Путевой смотритель

Глава 1

Алекс Фишер

Путевой смотритель

из дневников путешественника

...Путь мой в этом дождливом и пустынном краю пролегал через запретную территорию, и в одном месте должен был пересечь железнодорожные пути. На привалах я подолгу рассматривал карты, силясь отыскать другую дорогу, потому как всей душой желал избежать приближения к рельсам. Но если я хотел попасть в Гельхайм (а таким было моё желание), то выбора не оставалось: старая ветка разделяла весь регион от края до края, и чтобы обойти её, мне пришлось бы сделать огромнейший крюк. Поразмыслив, я решил, что если буду бдителен и осторожен, то не подвергну себя черезмерной опасности.

Сегодня я шёл в полном одиночестве с самого утра. Если в прошедшие дни мне попадались другие путники, пешие и в гужевых повозках, встречались хутора и даже небольшая деревушка на излучине реки, то теперь вокруг была лишь первозданная природа - леса и поля, покуда глаз хватало. Если бы не размытая грунтовая дорога, по которой я следовал, можно было почувствовать себя первооткрывателем на далёком неизведанном континенте. Люди сторонились железных дорог, и, желая защитить себя от угрозы - настоящей ли, мнимой ли, - уходили за много миль от страшного места.

По-правде, следы цивилизации встречались мне и здесь, но были они весьма печальны. За час до полудня, повернув на старое асфальтовое шоссе, я мог лицезреть настоящий затор, образованный упавшим поперёк дороги клёном. В первых рядах застыли ржавые автомобили невероятно древнего вида - все эти дурацкие "шевроле" и "пежо", сплющенные и рассыпающиеся от долгого воздействия непогоды. Чуть дальше стояло несколько более новых тарантасов с разбитыми ступицами и порванными матерчатыми пологами. Ещё дальше я увидел вполне современную карету, невесть как сюда заехавшую. Две лошади, не распряжённые, лежали перед ней голыми костяками. Я не стал заглядывать через выбитые окна, дабы не огорчать себя картинами, которые могли открыться мне внутри.

Шагая по треснутой и выщербленной левой полосе, на которую осень уже роняла первые разноцветные листья, я поневоле ускорял шаг, потому что хотел как можно быстрее миновать жуткое место, и вследствии этой торопливости вышел к переезду даже раньше намеченного срока - в районе обеда. Перво-наперво вдалеке показались шлагбаумы: один поднятый, другой опущенный, и хотя дерево подгнило, на нём ещё различимы были красно-белые полосы. Через десяток шагов я уже не слышал вокруг ни птиц, ни насекомых, ни прочих живых существ, незримо сопровождавших меня прежде. Когда же я подошёл ближе, то заметил, что и растения вблизи насыпи пожухли, а самые крайние деревья представляют собой сухие, скрюченные и зачастую обугленные стволы.

Наконец, миновав сигнальщик - совсем новый по виду, - я с немалым усилием заставил себя сделать ещё несколько шагов. Всё моё естество пронзила внутреняя дрожь при виде двух пар рельс, что убегали от переезда в обе стороны, исчезая в лесу. Верхние части металлических полос были гладкими и блестящими, сведетельствуя, что линия по-прежнему действует. Шпалы же, щебень и вся насыпь, напротив, почернели, их покрывала копоть, а в воздухе витал слабый запах гари и какой-то химической отравы - ей, как говорят, пропитывалось железнодорожное полотно, чтобы наверняка убить всё живое.

Сбросив гнетущее оцепенение, я побыстрее пересёк пути и двинулся прочь от рукотворной просеки, радуясь, что самый опасный участок пути пройден без происшествий. Но каково же было моё удивление, когда возле шоссе, всего в полусотне шагов от железной дороги, я увдел маленький аккуратный домик! Его ухоженный вид, свежая краска и целые стёкла, а так же небольшой огород, разбитый с противоположной от рельс стороны - всё это не оставляло сомнений в обитаемости строения. Но кто в здравом уме захочет жить возле путей?

