Путешествие по снам

Глава 1. Где начинается Лилит

Петербург лежал, укутанный серой вуалью тумана, и казалось — город дышит медленно, глубоко, как древний зверь перед сном.

Я стоял у киоска, терпеливо дожидаясь своей очереди за сигаретами — чем-то знакомым, старым, как привычка, от которой не избавиться до конца. Теми самыми, которые не курил уже много лет.

И именно тогда она подошла ко мне.

Невысокая, хрупкая, с мягкой, почти игривой улыбкой, словно происходящее вокруг — её старая игра, а я в неё только что вступил.

Её волосы были светлыми — будто впитали в себя лунный свет. А голубые глаза мерцали в полумраке, отражая нечто нездешнее.

Тонкие алые губы скрывали то, что я теперь знаю — клыки, пока что спрятанные, не спешащие выдать себя.

На ней был длинный тёмный плащ. Под ним — белая блузка в викторианском стиле, затянутая чёрным корсетом, подчёркивающим хрупкую фигуру.

Чёрные узкие брюки, высокие каблуки. Она двигалась уверенно, неторопливо — словно весь мир уже давно научился ждать её.

— Здесь слишком долго, — сказала она, глядя на очередь. — Пойдём. Рядом есть место получше.

Она мягко взяла меня под руку и повела через улицу. Я не сопротивлялся.

Мы подошли к другому киоску. Внутри сидела старая женщина с лицом, будто вырезанным из дерева. Я попросил ту марку сигарет, которую не курил уже лет десять. Она молча передала мне пачку.

Лилит посмотрела на меня с лёгкой, почти ласковой усмешкой.

— Ты из прошлого. Я почувствовала это сразу.

— Возможно, — ответил я. — А ты?

— Я? — Она пожала плечами. — Я никогда не бываю совсем здесь.

Мы шли по улице, беседуя ни о чём важном, пока она не указала на старое здание без вывески.

Внутри было темно, но уютно: деревянные стены, бархатные зелёные диваны, запах вина, пепла и чего-то древнего.

— Здесь я чувствую себя настоящей, — прошептала она. — Не возражаешь, если мы немного задержимся?

Мы сели. Время, казалось, потеряло ритм. Я не мог оторвать от неё взгляд.

Наконец я спросил:

— Как тебя зовут?

— Лилит, — ответила она, едва заметно улыбнувшись.

— Где я мог тебя видеть раньше?.. Ты кажешься такой знакомой.

Она опустила взгляд. Что-то дрогнуло в её глазах.

— Вот тут я и ошиблась, — прошептала она.

И тогда я увидел их. Клыки.

Они вытянулись медленно — не угрожающе, не внезапно. Просто… появились. Истина, поднимающаяся на поверхность.

Но я не испугался. Вместо этого что-то во мне ожило — острое, настойчивое.

— Ты… вампир?

— Да, — ответила она мягко.

— Это будет больно?

— Немного. Но не бойся. Я буду осторожной.

— А потом?

— Потом ты останешься собой. Просто… немного другим. Немного больше похожим на меня.

Я смотрел ей в глаза и знал, что уже принял решение.

— Делай это.

---

Я проснулся в спальне.

Всё ещё в той самой таверне.

Сквозь плотные шторы просачивался утренний золотистый свет.

Пахло деревом, пылью и чем-то сладким, почти знакомым.

Рядом лежала Лилит — уже проснувшаяся, спокойная, будто слушала что-то далёкое, очень древнее.

— Мы всё ещё здесь? — пробормотал я.

— Конечно. Здесь безопасно.

— А нам теперь… вообще нужно есть?

Она повернулась ко мне и улыбнулась — так, будто уже слышала этот вопрос много раз.

— Можем. Вкус, аромат, удовольствие — всё осталось.

Но теперь нам нужно ещё кое-что.

— Кровь?

Она кивнула, не отводя взгляда.

— Не бойся. Мы не чудовища.

Мы просто научились жить иначе.

