала ты меня!

Вера Михайловна бросилась к сковородке, от которой потянуло пригоревшим луком. Алина вздохнула. «Решительный разговор» в очередной раз зашёл в тупик.

Вера Михайловна смешала поджаристый лучок с пюрешечкой. Алина взяла другую ложку и принялась тоже лепить пирожки. Обе молчали, избегая смотреть друг на друга.

— Мам, ну в кого ты такая упрямая, а? — наконец нарушила молчание Алина, когда смазанные желтком пирожки отправились в духовку.

— Так ведь в тебя, наверное, — улыбнулась Вера Михайловна, но тут же посерьёзнела, села рядом с дочкой и приобняла её. — Алиночка, не изводи себя так. Ничего мне не сделается. Вон, Дарье Петровне уже за восемьдесят, а она всё сама со всем хозяйством управляется, так что какие мои годы. Ты лучше своими делами займись. У тебя работа, семья, ты про них думай. Нечего каждую неделю за сто с лишним километров мне продукты тащить. У меня своего хватает, а чего не хватает, так я и сама куплю…

Алина замерла и зажмурилась, испугавшись, что вот-вот слёзы вырвутся наружу. Вера Михайловна резко сменила тему:

— Ты тут за пирожками пригляди, а я пойду пока Манюню домой приведу да подою. Заберёшь парное молочко да и поезжай, дома-то заждались тебя поди.

Тёплая тяжесть материнской руки ушла с плеч Алины. Чуть заскрипели половицы, входная дверь мягко хлопнула, закрываясь.

Слёзы прорвались. И с ними пришло осознание — простое и стыдное. Она хочет забрать мать в город не для того, чтобы той легче жилось, а потому что боится. Боится, что однажды будет как с отцом: звонок среди ночи, дрожащий голос матери, и скорая, которая не успеет. И она сама тоже не успеет, хоть и неслась по пустынной ночной дороге на предельной скорости. Но с отцом мать хотя бы была рядом и могла набрать её номер. А теперь кто наберёт?

Но и характер матери она слишком хорошо знала. Отец всегда смеялся, что мать и дочь — два сапога пара: как разойдутся во мнениях, так нашла коса на камень.

Ну и что теперь делать? Самой сюда переехать? Им с Денисом на работу, Янке в школу — каждый день туда-сюда по сто километров мотаться? Тоже ведь не вариант…

Алина вытерла мокрые щёки и достала телефон. Список контактов начинался с «1Муж» — чтобы далеко не листать.

— Алиша, ты где? Всё ещё у мамы? Ужин скоро будет готов. Мы с Янкой пиццу сделали, твою любимую.

— Я… — Голос надломился, но Алина решительно протолкнула слова сквозь комок в горле. — Я сегодня у мамы переночую. Вы ведь справитесь без меня?

— Конечно! — Микропауза. Денис всегда точно чувствовал её настроение. — Случилось что? Может, мне приехать?

— Нет, ничего, не надо. Просто… помогу маме по хозяйству.

— Дать тебе Янку? Она заждалась уже.

— Н-нет… не сейчас, ладно? Я завтра позвоню, когда буду выезжать.

— У вас там точно всё в порядке?

— Да, всё хорошо, давай до завтра. Целую…

— И я тебя!

Алина поспешно отключилась. Не сказать, что она везунчик по жизни, но вот с мужем ей точно повезло. Как и маме. Вот уж и правда два сапога пара…

Алина нарезала привезённую с собой колбасу, добавила на тарелку ломтики солёных огурцов. Набрала мисочку квашеной капусты, смешала со свежим лучком и залила растительным маслом. К возвращению Веры Михайловны кухня благоухала свежей выпечкой, а стол был накрыт к ужину.

Вера Михайловна застыла в дверях.

— Ты чего это? Праздник, что ли, какой? Ты куда такой стол накрыла?

Алина пожала плечами.

— А без календаря праздник нельзя устроить разве? Просто потому, что хочется.

— А твои как же? Ждут ведь тебя!

— Они не маленькие, сами справятся. Ужин уже приготовили.

Вера Михайловна встревоженно всмотрелась в дочь, безошибочным материнским чутьём ощущая в ней некие перемены.

— Неужели с Дениской поругались?

Алина натужно засмеялась и потащила мать за стол.

— Да когда мы с ним ругались? В жизни такого не было! Просто решила переночевать у тебя сегодня. Завтра на рынок тебя отвезу и поеду.

— Вот ещё, не надо меня возить! Мне тут на автобусе две остановки.

— А сумки твои тоже автобус до рынка дотащит? — Алина вдруг обхватила мать руками и крепко прижалась. Как в детстве. — Мам… я… я просто соскучилась…

Вера Михайловна замерла. Медленно подняла руку и погладила дочь по голове.

— Ну… ладно… оставайся, конечно… — Помедлив, она неуклюже отстранилась. — Давай-ка я тебе молочка налью, парного, давно не пила ведь…

Алина жевала пирожок с картошкой, запивала тёплым ещё молоком и смотрела, как мать разливает молоко по бутылкам, готовясь к завтрашней поездке на рынок. В голове бродили странные мысли.

Сто километров — это не так уж и далеко. Для дачи вполне нормально, они ведь давно о даче подумывали. А тут уже всё готовенькое. Дом кирпичный, крепкий, сто лет ещё простоит. Вода в доме есть, а хороший септик нынче не проблема. Газ сюда вряд ли проведут, жилых домов всего с десяток и остался, но с отоплением наверняка можно что-то придумать.