Я понимал, что самое сердце запретной территории - плохое место для проявления любопытства, но всё же не смог удержать себя: приблизившись к двери по узкой дорожке, присыпанной гранитным крошевом, я постучал по медной пластине молотком. После недолгой задержки дверь мне открыл пожилой мужчина, одетый в угольно-чёрный сюртук поверх синей рубашки, такие же чёрные галифе и начищенные до блеска сапоги с широкими отворотами. Не менее ярко блестела обширная лысина незнакомца, а жидкие седые волосы на боках и затылке были причёсаны с аккуратностью, достойной много более густой шевелюры. И хотя фигура старика высохла и сгорбилась, а черты лица утонули в морщинах, светло-голубые глаза по-прежнему горели жизнью, а рукопожатие оказалось неожиданно крепким.

- Нечасто ко мне захаживают гости. - скрипучий низкий голос пронзал тишину, лишённую птичьих голосов и других привычных звуков леса. - Ольгерд Шляхски, путевой смотритель, к вашим услугам.

- Роберт Эйзенхауэр. - представился я, после чего объяснил, что я путешественник и этот дом привлёк моё внимание.

- Не ожидаешь увидеть человеческое жильё возле рельс, правда же? - усмехнулся Ольгерд. - Но что это я? Совсем о приличиях забыл, держу гостя на пороге... Проходите, уважаемый!

В домике смотрителя была всего одна комната, чистая и уютная - она совмещала в себе и спальню, и кухню, и гостиную. Здесь и вправду редко бывали посетители - возле небольшого обеденного стола стоял всего один стул. Радушный старик порывался отдать его мне, но я счёл некрасивым так поступать с хозяином и вместо этого устроился на массивном, обитом железом сундуке с плоской крышкой. Ольгерд споро натопил большой красивый самовар, потемневший от времени, разлил по чашкам ароматный травяной чай, выставил на стол кое-какую снедь - в основном сухари и подсохшую выпечку.

- Простите великодушно, пан Эйзенхауэр, - виновато развёл руками старый служака. - чем богаты, тем и рады.

Я заверил его, что я не из тех высокородных снобов, которые воротят нос от простецкой трапезы. Черезвычайно приятно было после долгого изматывающего пути скинуть с плеч тяжёлую сумку, вытянуть ноги и придаться беседе за неторопливым чаепитием. Приглушив на время своё любопытство, я отвечал на расспросы смотрителя и рассказывал о местах, где мне довелось побывать. Не похоже было, чтобы Ольгерд сильно страдал от одиночества; однако он с интересом слушал моё повествование и, по всему выходило, был рад компании.

Наконец, утолив голод и стариковскую жажду новостей, я стал издалека подбираться к интересующей меня теме.

- Сколько же вы здесь, гм, работаете, уважаемый Ольгерд?

- Да, почитай, сколько себя помню. Это у нас дело семейное - отец тоже здесь службу нёс. А дед ещё застал времена, когда поезда людей возили, а не... всякое другое.

- Один живёте?

- Уже лет семь, с той поры, как Софья моя померла от туберкулёза.

Я выразил положенные соболезнования и замялся, не зная, как вежлевее задать вопрос. Но смотритель угадал ход моих мыслей.

- Небось, хотите спросить, какого лешего я тут забыл и почему не уехал подальше, как все нормальные люди?

- Никогда бы не выразился столь грубо, - ответил я. - но в целом именно это меня интересует.

- Так должен же кто-то дело делать - вот я и делаю. Работа не терпит, знаете ли. - видя, что я решительно ничего не понимаю, старик ощерился в крепкой желтоватой улыбке. - А не пройдётесь ли вы со мной, пан путешественник? Как раз время обхода. По дороге всё объясню, да вы и сами увидите.

Заинтригованный, я согласился. Ольгерд убрал со стола, затем сменил повседневный костюм на грязноватую робу, ораньжевую с белыми полосами, штаны на подтяжках и стоптанные боты. Прихватив из крохотной наружной пристройки тряпичный свёрток, громыхающий железом, мы направились на запад от дома прямиком по насыпи. Идти вдоль рельс было непривычно и жутко; но, глядя на уверенную походку спутника, не выказывающего ни малейшего беспокойства, я приободрился. Может быть, где-то дальше пути поломаны, о чём не говорится в моих картах, и этот участок железной дороги давно отрезан от основной сети? Но достаточно было втянуть носом прогорклый воздух или глянуть на чёрные головешки деревьев вдоль откоса, чтобы понять: здесь по-прежнему ходят поезда.