Я кивнул. Внутри не было страха. Только странное, глубокое чувство — будто я наконец оказался на своём месте.

И тут меня охватила тревога.

— Чёрт… Мой рейс. — Я посмотрел на телефон. — До вылета чуть больше двух часов.

Лилит села, накинула на плечи плащ. Двигалась неторопливо, красиво.

— У нас ещё полно времени, — сказала она с тёплой улыбкой.

— Давай сначала позавтракаем. Ты почувствуешь, как всё изменилось. Совсем чуть-чуть.

---

Мы вышли в главный зал.

Теперь таверна выглядела иначе — как будто её вытащили из другой эпохи и оставили в этой.

За барной стойкой стоял мужчина. На вид — не старше сорока, но в каждом его движении чувствовались века.

Он не спешил. Он знал, что вечность рядом.

В зале сидели девушки, словно куклы из прошлого. Одна подошла к Лилит, что-то прошептала.

Та наклонилась, мягко коснулась её плеча.

— Тебе всего сто девятнадцать, милая. Пока рано.

Терпение — тоже часть силы.

Она вернулась ко мне, взяла за руку.

— Готов?

— К чему?

— К завтраку, — улыбнулась она.

— А потом… кто знает. Может, ты всё-таки попадёшь на свой самолёт.

А может, поймёшь, что он тебе больше не нужен.

И мы пошли.

Навстречу утру.

Или чему-то совсем иному.

Глава 2. Отблески Забвения.

Тьма была повсюду.

Выжженная земля, мёртвый воздух, застывший в вечном вихре пепла и песка. Запах гари въелся в кожу, будто я шёл сквозь эту пустошь тысячу лет. Передо мной, как чёрный гвоздь, врастал в серое небо старый особняк. Его окна, словно пустые глазницы, смотрели на нас молчаливо и недобро. Фасад, изъеденный временем и шрамами прежних битв, стоял, как вечный страж между мирами, как последний, кто помнил, зачем всё это началось.

Позади меня тянулась цепочка тех, кто последовал за мной. Я никогда не был их вождём. Они шли, потому что слышали Зов. Тот, что не даёт покоя. Тот, что грызёт изнутри, выедает память, оставляя только боль и пустоту. Мы не знали, что именно ждёт нас внутри этой гнилой твердыни, но каждый чувствовал — мы уже опоздали. Мы идём не спасти, а закончить. Мы идём за чем-то, что у нас отняли, и даже не оставили имён.

Я не помнил их имён.

Первый — добродушный здоровяк в тяжёлой, обгоревшей броне, зарубцованной, как старая кожа. Его топор был продолжением его тела. Когда я посмотрел на него, что-то вздрогнуло внутри. Вспышка: чьи-то ладони, вцепившиеся в мою руку с такой отчаянной силой, будто я мог исчезнуть, если отпущу. Тогда я смеялся. И он смеялся со мной. Почему я это помню? Кто он? Кто мы были?

Второй — высокий, широкоплечий, с палицей, изодранной, словно пережившей сотни осад. В его глазах застыли горы тоски. Я увидел: два мальчишки, прыгающие по ржавым перекрытиям заброшенных зданий, под куполами, сквозь которые сочились лучи пыльного солнца. Я — один из них. Другого я не мог назвать. Имя ускользало, как дым сквозь пальцы.

Третья — девушка с глазами, в которых отражалась неотвратимость. Она смотрела вперёд, будто уже знала, где конец пути, и приняла это. В голове вспыхнуло: девчонка тащит на себе мальчишку, сорвавшегося с дерева, с прокушенной губой и сломанной ногой. Упрямо, зло, с огнём в глазах. Она не дала ему упасть. Я не видел её лица, но её решимость жгла.

И ещё один. Молчаливый, с длинным мечом, со старой трещиной на шлеме. В его походке была уверенность, но внутри — пепел. Я вспомнил: берег, волны, бьющие о камни, крики, гнев, ярость. Мы спорили, мы ненавидели друг друга… и не могли уйти. Мы были связаны. Но чем?