Сейчас вообще нет проблем с удобствами — всё упирается только в деньги. Давно можно было бы всё сделать, но родители упорно отказывались брать у неё деньги, а на их пенсии особо не разбежишься, конечно. Они с Денисом откладывали на отпуск в Египте, но кому он сдался, этот Египет? Да тут за одно лето можно всё в порядок привести! И отдыхать потом, как белые люди, на своей фазенде: со своей картошкой и с парным молочком от собственной коровки. Яйца опять же свои, ягоды-фрукты. Речка рядом, летом будет где поплескаться.

Вопрос лишь в том, что на это скажут Денис с Янкой. В отличие от неё, они оба к деревенской жизни непривычные. Приезжали сюда иногда, но даже ночевать ни разу не оставались.

Впрочем, Янка без ума от Тришки: давно просит собаку завести. А тут и заводить никого не надо, все есть уже: и собака, и кошка, и корова, и пара десятков куриц. Интернет, правда, слабо ловит, ну так два дня в неделю как-нибудь и без интернета переживёт! Может, хоть книжки читать начнёт и на улице гулять вместо того, чтобы сутками в телефоне сидеть. Да и с бабушкой хоть пообщается, а то встречаются всего несколько раз в год. Мать наверняка по внучке скучает, каждый раз про неё спрашивает и гостинцы передаёт.

А Денис… Они с Денисом почти двадцать лет вместе. Столько раз все проблемы вместе решали, и в этот раз наверняка как-нибудь договорятся. Тем более это была его идея с дачей: свежего воздуха захотелось, шашлычков и баньки. Алина от такой идеи была вовсе не в восторге, понимая, что на своей земле больше вкалываешь, чем отдыхаешь. Но про это мы Денису не скажем: пусть на собственном опыте все прелести деревенской жизни испробует!

Она усмехнулась, представляя, каким забавным окажется столкновение мужниных иллюзий с действительностью.

Остаётся самое сложное — убедить маму.

Вера Михайловна помешивала закипающую в большой кастрюле простоквашу. Алина подошла, встала сзади, приобняла мать и какое-то время наблюдала, как густая белая жижа разделяется на белые хлопья творога и желтоватую сыворотку. Из кастрюли шёл вкусный, знакомый с детства запах.

— Мам… А можно мы к тебе каждые выходные приезжать будем?

Деревянная ложка с длинным черенком замерла в руке Веры Михайловны.

— Чегой-то? Вам, что ли, в городе заняться нечем?

— Ну ма-а-ам! Неужели не пустишь родную дочь и внучку с зятем?

Вера Михайловна вздохнула и снова заработала ложкой, закручивая ураган в кастрюле.

— Ладно, выкладывай уже, что ты там ещё себе надумала, а? Я ж вижу, сидишь тихонько, как кот в засаде, значит, очередную шалость затеваешь. С детства ты такая была.

— Да какие шалости в сорок лет! Просто… просто мы с Денисом давно подумывали о даче, но это дорого, туда вкладываться надо, а тут уже всё готовое — ну почти. Септик поставим, котелок, комнатку пристроим, отец ведь хотел, помнишь? Летнюю кухню сделаем, баньку обновим, забор поправим…

Алина осеклась под взглядом матери.

Но та внезапно улыбнулась.

— Ох ты и фантазёрка у меня! А Денис-то твой что скажет? Он парень, конечно, хороший, рукастый, но городской. Зачем ему эта морока?

— Ради стакана парного молока от собственной коровки! — засмеялась Алина.

10. Чудо(вище) в доме

ЖЕНА

А я решила снова котёнка завести. И опять трёхцветного. Уже почти два месяца, как моя Бася ушла, не могу без кошки, тоска зелёная. Утром придёшь с ночной смены, а она об ноги трётся, мурлычет. Муж-то на работе с утра до вечера, а тут хоть живая душа в доме. С именем я заморачиваться не стала, тоже Басей назвала.

Но прежняя Бася была степенной матроной девяти лет, а эта мелкая просто чертёнок какой-то!

Вот только мы в прошлом году в коридоре ремонт сделали, новые обои поклеили, как эта негодница принялась об них когти точить! Я думаю, это она территорию так метит, чувствует запах прежней кошки.

Муж злится, ловит её за шкирку и задаёт трёпку. Тогда она прячется под диван и ждёт, пока муж на работу уйдёт. При нём она просто шёлковая, а из меня верёвки вьёт, знает, что у меня на неё рука не поднимется, ну ребёнок же, хоть и кошачий!

А как она по всему дому с игрушечной мышкой носится! Это просто цирк. Подкидывает её, ловит, снова подкидывает, нападает на неё из засады и таскает в зубах. Ухохочешься!

Это ещё что, она даже мужа удивить сумела. Он на кухне сидел, дверь закрытая, и вдруг видит, как дверная ручка дёргаться начинает. Он решил, что это я зайти не могу почему-то, открывает дверь – а это Бася прыгала на ручку и повисала на ней, дверь открыть пыталась! Но ей полгода всего, веса ещё не хватает, а представляю, что через годик будет.

А на днях что вытворила! Я уже спать легла, и вдруг слышу какие-то странные звуки из кухни. Как будто хрустит что-то. Я на кухню захожу, включаю свет – а моя Бася сидит на столе и ест печенье! Ну вот что за кошка такая? Разве нормальные кошки печенье едят?

В общем, дома мне теперь не скучно!

МУЖ

Жена всё-таки завела нового котёнка. Только это не котёнок, бесёнок! Она ж ни минуты не сидит на месте, носится, как угорелая, гоняет свою мышку. И всё время мне под ноги попадается, несколько раз уже чуть не наступил на неё!