- Вы не волнуйтесь, пан Эйзенхауэр. - вновь угадал обходчик мой тревожный настрой. - Составы далеко видно и ещё дальше слышно, успеем отбежать.

- А вам приходилось их видеть? - не сдержал я болезненного любопытства.

- Как же не приходилось, если живу возле путей? Не верьте дурацким басням, что люди при виде поезда слепнут и всё такое. Хотя зрелище, прямо скажем... - он помолчал. - Но вы про то не спрашивайте. Словами всё равно не опишешь.

Мы прошли с полмили по насыпи, и домик обходчика успел скрыться из виду, когда Ольгерд (всё время внимательно глядевший себе под ноги) остановился.

- А вот и работёнка нашлась.

Развернув тряпицу, он вывалил прямо на шпалы различный инструмент - гаечные ключи, напильники, пилу-ножёвку и всякие другие приспособления, названий которых я не знал. Вскоре стало понятно, что старика интересует большая крепёжная гайка, неотличимая от всех прочих - такая же чёрная и закоптившаяся. С немалым усилием обходчик отвернул её и продемонстрировал мне.

- Видите?

Приглядевшись, я заметил, что гайка лопнула с одной стороны - под многократным воздействием адского жара металл закалился, утратив гибкость. Трещина, немногим толще конского волоса, была светлой и блестящей изнутри - туда ещё не попала вездесущая сажа. Но всё же острота старческих глаз, углядевших такой крохотный дефект, немало впечатлила меня.

И только когда Ольгерд вынул из кармана новенькую гайку и принялся прикручивать на место прежней, я понял, наконец, чем же он тут занимается.

- Вы... чините пути? - изумлению моему не было предела.

- А то! - крякнул старик, ловко орудуя ключём с удлиннённой рукоятью. - Меняю гайки, шайбы, пластины, стрелки в порядок привожу. Бывает, всякую падаль с дороги убираю - зверьё почему-то любит на рельсах дохнуть. В старину, говорят, обходчик только за состоянием путей следил, а случись что - вызывал путевых рабочих. Но сейчас времена другие, приходится самому всё делать. Конечно, если надо шпалу или рельс заменить, тут уж я один не сдюжу - зову себе в помощь нескольких умельцев из города.

- Но... зачем?! - только и смог вымолвить я. Моя душа и разум бунтовали против такого богохульного действа. Мелькнула мысль: не сумасшедший ли передо мной? А может, он и не человек вовсе? Тело пробила дрожь, рука невольно потянулась к поясу, где висел кортик...

Не заметив этих действий или не придав им значения, Ольгерд потуже затянул гайку, выпрямился и, вытирая руки ветошью, с укором посмотрел на меня.

- А вы, не иначе, думаете: "Пусть себе разваливается, миру только лучше будет"?

Я молча кивнул, не видя смысла отрицать очевидное.

- Не так всё просто. - покачал головой старик. - Ой, не так... Пройдём ещё с милю, а я пока расскажу.

Мы двинулись дальше. Лопнувшую гайку обходчик убрал в карман, пояснив:

- Я их закапываю возле самой насыпи. Если просто в лес зашвырнуть, через неделю будет голая проплешина там, куда эта чертулька упала. Незачем природу губить... Есть тут такой городок милях в пяти - Крайм зовётся. Слыхали о нём? Конечно, не слыхали. А был густонаселённый город, десять тысяч душ. Соседняя железнодорожная ветка шла параллельно этой прямо через центр города, буквально пополам рассекала. Потому и назывался - Крайм Делёный.

- И там жили люди? - не поверил я.