Все они когда-то были людьми. Сейчас — изломанные, искажённые, закованные в тёмную сталь, с глазами, в которых плясали чужие огни. Их имена потерялись, как и моё. Только путь. Только этот шаг. Больше ничего.

Перед особняком, в тишине, я выкрикнул в холодный воздух:

— Пусть выйдет тот, кто стоит между нами и дверью! Пусть выйдет и услышит!

Тени вздрогнули. Силуэты начали подниматься из земли, будто прорастали, как чёрные цветы. Они скользили, обретая плоть — тела, переплетённые с дымом, с серой кожей, местами прозрачной, как старая ткань. Их лица были скрыты под капюшонами, из-под которых лились капли густой чёрной смолы. Их движения были рваными, как у сломанных марионеток, а из их глоток вырывался лишь скрежет, похожий на рваное дыхание умирающего зверя.

Из их рядов вышло существо. Лошадь. Высокая, тонкая, с изломанными ногами, как будто она сломалась, но продолжала идти. На ней — тяжёлый плащ, скрывающий голову. Из капюшона смотрела пустота. Но я знал — оно видит меня.

— Отойди, — сказал я. Спокойно. Смертельно. — Я не хочу этой бойни.

Оно молчало.

— Мы идём туда, куда зовёт нас кровь, — продолжил я. — Пусть каждый закончит свой путь.

Оно медленно качнуло головой и, не проронив ни слова, растворилось в тенях.

— Ты знал, что они не отступят, — сказал тот, с кем я ссорился на берегу.

— Да, — ответил я. — Но я должен был предложить.

— Ты чувствуешь, как они нас зовут? — спросила девушка. — Ты слышишь их? Они шепчут. Голоса… они…

Её голос сорвался. Но я понял. Голоса, что шептали нам, были разными. У каждого — свой зов.

— Я тоже слышу, — глухо сказал тот, с кем я прыгал по заброшкам. — Зовёт кто-то… кого я должен был помнить, но не помню. Я чувствую, как его рука тянется ко мне. Как я когда-то тянулся к нему.

Мы шагнули вперёд.

Тени сорвались на нас.

Они двигались, как рваные слайды — обрывисто, нереально, мгновенно. Их когти рассекали воздух, оставляя в нём шлейфы пепла. Мы встретили их удар в удар. Звон металла. Всплеск тьмы. Густая, как смола, кровь заливала мои руки. Я не чувствовал боли, только ярость.

Добродушный с топором сносил врагов, как коса — сухую траву. Его смех гремел сквозь битву, пока когти не пробили его живот. Он, задыхаясь, ухмыльнулся, встретился со мной взглядом.

— В следующий раз… может, вспомню, кем был…

И рухнул. Его тело сразу начали поглощать тени, утягивая в землю.

Тот, с кем я бегал по крышам, сражался с безумной силой. Он крушил палицей, разрывая противников пополам, пока цепи не обвились вокруг него. Тени потащили его вниз, он кричал, но не от боли, а от злости.

— Ещё… не время… я ещё должен… найти…

И исчез в клубящемся облаке.

Молчаливый с мечом рубил рядом со мной. Мы двигались, как один организм, вгрызаясь в ряды врагов. Пока он вдруг не замер.

— Они зовут меня, — прошептал он. — Я знаю этот голос. Это…

— Не сейчас! — закричал я, прорываясь к нему.

— Прости. Я должен.

Из теней вышли фигуры. Их лица были размыты, но в их позах было что-то родное. Он шагнул к ним. Они обняли его. Увели. Его след растворился.

Я шагнул вперёд, но девушка положила ладонь мне на грудь.

— Его путь закончился. Мы должны идти.

Особняк впустил нас в себя. Коридоры дрожали, стены сочились влагой, из трещин прорастали шипы, будто само здание не желало, чтобы мы проходили. Шаги эхом разносились, как удары похоронного колокола.

Лифт. Ржавый, обшитый грубой сталью, двери забиты гвоздями и цепями.

— Уверен? — спросила она.