Но это ладно, хуже то, что она нам все обои в прихожей подрала. Сначала понизу, где доставала. А теперь новую моду завела: прыгает на стенку, вцепляется в обои когтями и вниз съезжает. Парк аттракционов у неё!

Я как увидел, чуть не прибил, ей-богу. Мы с этим коридором столько мудохались, пока до ума довели, а эта мелкая зараза за пару дней все обои изодрала! Мебель тоже драть пыталась, пришлось отлупить. Получила по заднице и, вроде, присмирела немного. Она ж далеко не дура, прекрасно понимает, за что ей всыпали.

Да какое там дура, это просто гений кошачий. Сижу я как-то на кухне, телевизор смотрю, вдруг вижу, как ручка двери подёргиваться начинает. Что за чёрт, думаю, что ли Галка дверь открыть не может? Открываю – а там Бася! Висит на дверной ручке.

Она, видать, на неё запрыгивала, дверь открыть пыталась. Видит же, как мы это делаем, вот и решила сама попробовать. Ох и кошка! Наплачемся мы ещё с её проказами.

КОТИК

А у меня новый дом! Я-то уж думала, что мне жутко не повезло: раз на улицу выбросили, то жить мне теперь в холодном сыром подвале и на помойках объедки искать. И вдруг меня взяли на руки, погладили, в квартиру принесли.

Правда, сначала пришлось терпеть разное неприятное, когда меня зачем-то в воду окунали, а потом ещё и в глаза чем-то капали, зато теперь! Теперь просто сказка какая-то.

В доме тепло, особенно если на подоконнике над батареей разлечься. Кормят до отвала, хозяйку даже просить не надо, достаточно ей об ноги потереться и просительно в глаза посмотреть – и вот мне уже целую миску вкусняшек наложили!

А если не наложили, то я и сама возьму. На столе всегда печенье лежит, я как-то попробовала – вкусно! Странно, что хозяева его сами едят, а мне даже не предлагают. Могли бы и поделиться, жадины.

Скучно только немного, люди постоянно уходят куда-то, меня одну оставляют. Но ничего, я и сама себя развлечь могу. Они принесли мне мышку, не живую, конечно, но всё равно здорово! Я её подкидываю, ловлю, снова подкидываю – охочусь на неё, как будто она настоящая.

Надо же тренироваться на будущее! Вдруг живая мышка попадётся?

Деревьев тут тоже нет, но я стараюсь тренироваться лазать по стенкам. Как разбегусь, как прыгну! А стенка вроде твёрдая, а вроде и нет – можно когтями зацепиться и до самого пола съехать.

Вот только хозяин почему-то очень этим недоволен и больно меня отшлёпал. Пришлось полдня под диваном посидеть.

Ну ничего, я не обидчивая! Пошла к нему мириться. А он на кухне сидит и дверь закрыл. Ох уж эти двери… Я вспомнила, как люди нажимают на ручку, и дверь открывается.

Вот только как мне-то до ручки дотянуться? Хорошо, что я высоко прыгаю, допрыгнула. Повисла. А дверь не открывается! Я ещё раз. Опять не открывается.

Но я ж упорная! Прыгала, прыгала – и дверь открылась! Правда, это хозяин её открыл с той стороны. Я думала, опять ругать меня будет, уже хотела снова под диван спрятаться, а он вдруг взял меня на руки и погладил. И даже кусочек колбаски дал. В общем, помирились мы, и теперь всё совсем прекрасно!

11. Петрович

1. Тень

В коридоре снова промелькнула какая-то тень. Будто серая кошка пробежала. Вот только не было в доме никаких кошек…

Петрович, не двигаясь и делая вид, что продолжает читать книгу, скосил глаза и принялся наблюдать. Ну не может же быть, что уже в который раз померещилось? Он ведь ещё не сошёл с ума?

А если не померещилось, то что это было?

Прождав пару минут и ничего не заметив, Петрович разочарованно вернулся к книге, но текст рассыпался на калейдоскоп слов, как высохший на солнце замок из песка.

Петрович посмотрел на часы: всего-то четвёртый час дня. Обед уже закончился, до ужина ещё далеко, и чем заняться, непонятно… Пойти, что ли, чайку попить.

На кухне Петрович поставил чайник и посмотрел в окно. Клён напротив покорно мок под дождём. Редкие прохожие пытались прикрыться зонтиками, но ветер хулиганил, вырывая их из рук. Выходить из дома в такую погоду совсем не хотелось. Да и куда выходить? Разве что в магазин, но еды пока хватает.

— Лето кончилось… — вслух сказал Петрович. — Да и жизнь тоже…

Он с тоской оглядел знакомую кухоньку. Два на два метра, зато можно, не вставая из-за стола, дотянуться и до плиты, и до раковины. И на двоих тут места вполне хватало, а вот одному внезапно стало тесно. И как-то душно… Сердце заколотилось. Перед глазами поплыло.

Петрович на ощупь опустился на табуретку. Где-то тут на столе должен быть валидол, он всегда под рукой на всякий случай. Петрович протянул руку — и в ладони сразу оказался блистер. Привычным движением Петрович достал таблетку и положил её под язык.

Через пару минут его отпустило, в голове прояснилось, хотя в висках ещё стучало.

И тут Петрович увидел два глаза! Они смотрели прямо на него из щели между столешницей и нижним краем подоконника.

Петрович, не мигая и не отводя взгляд, пригнулся поближе к глазам. Страха он не испытывал: чего ему бояться? Смерть его больше не пугала.