- Жили. А что прикажете делать? Ещё их предки не захотели дома, хозяйство бросать, пусть рядом хоть какая чертовщина творится. Притерпелись понемногу. К железной дороге, конечно, лишний раз не подходили, барьеров понаставили шагов за пятьсот с обеих сторон.. А что запретная территория, по указу государственному, в пятнадцать раз шире - так кого это волнует? Не станет же князь людей силой выселять.

Ольгерд замолк на несколько минут.

- Только за рельсами никто не следил, не ухаживал. Рассуждали в точности как вы: мол, поломаются - нам легче жить. Они и поломались. И сошёл очередной поезд с рельс аккурат возле станции.

Я поневоле содрогнулся - воображение живо нарисовало мне последствия такой катастрофы.

- Вот-вот. - кивнул старик. - Пожалели, небось, горожане о своём равнодушии, да поздно было. Помню, на горизонте среди ночи такое зарево полыхнуло - я уж думал, всё, миру конец. Что в самом городе творилось, никто теперь не скажет. Одному торговцу повезло живым уйти, да и тот умом тронулся - седой весь был, трясся и бормотал только: "Оно ползёт... Оно ползёт..." Помер через полгода... И стоит теперь Крайм выгоревший дотла, а кто туда по дурости сунется - назад не возвращается.

- Так вот зачем вы это делаете! - я начал понимать.

- Затем и делаю. - согласился старый Ольгерд. - От каморки моей до Гельхайма пара миль по дороге. Бывает, хожу туда... Пешком, конечно, далековато, но лошадь мне держать негде, да и взбесится она после первого же состава. Хороший городок, люди в нём добрые. И если где-то здесь полыхнёт... Может, успеют убежать, а может, и нет.

Остаток пути мы прошли в молчании: мне нужно было обдумать всё, что я услышал от обходчика, и он, понимая моё смятение, не начинал разговор. Больше никаких повреждений не обнаружилось ни в этой стороне, ни в противоположной; так, проверив в общей сложности около четырёх миль полотна, мы вернулись в дом. В это время солнце уже клонилось к закату, и я понял, что, если не отправлюсь в путь немедленно, ночевать мне придётся здесь же, на запретной территории. Не самая радостная перспектива, но после всего увиденного и услышанного за день она уже не пугала меня столь однозначно.

Когда мы вновь устроились за столом, я высказал давно зревшую мысль:

- Но вы один не можете следить за всей этой веткой!

- Куда уж мне! - рассмеялся старик. - Мой участок мы сегодня весь обошли. Дальше на запад территория Юзефа, а на востоке Димитрий с внуком стерегут.

- Так сколько же вас?

- Не счесть! - ответил Ольгерд с тихой гордостью. Вынув из шкафа тубус, он развернул на столе большую, старательно вычерченную карту. - Вот, полюбуйтесь!

Вновь ощутил я внутренюю дрожь, увидев перед собой схему железнодорожных путей региона. Сложная сеть жирных чёрных линий, разползшаяся по обширнейшим пространствам, вызывала у меня ассоциации с кровеносной системой, которая отравляет ещё здоровое тело дурной грязной кровью с той поры, как полыхнул Центральный Вокзал и от него поползли по миру эти страшные метастазы.

Впрочем, несколько отростков на карте были заштрихованы красным, и эта отрадная деталь вновь наполнила мою душу надеждой - я мог воочую убедиться, что зараза мало-помалу отступает в тех местах, где ломаются и приходят в негодность старые пути. Вдоль действующих веток шли непонятные мне обозначения, сделанные цветными карандашами.

- Здесь показано, какие участки кем обслуживаются. - пояснил старик, ткнув пальцем в небольшой коричневый отрезок. - Это я собственной персоной. Жёлтый - Димитрий, светло-серый - Юзеф, фиолетовый за ним - Манька одноглазая... Ну, и далее по списку.

- Как же получилось, что про вас никто не знает? - вырвалось у меня. - Ведь это великий труд, оберегающий людей от страшной опасности!

- Кого бережём, те знают. - пожал плечами Ольгерд. - А прочие люди вообще ничего не хотят знать о железных дорогах - им так спокойнее. Нам, смотрителям, слава не нужна - мы просто делаем своё дело, чтобы другие могли спокойно спать.