— Нет, — ответил я. — Но мне нужно вниз.

Спуск был долгим. Стены сжимались. Слышались шёпоты. Сквозь металл проступали тени.

Подвал был кишащим адом. Плоть и сталь срослись, вывернутые существа ползали по стенам, их глаза были сшиты, их пасти вырывались из грудных клеток. Мы сражались, с каждым шагом оставляя позади обрывки себя. Удары ломали наши кости, клыки рвали броню. Мы теряли, теряли, теряли.

Вспышки. Чей-то голос. Чьи-то ладони, тянущиеся ко мне. Имя, которое я должен помнить. Мальчишка. Девочка. Берег.

— Ты вспоминаешь? — прошептала она, когда мы укрылись за каменной колонной, обливаясь чужой кровью.

— Нет. Но… что-то внутри меня дрожит.

Мы дошли до последней двери. Остались только мы. За ней бился пульс. Он звал меня, как в лихорадочном сне.

Внутри, в клетке, утыканной шипами, висело существо. Свет лился из её ран, как ртуть, мягко, спокойно, чуждо этому аду. Цепи впивались в её тело. Каждое её дыхание — судорога боли.

Рядом стояло чудовище. Сломанное. С рогами, пылающими, как угли, со шрамами, прорезавшими его плоть до костей. Его улыбка была рваной, как потрескавшийся металл.

Девушка закричала и бросилась в бой.

Сражение было яростью. Каждый наш удар отзывался в стенах. Я слышал, как ломаются мои рёбра, как хрустят кости. Её кровь стекала на пол, но она не отступала. Когда когти чудовища пронзили её, она лишь улыбнулась мне.

— Найди меня… в следующий раз, — прошептала она.

И пала.

Я бился до конца. Моё тело рушилось, я держал меч двумя руками, на которых уже не хватало половины пальцев, но продолжал. Я вонзил клинок в сердце чудовища.

Оно рухнуло.

Шатаясь, я открыл клетку. Свет окутал меня. Существо подошло. Я не видел её лица. Только свет.

Её голос прозвучал в моей голове, как эхо сквозь вечность.

«Мы ещё встретимся. Не в этой жизни. Но ты найдёшь меня.

Я улыбнулся.

Моё дыхание замедлялось. Свет угасал.

Последний вдох.

Тьма. Пустота.

И зов.

Глава 3. Между ложкой и штормом

Плавание на ложке оказалось делом не таким уж неудобным, как можно было подумать. Своё утро я провёл, балансируя на её вогнутой поверхности, обтекаемой ленивыми волнами. Громоздкие буквы на боку выцвели, но всё ещё читались: "НЕ РОНЯТЬ В СУП". Местные легенды утверждали, что ложка когда-то действительно принадлежала огромной кухне, но, как и многое в этом мире, она попросту оказалась не на своём месте. Я, впрочем, не задавался вопросами — работа смотрителя маяка не предполагала философских размышлений. Моё дело — наблюдать, варить кофе и, если повезёт, перекинуться парой слов с проплывающим китом. Если, конечно, киты в этот день были расположены к беседе.

Вскоре на горизонте вырос высокий маяк, старый, белёный, с ободранной штукатуркой, с множеством окон и дверей, каждая из которых, как я знал, могла вести куда угодно — и не обязательно в ту же реальность.

У пристани, сделанной, кажется, из старых деревянных вилок, ложка мягко ткнулась в берег. Маяк стоял на возвышении, величавый и слегка пугающий, как старик, который вечно забывает, где у него трость.

На подходе к маяку изнутри донёсся знакомый, обыденный шум. Кто-то возился с чем-то тяжёлым, скрипел мебелью, уронил, кажется, жестянку. Вроде бы ничего необычного.

Однако за дверью меня встретил никто иной, как… я сам. Старше лет на тридцать, с сединой в волосах и лёгкой, почти хитрой улыбкой. Он орудовал над огромной доской, в которую были вколоты иглы, соединённые красными нитками.