Глаза заморгали, взгляд неведомого существа заметался — явно в поисках выхода.

— Да ладно уже, вылезай! — сказал Петрович. — Чего прячешься? Я давно тебя замечаю.

Существо вылезло из щели и уселось на подоконник. Это был бородатый взлохмаченный человечек размером с кошку, весь заросший шерстью. Он прижал ручки к груди и нерешительно поглядел на хозяина дома.

— Домовой, что ли? — хмыкнул Петрович, разглядев незванного гостя. — Зовут-то тебя как?

— Прохором…

— И как же ты, Прохор, сюда попал?

— Так это… от соседей я… Они свой домик в деревне продали, а бабушкин самовар с собой забрали. Ну и меня в нём прихватили…

— Чего ж у соседей не остался?

— Да молодые они, шумновато у них. А я тишину люблю. Привык… Тут хорошо, тихо.

Петрович погладил колючие усы и улыбнулся — впервые за несколько месяцев.

— А я-то думаю, не схожу ли с ума на старости лет! То тень в коридоре померещится, то пропажа на видном месте найдётся. То вот таблетки сами в руку прыгают.

— Так это… работа у нас, домовых, такая. Хозяевам помогать. Дом в порядке содержать.

— Ну что ж, Прохор, считай, что ты официально зачислен на должность домового! И поставлен на полное продовольственное обеспечение! Баранки любишь?

Глаза Прохора радостно блеснули, и он закивал.

Петрович открыл шкафчик и зашуршал пакетами.

— Так, что-то у нас стратегические запасы почти на нуле… Пряники каменные, не пойдут… Баранки-то кончились… А, вот, сушки ещё есть!

Он поставил на стол тарелку с сушками, достал баночку варенья и налил две чашки чая.

— Давай-ка чайку попьём, а потом я в магазин схожу. А то как же мы без баранок-то. И молочка заодно куплю. Ты ведь любишь молоко?

— Я всё люблю! — сказал Прохор, отхлёбывая горячий чай.

2. Фотография

С появлением Прохора Петрович будто очнулся. Оглядел квартиру — и понял, что давным-давно даже пыль не протирал. Более того, и постель не менял, и не мылся, и не брился.

Он посмотрел на себя в зеркало. Провёл рукой по отросшей щетине, которая уже собиралась превратиться в бороду.

— Так дело не пойдёт! — сказал Петрович своему отражению. — Отставить хандру!

Разделся, бросил одежду в стиралку и встал под поток горячей воды. Струйки били по коже, смывая не только грязь, но и серую пелену, которая окутывала его будто саваном.

Петрович долго стоял под душем, наслаждаясь забытым ощущением чистоты. Потом хорошенько растёрся полотенцем, достал «мыльно-рыльные», как он их называл, принадлежности и намазал половину лица пеной. Натянул потуже кожу, срезая неподатливую седую щетину. Электробритва бы такое, пожалуй, не взяла. Но Петрович привык к опасной бритве — ещё с военного училища.

«Где вы в полевых условиях розетку найдёте? — говорил им взводный. — А лицо офицер блюсти обязан! Небритое лицо офицера — это путь к моральному разложению подчинённых!»

— Запустил ты себя, подполковник Бояринов! — Петрович похлопал себя по щекам и плеснул в лицо холодной воды. — Выговор тебе, с занесением!

Он укоризненно ткнул пальцем в отражение и улыбнулся.

Надев чистую одежду, Петрович взялся за тряпку.

— Прохор! Давай порядок наводить!

— Есть порядок наводить! — радостно откликнулся Прохор, уже обученный отвечать по уставу, и тоже схватил тряпку.

Краешком сознания Петрович понимал, что надолго его запала может не хватить, поэтому решил начать с самого сложного — с вытирания пыли на комоде. И на стоявших там фотографиях. Первой он взял фотографию, которую выбрал для памятника: Надюша смотрела в камеру строгим учительским взглядом, но губы слегка изгибались. Именно такой она и была: внешне строгая и даже колючая, а в душе по-прежнему ребёнок…

Он взял другую фотографию — старую. На ней совсем юная Надюшка задорно хохотала, раскинув руки. Венок из ромашек сбился набок. Сколько им было тогда? Шестнадцать? Семнадцать? Вся жизнь впереди…

Петрович вздохнул, стёр со стекла слой пыли и поставил чистую фотографию на место. В молодости жизнь кажется долгой, а на самом деле…

На самом деле уж как-то очень быстро она пролетела. И кто бы мог подумать, что Надюша уйдёт первой. Ведь это у него была опасная работа, да и по статистике женщины живут заметно дольше мужчин…

— А ну брысь! Пошли отсюда!

Петрович оглянулся на громкий выкрик Прохора.

— Кому это ты?

— Да вот, прячутся тут по щелям и углам, мелочь какая-то! — Он резко выбросил руку вперёд и ловко поймал серый пушистый комочек. — Ты кто такой, а?

Комочек жалобно запищал. Петрович с любопытством в него вгляделся.

— Это что тут у нас за диверсант завёлся? Он разговаривать-то умеет?

Прохор бесцеремонно встряхнул пленного.

— Давай, говори! Кто таков?

Комочек забормотал что-то невнятное. Прохор наклонился к нему поближе.

— Он говорит, что они ничего плохого не делали. Просто голодные. Не ели давно.

— А что они едят? — заинтересовался Петрович.

— Счастье, — снова перевёл Прохор. — Они любят смех и счастье. Говорит, что раньше здесь много еды было, хорошо было. Теперь нет еды, плохо.