- А вот здесь? - я указал на действующий участок путей, где не было никаких обозначений. - И тут, и вон тут...

- Там никого нет. - кивнул старик. - Места глухие, ни городов, ни посёлков... Так что пусть себе разваливается. Мы, смотрители, лучше других понимаем - чем быстрее вся эта дрянь исчезнет с лица земли, тем лучше. Только простые люди страдать не должны.

Покуда Ольгерд готовил скромный ужин на маленькой газовой плитке, я старался привести в порядок своё мироощущение и весь внутренний уклад. Мне не давала покоя мысль о сотнях людей, тихо и безвестно трудящихся под самым боком у диавола, чтобы другие могли спокойно спать. Каким мужеством и душевной стойкостью нужно обладать, чтобы посветить себя этой одинокой жизни в неприглядном и заброшенном краю?..

И вдруг смотритель отставил в сторону чугунную сковороду, на которой аппетитно шкворчали гренки, поднял голову и замер, точно прислушиваясь к чему-то. Сам я, как ни старался, не смог уловить посторонних звуков - только шумел снаружи ветер да тикали старые настенные часы.

- Скоро будет поезд. - проговорил старик с такой уверенностью, которая не оставила места сомнениям. - Хотите посмотреть, пан Эйзенхауэр?

Хоть я и старался не подать виду, внутри у меня всё похолодело. Инстинктивный ужас, подобный страху животного перед надвигающимся лесным пожаром, зашевелился в груди, и какой-то части меня больше всего на свете хотелось забиться в самый дальний угол дома, чтобы не видеть и не слышать ничего снаружи; но гордость и любопытство, которыми я был равно наделён от рождения, не позволили в этом признаться. Поэтому я лишь кивнул.

Снаружи почти стемнело, только рыжие отблески на западе напоминали о вечерней заре; в ночном небе, в разрывах облаков, сияли крупные звёзды. Мы встали на обочине шоссе, у начала дорожки, что вела к дому. Лес шелестел на слабом ветру, и при желании можно было забыть о близости путей, особенно сейчас, когда насыпь потерялась во мраке. Только вездесущий запах гари напоминал, что мы всё ещё стоим возле самой центральной оси запретной территории.

- Позвольте узнать, уважаемый Ольгерд, как же вы столь заблаговременно узнаёте о приближении поезда? - спросил я, невольно понизив голос.

- В этом нет ничего сложного, если живёшь всю жизнь возле рельс. - так же тихо отозвался смотритель. - Да вы и сами уже должны кое что видеть.

Он кивком указал в нужную сторону, и я с замиранием сердца понял, что увиденный мною свет не имеет ничего общего с солнцем. Там, на западе, медленно разгоралось багровое зарево, а вскоре стал слышен новый звук - тяжёлый давящий гул, что пронзал ночную прохладу, заставляя сжиматься внутренне от недоброго предчувствия. Одинокая птица крикнула вдалеке и замолкла - всё живое хотело оказаться как можно дальше от надвигающейся угрозы, и я не был исключением.

- Уже скоро... - проскрипел Ольгерд, которому его железная выдержка тоже давалась нелегко. - Эти штуковины быстрые...

Гул накатывал стремительно, и я с немалым трудом подавлял желание упасть на колени, зажимая руками уши. Сигнальщик на переезде вдруг ожил, зазвенел, перемигиваясь тревожными огнями. Ораньжевое свечение залило весь западный небосклон; единственный раз прежде мне довелось наблюдать такое - во время Великого пожара.

А затем поезд вынырнул из-за поворота, и все мои душевные силы понадобились мне, чтобы сохранить рассудок и не броситься бежать без оглядки, вопя от ужаса.

Отчего-то я ожидал увидеть паровой локомотив, вроде тех, что изображались в Библии, в посвящённых Люциферу главах; но нет, состав тянул угловатый электровоз, грохочущий и ревущий, словно вся адская свора. Прожектор на его на его носу светил демоническим алым светом, будто глаз чудовища, а сам поезд был объят пламенем. Огонь лизал его почерневшие борта, бесноватыми языками вырывался из-под днища и через пустые окна кабины машиниста, так что непонятно было - управляет ли кто-то этой адской машиной, или же она летит вперёд сама по себе.