— О, пришёл, — он махнул мне. — Поможешь? Времени не так много, как хотелось бы.

— Кто ты такой? — всё, что смог спросить.

— Некогда объяснять. Ты сам скоро поймёшь. Помоги мне закончить работу.

Любопытство оказалось сильнее недоверия. К тому же, чем ещё заниматься в этот день? Глотуны уже улетели в поисках монет и выпавших из неба осколков реальности. Для вечернего кофе ещё рано. Киты не обещали заглянуть.

Мы весь день провозились с этими нитками. Старик уверенно направлял: «Приколи сюда. Нет, сюда. Теперь потяни. Хорошо, вот эту оставь.» Я не понимал, что мы плетём, но видел, что сеть становилась всё сложнее, будто карта, но не местности — чего-то другого. Порой казалось, что, если прищуриться, можно разглядеть в переплетениях знакомые очертания.

В перерывах я заглядывал в комнаты маяка. В одной, например, обеденный стол разговаривал сам с собой, перебирая ложки и громко рассуждая, какая из них самая вкусная. В другой стояла дверь, которая открывалась только если задать ей загадку. Я не знал загадок, поэтому дверь просто смотрела на меня с немым презрением.

В третьей комнате, прямо посреди потолка, плавало нечто, похожее на золотую рыбу, но с крыльями и весьма высокомерным взглядом. Она читала газету вверх ногами, а когда я вошёл, громко фыркнула и повернулась спиной.

В одной из спален стояли часы, которые шли не в будущее и не в прошлое, а куда-то вбок. Старик сказал, что в эту комнату лучше не заходить — можно не вернуться.

Когда работа с нитками на сегодня закончилась, мы поужинали. Старик сварил густой суп, из которого время от времени выныривали воздушные пузырьки, складывающиеся в странные слова.

— Ты ведь понимаешь, что я — это ты, — сказал он, хлебая суп.

— Не уверен. Возможно, я просто сплю.

— Возможно. А возможно, нет.

— Почему ты не хочешь объяснить, что мы делаем?

— Потому что, когда объясняешь — всё ломается. Некоторые вещи надо просто делать.

— Как нитки?

— Как нитки.

Вечером лёг спать в одной из более-менее обычных комнат, хотя из шкафа всю ночь доносилось лёгкое постукивание, будто там кто-то играл в кости.

Ночью меня разбудил гром. Шторм обрушился на остров так стремительно, словно кто-то разлил ведро ветра. Глотуны в панике кружились, пытаясь схватить падающие с неба куски реальности, которые ночью выпадали особенно крупными.

— Вставай! — Старик тряс меня за плечо. — Время пришло!

Мы сбежали к доске. Нити, которые днём казались простыми, теперь светились, переливались оттенками красного и будто пели. В этот момент маяк содрогнулся. Что-то чёрное, туманное, ударилось о стену, проломив её.

— Быстрее, — старик водил пальцами по нитям, — ищи нужную линию!

— Какую?!

— Ты сам узнаешь, когда найдёшь.

Маяк застонал, за стенами что-то ревело, как целый табун разъярённых китов. Чёрный туман пробрался внутрь, схватил старика и начал вытягивать его наружу.

— Продолжай! — кричал он. — Ты близко!

Пальцы скользили по натянутым ниткам. С каждым касанием перед глазами возникали картины: мальчик, убегающий по лестнице, будто летит; демоны, сражающиеся возле старого дома; Питер, но не тот, что я знал — с небоскрёбами и зелёными реками; женщина с чёрными крыльями, стоящая на карнизе, и ещё тысячи миров, живых, настоящих, связанных тончайшими линиями.

В каждой из реальностей был свет — странный, притягательный. Он звал, обещал что-то важное.

Вдруг одна из нитей отозвалась особенно ярко, почти горячо. Касаясь её, я увидел воспоминания, которых, казалось, не было и не могло быть. Ощутил их всей кожей, будто прожил их сам.

Старик это понял. Его лицо исказилось болью и восторгом одновременно.