Петрович осел в любимое продавленное кресло и махнул рукой:

— Отпусти его! Он безвредный.

— А ну как врёт? — усомнился Прохор. — Мало ли чего наболтать можно.

— Да нет, он прав. Раньше тут им и правда много еды было…

Прохор бросил серый комочек в дальний угол.

— Всё равно проваливайте отсюда! Чтоб я вас больше не видел!

Петрович обвёл взглядом комнату. В ней будто жили призраки — призраки тех времён, когда здесь звучал смех…

Он посмотрел на фотографию Надюшки в венке. Из них двоих именно она была неисправимым оптимистом. «Серёженька, — говорила она, — ну что ты сразу себя накручиваешь? Всё будет хорошо! Всё всегда к лучшему!» «Даже неприятности?» — ворчливо спрашивал он. «Особенно неприятности! — смеялась она. — Ведь после чёрной полосы в жизни всегда начинается белая!»

Петрович вздохнул. Уже несколько месяцев никто не называл его «Серёженька». И, наверное, уже никто никогда не будет. Теперь он будет только «Петрович», «товарищ подполковник» и «батя». Ну ещё «деда», да.

Но «Серёженькой» уже не будет никогда…

3. За рекой

Петрович вдруг почувствовал холодок за спиной — будто ледяным сквознячком потянуло, — но даже не обернулся. Этот холодок был ему хорошо знаком. Снова пришла Она.

— Что ж ты всё вокруг меня ходишь? — зло прошептал Петрович. — Забрала бы уже — и дело с концом.

Она, как обычно, не ответила. А может, ему просто мерещится всякое…

Петрович посмотрел на другую фотографию на комоде: двое подростков стояли на вершине горы, победно вскинув руки. Санька… Друг детства Санька…

Под левую ключицу словно нож вонзили — и хлынула… нет, теперь уже не кровь, а память.

* * *

Свежеиспечённый лейтенант Бояринов получил приказ сопровождать колонну. Впервые в жизни. А вот Санька служил на этой заставе уже полгода и «за рекой» побывал пять раз, а потому считал себя бывалым и задирал нос. Война шла чуть больше года, поэтому полгода опыта — это было ого-го!

«Ты, главное, наверх посматривай, — поучал Санька. — Духи обычно сверху ударить стараются, так их достать сложнее».

Серёга оглядел окрестности. Понтонная переправа осталась далеко позади. Дорога вилась вдоль широкой ленты Пянджа, послушно следуя его изгибам, и уходила на юг, в горы.

Колонна грузовиков и машин сопровождения постепенно втягивалась в пасть ущелья. Вокруг мрачно нависали скалистые бока равнодушных гор, дремлющих в противной мороси. Видимость была скверная. Синоптики обещали ясную погоду, но, видимо, забыли погоду об этом уведомить.

Серёгу потряхивало. То ли из-за плохой дороги, то ли из-за нервов. Всё-таки теория и учения — это одно, а реальный бой — совсем другое… Не сплоховать бы, ведь больше двадцати человек считают его командиром. А у командира этого меньше опыта, чем у любого из солдат…

Серёга глянул на командира БТР, сержанта Первушина. Он тоже полгода по этим дорогам ездит. А Серёгин заместитель, старший сержант Панченко, и вовсе второй год тут, с самого начала. Смотрят, наверное, на свежеиспечённого лейтенанта как на птенца желторотого…

Рация затрещала.

— Внимание всем! Впереди узкий участок. Всем приготовиться!

Наводчик Весёлкин завозился на своём месте, устраиваясь поудобнее.

— Кому леденцов? — спросил он, доставая из кармана конфеты. — Барбарисовые!

— Давай! — охотно согласился водитель Синицын.

Первушин хмыкнул.

— Ты их что, килограммами ешь? Не слипнется?

— Сладкое полезно для мозга! — хохотнул Весёлкин. — Если он, конечно, есть!

Первушин покачал головой, но руку протянул, и Весёлкин вложил в неё леденец.

Серёга слушал их привычную пикировку, чувствуя, как внутренняя дрожь усиливается в такт бешеному стуку сердца. Во рту пересохло.

— А вам, товарищ лейтенант? — Весёлкин смотрел на Серёгу спокойно и, как тому показалось, сочувственно.

Серёга молча кивнул и тоже протянул руку. Лишь бы не дрожала слишком сильно…

Кисло-сладкий леденец пощипывал язык, и во рту стало не так сухо. Серёга нервно сглотнул, напряжённо вглядываясь в нависшие над головой скалы. Что-то блеснуло между камней, шевельнулась какая-то тень…

По глазам ударила вспышка, а по ушам — грохот. Резкий треск выстрелов.

Синицын, не дожидаясь команды, развернулся вправо, откуда летел град пуль.

— Не останавливаться! Прорываемся вперёд! — заорал по рации командир колонны…

После этого воспоминания распадались на отдельные стоп-кадры, которые смешались в беспорядочную кучу. Серёга словно смотрел кино — в котором он играл свою роль.

БТР вдруг жёстко тряхнуло, уши заложило от грохота. Заскрежетало железо, натужно заревел двигатель.

— Гусеница слетела! Командуй, лейтенант! — орёт Первушин, открывая люк.

Чумазый Синицын, матерясь, дёргает за рычаги, потом выскакивает наружу, даёт очередь в сторону позиций духов.

— С-с-суки! — бормочет Весёлкин — неожиданно отчётливо на фоне грохота разрывов и непрерывного треска пулемётов.

Их замыкающий БТР развернуло поперёк дороги, и он запирает колонну, не давая ей отойти назад.