В считанные секунды локомотив пронёсся мимо, обдав нас жаром и нестерпимым зловонием, рядом с которым привычный уже запах гари был подобен благоуханию роз. Следом замелькали вагоны, так же охваченные огнём - жирный шлейф густого чёрного дыма стлался за составом, словно кожаный плащ вампира. Мечущиеся ораньжевые блики ложились всюду, окрашивая мир цветами Судного дня; и мы с Ольгердом в адском зареве, должно быть, выглядели как выходцы с того света.

Поезд - в нём было не меньше полутора десятков вагонов - нёсся мимо, полыхая жаром, ревя, грохоча и выбивая колёсами огромные снопы искр. Его скорость была огромна, и весь состав должен был слиться для глаза в сплошной огненный росчерк; но каким-то непостижимым образом (на ум сами собой пришли слова "дьявольское чудо") я мог различить каждую деталь. Окна вагонов остались целы, и в их закопчёные стёкла бились чёрные силуэты, объятые пламенем. Я не знаю, вправду ли то были души грешников, увозимые в ад; но вид их обгоревших тел и дёрганые, противоестественные движения холодили кровь. Мне даже почудилось, что за сернистым смрадом я различаю запах палёной плоти.

Но не это было самым страшным. Там, за спинами несчастных, в глубине вагона, текло и струилось нечто чёрное - но не обугленное, а беспросветно-тёмное по самой инфернальной природе своей, окутанное пламенем, но не сжигаемое им. Словно аспид с агатовой шкурой, или огромный червь, оно извивалось по проходу, вызывая страх и омерзение одним своим видом. Мне подумалось, что обгоревшие фигуры заставляет биться в окна не боль, а только желание убежать как можно дальше от этого. Должно быть, именно так выглядит чистое зло... И хотя ничего никогда я не хотел сильнее, чем оказаться за тысячу миль от проклятого поезда, в то же время я не в силах был отвести взгляд от гибкого, переменчивого, кошмарно-прекрасного тела. Только губы сами собой шептали: "Credo in Deum... Patrem omnipotentem... Creatorem caeli et terrae..." А в ушах звучали слова бедного безумца, переданные Ольгердом: "Оно ползёт..."

А потом всё закончилось. Хвостовой вагон промелькнул мимо, обдав нас на прощание роем багровых искр, и кошмарный поезд унёсся в ночь. Напоследок одно из сухих деревьев вспыхнуло и занялось голубоватым огнём, какое бывает при горении газа.

Старый обходчик тронул меня за локоть, и я словно очнулся: уже минут десять, как сгинул состав, погас сигнальщик (невредимый, как и шлагбаумы, как почти любое железнодорожное оборудование), а я всё смотрел на пустой переезд, по-прежнему видя страшные картины глазами памяти. Ветерок унёс смрад, кругом воцарилась тишина, но в ушах ещё звучали рёв, визг и скрежет - голоса машины, созданной когда-то людьми, а служащей теперь злу.

- Уехал он, пан Эйзенхауэр. - голос смотрителя скрипел, как несмазаные петли. - Несколько дней будет тихо, может, даже неделю.

- Святой боже, Ольгерд, как же вы тут живёте?! - вырвалось у меня.

- Как живётся. - тихо и твёрдо ответил старик. - Ко всему можно привыкнуть, пан - даже к такому. Кто-то ведь должен делать эту работу. Одно худо, - с печалью в голосе продолжил он. - не было у нас с Софьей детишек, и ученика мне не нашлось. Помру вот - отыщется ли замена?..

Мы вернулись в дом, а наутро я продолжил свой путь, оставив седого обходчика дальше стеречь пустынный переезд. И хотя сон сгладил жуткие видения, а в последующие дни память о случившемся притупилась ещё больше, но всё равно эти картины мучили меня, и в душе жила тревога за будущее всего рода людского.