— Вот она! — закричал он. — Ты нашёл! Ты нашёл…

В этот момент чёрный туман резко вырвал его из маяка в бушующую ночь, гром заглушил его крик, и он исчез в вихре ветра и дождя.

Оставшись один, я ещё раз посмотрел на светящуюся нить. Сердце бешено колотилось, но не от страха — от странного, глубокого понимания, что именно эта линия ведёт туда, куда мне нужно.

Нить затянула. Весь мир потянулся за ней, и маяк, и ложка с надписью, и глотуны, и крылатая рыба, и все странные комнаты — всё начало рассыпаться в светящиеся точки.

А я проваливался в другое место.

И, кажется, это было только начало.

Глава 4. Падение в Реальность.

Падение

Я провалился в доску с нитями и начал падать. Долго. Необычайно долго. Казалось, я лечу сквозь туман, сквозь облака, сквозь серые тучи, которые пролетают мимо, шурша, словно шелковые простыни. В груди стучало, но я не чувствовал страха. Скорее — усталость.

Наконец, я грохнулся о землю. Не скажу, что это было приятно. Хотя, если быть точным, я не почувствовал боли, ни одного ушиба, будто тело забыло, как это — получать повреждения. Но ощущения остались: тяжесть, гул в ушах, нечто липкое в горле, когда резко приземляешься. Как мешок со свеклой. Глухой, неуклюжий.

Я медленно поднялся, огляделся. Вдалеке возвышался гигантский небоскрёб, уходящий в самые небеса, его верхушка терялась в тучах. Серый, неприветливый, чужой. Больше вокруг не было ничего. Зелёная долина, ровная, как выбритая, слегка укрытая сизым туманом. Никаких тропинок, деревьев, построек — только я и этот исполни, без дверей и с окнами, до которых нельзя было достать с земли

— Какого чёрта? — пробормотал я. — Я только что упал оттуда… И теперь опять лезть вверх?

Других вариантов не оставалось.

К моему удивлению, карабкаться оказалось не так уж сложно. Я без особых усилий цеплялся за выступающие плитки и тянулся выше, будто стены сами подставляли мне ступени. Главное было — не смотреть вниз. Высота. Да, я её боялся, всегда боялся, но что-то подсказывало, что падать второй раз мне уже не разрешат.

Когда я добрался до уровня туч, сверху начали падать… плюшевые медведи. Один за другим они сыпались, будто дождь.

— Серьёзно? Плюшевые медведи? — мысленно простонал я. — Что ещё меня ждёт? Конфетный град? Нападение красных чайников?

На полпути мне попалось открытое окно. До этого ни одно из окон не пускало меня: стена как будто сглаживалась, стоило мне попытаться дотянуться. Но это — было доступно.

Я влез внутрь.

Школа.

Передо мной оказался школьный кабинет. Всё до боли знакомо: деревянные парты, зелёная доска, запах мела, даже старая карта мира на стене. Я вспомнил уроки истории и нашу учительницу, которая с таким вдохновением рассказывала о палке-копалке, будто лично её изобрела.

Дверь была приоткрыта. Я прислушался — тишина. Осторожно толкнул её. За ней — школьный коридор. Тот самый, родной.

Из кабинетов доносились голоса — шли уроки. Я решил не мешать, не привлекать внимания. Мне нужно было на первый этаж. В памяти всплывали чёткие маршруты: четвёртый этаж, запасная лестница, по ней спускаться, затем пройти мимо раздевалок, дойти до вестибюля. Вроде бы просто.

Я пошёл по запасной лестнице, по той, которую мы в детстве почему-то избегали. Никто не знал почему, но все чувствовали, что она — «другая», как будто запасной путь, который не любит, когда по нему ходят.

На третьем этаже — кабинеты информатики. Это слово резануло меня. У нас такого не было. В моём мире на этом этажерассказывали про выпадающие куски реальности, про то, как закрывать дыры в небесной ткани, про потоки воздуха, на которых можно было летать. Но… я помнил, как сидел на уроках информатики. Вспоминал клавиатуру, экран, даже тугие кресла. Воспоминания не из моего мира.