В голове колонны тоже бахает, взлетают фонтаны камней и песка. «Как бы и головной БТР не подбили. Тогда дело совсем плохо…» — мелькает в голове почти отстранённо.

— Рассредоточиться! — Серёга вдруг с удивлением слышит собственный голос. Тело словно действует само по себе. — Всем в укрытие! Ответный огонь!

В середине колонны бахает так, что вздрагивает всё ущелье. В небо вздымается факел пламени и клубы чёрного дыма. Свистят осколки, вонзаются в скалы, выбивая град каменной крошки. По земле растекается вязкая жидкость. Удушливая гарь забивает ноздри…

Серёга тряхнул головой, приходя в себя.

Бойцы, короткими перебежками, уже рассредоточились за камнями и в складках местности и вели ответный огонь. Оглядевшись, Серёга бросился к пулемётчику Яшкину.

— Вон тот валун видишь? Там обзор лучше, попробуй их миномётчика достать!

Яшкин кивнул. Попытался высунуться. Тут же по каске чиркнула пуля.

— Похоже, снайпер сидит! — цокнул языком Яшкин.

— Я прикрою! — Серёга выпустил очередь.

Яшкин воспользовался моментом и перекатился за соседний камень. Поднял палец вверх, ткнул в сторону противника. Серёга кивнул. Яшкин плюнул огнём, прикрывая командира. Так, камень за камнем, они добрались до нужной позиции.

Серёга терпеливо вглядывался в бинокль, как кошка в ожидании мышки. Треск выстрелов, грохот разрывов, вспышки — всё это стало лишь фоном, на который нельзя отвлекаться. Судя по траекториям, миномётчик должен быть где-то вон в той расщелине…

Серёга передал бинокль Яшкину.

— Кустик над обрывом видишь? Левее, в расщелине. Давай трассирующими…

— Понял. — Яшкин вернул бинокль и замер в ожидании.

Среди камней мелькнула лёгкая тень. Пулемёт Яшкина разразился длинной очередью. Ответные пули засвистели и над их головами, оставляя выбоины в камне. Снайпер тоже не дремал.

Но было уже поздно. Один из БТРов в середине колонны точно отработал по цели и накрыл миномётчика плотным огнём.

Серёга облегчённо выдохнул — и тут до сознания дошёл новый звук: равномерный рокот в небе. С севера приближались два «Крокодила», хищно нацелившись на противоположный склон. Короткие вспышки. Резкие хлопки и разрывы.

Ну наконец-то! С поддержкой вертушек у колонны куда больше шансов…

Серёга высунулся из-за валуна, оценивая расположение своих бойцов — и тут же грудь разорвало от боли. Он наклонил голову и с удивлением посмотрел на расплывающееся под ключицей пятно. Левая рука как-то странно повисла.

— Товарищ лейтенант! — Яшкин схватил его сзади и оттянул обратно за валун. — Там же снайпер!..

* * *

Петровичу показалось, что старая рана запульсировала. Он прижал к ней ладонь. Ему повезло. Повезло, что пуля не попала в сердце. Повезло, что вместе с «Крокодилами» прилетел и санитарный борт, и раненых очень быстро эвакуировали.

Уже в вертолёте, когда, несмотря на укол промедола, каждый вдох-выдох отзывался острой болью, он смотрел на проплывающие мимо голые склоны чужих гор и корил себя за глупость. Первый небольшой успех уж слишком вскружил голову, а беспечность до добра не доводит: так глупо вляпался в первом же бою!..

В том ущелье Смерть впервые встала у него за плечом. Дохнула холодом — и… прошла мимо.

Забрала вместо него Саньку.

Петрович валялся в госпитале, а Санька писал ему юморные письма и хвастался, что, пока кто-то там на койке прохлаждается, он первым получит ещё одну звёздочку. И ведь получил. Только не звёздочку, а Звезду. Красную. Посмертно…

Эх, Санька…

С чёрно-белой фотографии по-прежнему улыбались взлохмаченные мальчишки, упоённые победой над своей первой вершиной.

4. Вся дурь от безделья!

Петрович очнулся от мыслей, когда Прохор накинул на него плед.

— Может, чайку? — Забавная лохматая рожица искательно заглядывала в глаза. — Я принесу!

Петрович потёр лицо ладонями. Прошлое не уходит, оно стоит за спиной и молча ждёт, когда ты обернёшься…

— Да… пожалуй… Чаёк — это всегда хорошо! — улыбнулся Петрович через силу.

Прохор обрадованно ускакал на кухню.

С лица Петровича сползла улыбка.

А может, ну его всё?..

Зачем он здесь? Зачем каждый день вставать и тянуть через силу? Сколько ещё лет вот так — через силу?

Уйти бы — вслед за Надюшей. Так же тихо и спокойно, во сне. Хорошо же: лёг спать и больше не проснулся. И все проблемы на этом закончились бы…

Он обвёл взглядом хорошо знакомую комнату. Полки с книгами, фотографии. Памятные вещицы из каждого гарнизона, где довелось служить. Вот и всё имущество, нажитое за шестьдесят с лишним лет…

И кому оно будет нужно? Сыновья уже взрослые, внуки — подростки. Времена нынче другие, даже бумажные книги не нужны уже. Ну, может, фотографии какие-то на память оставят…

Прохор, смешно вытянув губы трубочкой, старательно нёс дымящуюся чашку с чаем. Петрович подхватил чашку, а Прохора посадил себе на колени.

— А сколько тебе лет, Прохор? — вдруг спросил Петрович, отхлебнув горячую жидкость и чувствуя, как она приятным теплом расходится внутри.