Я пошёл дальше. Не задерживаться. Не попадаться.

На первом этаже за дверью в центральный зал было тихо. Я выглянул — путь свободен. Прошёл через зал, свернул к коридору с раздевалками и… увидел её. Старую женщину, моющую полы.

Что-то в этом меня выбило из равновесия. Почему она машет палкой с тряпкой? Почему не позовёт грязеглотов, не разольёт воду, чтобы они сами убрали? Это странный, чужой мир. Здесь всё делают руками.

Я попытался пройти мимо, твёрдо, уверенно, будто я здесь свой.

— Куда по мытому?! — рявкнула она. — Чего шляешься? Ты на урок истории приходил? Из исторического клуба?

— Что? — я замер. — Исторический клуб?

— Ты выглядишь как крестьянин из позапрошлого века, что за лохмотья на тебе?

Я посмотрел на себя. Да, действительно. Я выбивался из общего фона. На вешалках висели странные куртки из блестящей ткани, будто вымазанной жиром. Быстро, наугад:

— Да, я с урока истории. Мы закончили. Остальные ещё идут.

— Иди давай, — фыркнула она и продолжила мазать грязь по полу, ворча себе под нос. — Ходят тут всякие…

Я поспешил дальше. В вестибюле за столом сидела женщина в чёрной одежде. На груди крупно было написано: «ОХРАНА».

Охрана? Что это? Она в боях участвовала или просто встала рано утром?

— Ты с истории? — она подняла на меня глаза. — Чего такой грязный? Или братно, справа будут туалеты для мальчиков, умойся, а то вид у тебя, будто ты весь день в поле картошку копал.

Картошку? В поле? Но картошка растёт на деревьях. Какая ещё картошка в поле?

— Спасибо, я дома умоюсь, — выдавил я улыбку. — Да и там… женщина… сердится. Не хочу тревожить её.

— А, Людмила. Она всегда сердится, особенно когда полы моет. Ну ладно. Тогда зайди в столовую, перекуси, — махнула она в сторону стеклянной двери, за которой виднелись длинные ряды столов. Из столовой тянуло чем-то неприятным, почти как варёные летающие лягушки — любимая еда глотунов, когда с неба не падают куски реальности.

— Спасибо, но потом. Я тороплюсь. До свидания.

— Как хочешь, — пожала плечами охранница и вернулась к своей газете.

Ну хоть газеты тут существуют. Хоть что-то стабильное.

На улице была весна. Яркая, чистая, свежая. Деревья в молодой листве, небо — целое, без провалов. Значит, здесь не выпадает реальность? Или провалы затягиваются быстрее? Не знаю. У меня нет времени разбираться. Мне нужно найти её.

Кого? Я не знал. Но я помнил, что должен её найти. Так сказал другой я. Тот, которого утащила тьма. Надеюсь, он мёртв. Не думаю, что тьма тащит кого-то, чтобы пригласить на чаепитие и поговорить о грибном супе.

— Даров бро, чё как? — послышался голос сбоку.

Я обернулся. Мужчина моего возраста, крепкий, высокий, улыбка до ушей. Он смотрел на меня, будто мы знали друг друга целую вечность. Но я видел его впервые.

Он протянул руку. Я пожал её. Он тряс мою ладонь так, будто старался выжать из неё все кости.

— Ты чего как бомжара грязный? Чего тут делал?

— Да так… по делам заходил, — выдавил я.

Он отпустил мою руку, но продолжал смотреть с той же дружелюбной уверенностью.

— Слушай, я тороплюсь, дела… — начал я.

— Ага, бывай, — сказал он. — Слушай, Анька с Илюхой тебе привет передавали. Ты надолго приехал? Давай вечером встретимся, пивка попьём, сто лет не виделись. Что вечером делаешь?

Анька? Илюха? Кто они? Ладно, надо уходить, пока он не понял, что я не помню его.

— Да, давай вечером.

— Отлично! Тогда в парке, как в старые добрые, на том же месте!