— Дык кто ж его знает… У нас, домовых, дни рождения отмечать не принято. Живём себе и живём.

— Ну а какие времена были, когда ты маленьким был? Что помнишь?

Прохор почесал в затылке.

— Дык в деревне-то все времена одинаковые. Зима, весна, лето, осень. Весной пахать да сеять, летом сено косить, осенью хлеба жать, зимой дрова рубить и печку топить. Так и живёшь. Скучать некогда.

— Ну а в городе тебе как? Скучно?

— Скучновато… — признался Прохор. — Сидишь как в клетке. Да ещё один-одинёшенек. Ни тебе кошки, ни собаки, ни курей, ни коровы… Вода из крана сама бежит, печку топить не надо — и чего целыми днями делать, непонятно…

Петрович задумался.

А ведь верно. Им ещё в училище взводный объяснял, что вся дурь от безделья. Если солдату делать нечего, то он найдёт себе развлечения. Поэтому солдат должен быть занят делом — от подъёма до отбоя.

«А я вот себе дела не нашёл! — внезапно понял Петрович. — У меня ведь всегда в жизни цель была. Смысл какой-то. А как служба закончилась, так и смысл закончился. И дела закончились. Оставалась только Надюша, но теперь и её нет…»

— Может, нам кота завести? — предложил Петрович. — Или собаку?

— Зачем? — удивился Прохор. — Двор сторожить не надо, мышей тоже нет.

— Ну так, чтоб нам веселее было.

Прохор укоризненно посмотрел на него.

— Нам-то, может, и веселее, а им каково? Я ж с соседским котом разговаривал. Он целыми днями то спит, то на окошке сидит, на улицу смотрит. За птичками наблюдает. Но с третьего этажа не выпрыгнешь ведь. У людей и домовых хоть какие-то дела в доме есть, а коту чем заняться, если даже мышей нет?

— Тоже верно… — Петрович почесал подбородок.

Как-то ему и в голову не приходило, что у котов та же самая проблема: заняться нечем!..

Лучи низкого, послеполуденного солнца вдруг прорвались сквозь тучи и ярко осветили книжные полки и комод. Ослепительно вспыхнули, отразившись от фотографии с Санькой.

Санька улыбнулся и махнул рукой.

Петрович моргнул.

Померещилось? Или он уже с ума сходит?

— Здоров, Серёга! — Санька шагнул вперёд, и призрачный силуэт встал посреди комнаты. Медленно обвёл её взглядом. Потом посмотрел на Петровича, который застыл с открытым ртом, и усмехнулся. — Да нет, ты не спятил. Это и правда я. Поговорить вот пришёл.

Санька опустился на диван напротив.

— Как жизнь?

— Да так… — Петрович пожал плечами. — Прошла…

Санька нахмурился.

— Не нравятся мне твои упаднические настроения… Вся дурь от безделья! — важно заявил он, повторяя слова взводного. — Три наряда вне очереди!

Петрович невольно фыркнул от смеха.

— Сам только что его вспоминал. Но так и не придумал, чем заняться. Служба-то моя закончилась, здоровье уже не то. Да и возраст…

— Эх, а знаешь, что я бы сейчас на твоём месте сделал?

— Что?

— Купил бы домик в деревне! Завёл бы кота и собаку. С десяток курей. Пару ульев поставил. Сад посадил. На рыбалку ходил бы. В общем, жил бы в своё удовольствие. Радовался простым вещам. Яичница на завтрак из свежих яичек. Медок свой. Фрукты-ягоды-овощи. Рыбка только что из речки. Вкуснятина же! А то всё тушёнка да сухпаёк… Хоть на старости лет нормальной еды поел бы. И занялся бы обычными делами: дров нарубить, крышу починить, забор поправить… Впрочем, в таких делах мне до тебя далеко! Мою табуретку образцово-показательной ни разу не называли!

Они оба засмеялись.

— Трудовик, небось, долго ещё переживал, что ты в армию решил пойти, а не в токари. С твоими-то золотыми руками, а?

Петрович отмахнулся.

— Да когда это было-то! Так, баловство…

Но в сердце кольнуло давно забытое ощущение — ощущение волшебства. Когда из куска дерева или металла твои руки создают нечто новое. Запах стружки и краски. Запах смазки — не оружейной, а машинной…

Петрович встал и подошёл к комоду, всё так же ярко освещённому солнцем. Взял в руки фотографию юной Надюши.

— А знаешь, — не оборачиваясь сказал он, — я ведь подумывал после отставки в деревню уехать. Мы и дачу уже купили. Место красивое — река, лес. Домик старый, старинный даже, зато кирпичный. С печкой. Колодец есть. Садик яблоневый. Но Надюша всё в город рвалась, к внукам поближе. Да и мне скучно стало в деревне сидеть. Вот и пошёл проситься обратно на службу. Пусть и в кабинет, штаны протирать, но всё равно среди своих. А теперь свои-то поуходили… Кто на пенсию, а кто и… Ну и я тоже ушёл. Дал дорогу молодым, так сказать… Негоже старикам-то у молодых под ногами путаться…

Он обернулся.

На диване было пусто. Только Прохор так и сидел на подлокотнике кресла и смотрел печальными глазами на хозяина, держа в руках чашку с остывшим чаем.

Солнечный свет померк за набежавшей тучкой, и по комнате пронесся сквознячок.

Петрович поставил фотографию жены на место и потёр лицо. Глянул на двух счастливых мальчишек, которые понятия не имели, как жизнь для них повернётся. И понятия не имели, что жизнь, бывает, кончается, даже если, вроде как, продолжается…

Старая жизнь кончилась, вдруг понял Петрович. Совсем кончилась. Дальше так жить нельзя. Потому что не жизнь это, а так, бессмысленное существование…

Он подошёл к окну и посмотрел на бесконечный поток машин и людей.

И что в этом городе делать? И правда ведь, живёшь тут, как в клетке…

— А что, Прохор, не уехать ли нам в деревню? Домик-то есть уже. Развалюха, правда, но, я думаю, мы справимся — как считаешь?

Петрович перевёл взгляд на Прохора, который прижал ручки к груди и часто-часто закивал.

— Обязательно справимся!

5. Картошечка

— Батя, ты уверен? — Денис с тревогой вглядывался в отца. — Может, всё-таки передумаешь? Ну как ты тут один будешь?

— Так же, как и в городе, — пожал плечами Петрович.

— В городе хотя бы все удобства! А тут что? Воду из колодца таскать, дрова рубить…

— А ты думаешь, твой отец совсем уже старый и немощный?

Денис засмеялся.

— Я думаю, что ты по-прежнему упёртый! Весь в меня.

Петрович взмахнул рукой и провёл по волосам старшего сына — скупая отцовская ласка, нечто среднее между «погладил» и «дал подзатыльник».

— Ладно, — вздохнул Денис. — Если ты упёрся, то тебя всё равно не переспоришь. На той неделе договорюсь с Пашкой, привезём тебе машину дров.

Петрович кивнул.

— Езжайте уже! Дальше я и сам справлюсь.

Денис сел на переднее сиденье, махнул рукой, и грузовой бусик осторожно попятился по заросшему травой проезду. Петрович помахал в ответ.

И внезапно почувствовал себя Робинзоном на необитаемом острове после кораблекрушения.

Ну вот и всё.

Старая жизнь кончилась.

А лучший способ начать новую — это сменить место жительства.

И сжечь все мосты.

Пусть прошлое останется в прошлом.

А про будущее лучше не думать.

Думать надо про настоящее.

— Чему быть, того не миновать, — повторил Петрович слова деда, который прошёл всю войну, да так в армии и остался.

«На войне всякое бывает, — поучал внука дед. — Для кого-то первый бой становится последним, а кто-то и царапины не получил. Хотя, вроде, в одном окопе сидели. Тут уж кому что на роду написано. Ну и толку тогда бояться? Чему быть, того не миновать…»

Петрович закрыл обвисшую калитку и обернулся к дому. Целый год сюда никто не приезжал. Немытые окна подслеповато щурились в облезлых деревянных рамах. Взъерошенная черепичная крыша порастала мхом.

Внутри было пыльно, холодно и пусто — несмотря на привезённую из города груду коробок с пожитками.

Петрович поёжился. Вечерний ветерок уже забирался под куртку.

— Прохор! Выходи!

На зов из глубины сада появился Прохор.

— А я тут грибов набрал! — Он гордо протянул полную корзинку опят. — Прямо в саду растут!

— Молодец! — улыбнулся Петрович и забрал тяжёленькую корзинку. — Давай будем печку топить и ужин готовить.

В доме было всего две комнаты: спальня и большая кухня, она же столовая и гостиная. Комнаты разделяла не столько стена, сколько большая печь, которая топилась из кухни. Готовить тоже можно было прямо на печи.

— Печку топить умеешь? — спросил Петрович.

— А то ж!

Прохор шустро сложил щепки, бересту и мелкие дровишки, сверху добавил два берёзовых поленца и поднёс спичку к бересте. Совсем скоро весёлое пламя гудело, дрова потрескивали, а толстые бока печки начали наливаться теплом.

Тем временем Петрович помыл и почистил грибы и картошку. Порезал солёное сало с розовыми прожилками, бросил ломтики на сковородку и поставил её на печь.

Прохор, не желая сидеть без дела, снова метнулся за дверь:

— Я сейчас!

Петрович продолжал колдовать над ужином: в растопленное скворчащее сало окунулись опята, потом колечки лука и, наконец, картошечка. В воздухе расплывался умопомрачительный аромат — как в детстве. Жарить картошку с грибами Петровича научила бабушка. Она из картошки чего только не готовила: пироги, пирожки, запеканку, котлеты и, конечно, драники.

Прохор вернулся не с пустыми руками: набрал в саду поздних яблок, нарвал мяты. Жаль, что в этом году не сажали ничего: как Надюши не стало, так и про дачу Петрович забыл. Не до того было.

Ну ничего, вот на следующий год всё своё будет: и картошечка, и капуста с морковкой. А пока придётся у соседей покупать…

Когда Петрович поставил на стол полную сковороду картошки, Прохор уже успел и чайку с мятой заварить, и хлеб порезать, и яблоки помыть.

— И что бы я без тебя делал! — улыбнулся Петрович. — Пятница ты мой!

Прохор озадаченно посмотрел на него.

— Так это… сегодня ж среда, вроде?

Петрович расхохотался — впервые за много месяцев. Потрепал лохматое чудо по голове.

— Необразованный ты у меня! Надо будет тебе книжки почитать. Зимой вечера долгие, а книжки я все сюда привёз. Внуки-то всё равно только в телефонах своих и читают. Ну а мы по старинке, на бумаге. Глядишь, ещё и грамоте тебя обучу.

Прохор радостно улыбнулся.

Теперь есть дом, печка, привычные хлопоты по хозяйству. Осталось только кошку и собаку завести, и жизнь наконец-то снова наладится.