Какое место? Какой парк? Да и пусть, лишь бы уйти.

— Конечно, в парке, как всегда. Как в старые добрые.

— Ага, давай, — махнул он и уткнулся в чёрную дощечку, которую ловко вытащил из кармана.

Я быстро ушёл. Всё вокруг казалось знакомым. Почти родным. Школа была точь-в-точь как моя, разве что в нашем мире залы для воздушной акробатики были обиты мягкими матами, чтобы дети, когда пробуют летать на потоках ветра, не разбивались о стены. Здесь — дети просто бросали друг в друга какой-то шарик. Глупо. Ограниченно.

Я был совершенно один в чужом мире. Моя старая версия только что погибла. Но что ж… На ложке плавал, и тут справлюсь. Не впервой.

Глава 5. Чужие дороги.

Пройдя минут десять в неизвестном направлении, я наконец остановился, чтобы собраться с мыслями. Где я? Что делать дальше? В этом мире, похоже, есть другая версия меня. Я вроде бы в родном городе, и школа знакома, но тот здоровяк явно знал меня лучше, чем я себя здесь.

Что мне теперь? Вернуться? Но куда? Взлететь? Искать знакомых? Или спрятаться и притвориться местным? Но кем я здесь был? Кого они видят во мне? В груди медленно нарастал холод, словно я проваливался в чужую кожу, из которой не смогу выбраться. Если я задержусь здесь слишком долго — стану одним из них? Или уже стал?

Страх медленно царапал лопатки, скользил между рёбер, оседал на ладонях — липким потом. Я не знал законов этого мира, не знал, кто я здесь, не знал, насколько чужим меня считают. В голове всё перемешалось, старые образы сменялись новыми. В памяти всплывали слова и запахи, которых я не помнил, но знал, где их применить. Я был как размытая тень — вроде бы кто-то, но кто именно?

Меня обнял тёплый весенний ветер — пахнущий асфальтом, пылью, дымом и чем-то кислым, въевшимся в стены домов. Может, попробовать взлететь, осмотреться? В детстве я умел ловать вихревой поток — не всегда, но бывало. Потом я выбрал другой путь: вместо того чтобы стать летуном, я захотел изучать мир. У летунов была работа, стабильность, но никакой свободы. Сутками на побегушках… А я мечтал плавать на деревянных ложках и болтать с китами, когда те в настроении.

Воздушная акробатика — основа основ. Даже если ты не летаешь профессионально, хоть на пару десятков метров подниматься умел каждый. Даже сухонький старик, который целыми днями сосал сушёные корни небесных водорослей.

Огляделся — никого. Попробовал поймать ветер. Сначала ничего не выходило. Уже начинал думать, что в этом мире законы совсем другие, но после нескольких попыток почувствовал: тело, наконец, поймало слабый воздушный поток. Едва ощутимый, но настоящий.

Осторожно поднялся чуть выше верхушек деревьев, стараясь не привлекать внимания. Всё-таки я понятия не имел, что в этом мире считается нормальным, а что — смертельной опасностью.

Город утопал в зелени. Некоторые дома торчали над лесом, как неуклюже воткнутые коробки. Ничего особенного — ни маяков, ни глотунов, ни летающих лягушек. Здесь было скучно. Но, возможно, именно это и было странным.

Спустившись, я медленно побрёл дальше. Ветер подталкивал в спину, а мысли вертелись в голове, как ложка, застрявшая в кармане.

Что теперь? Куда идти? Где найти еду?

Живот заурчал, напоминая, что приключения на голодный желудок — плохая идея. Этот мир так сильно отличается от моего, наверное, деньги тут могут иметь другое значение, если они вообще есть. Порывшись по карманам, я нащупал свой мешочек. В нём были алмазные монеты — обычная валюта в нашем мире: прочные, звенящие, переливающиеся в лучах солнца всеми красками неба.

Интересно, можно ли здесь их на что-то обменять?

В голове всплывали чужие воспоминания: лица, голоса, фрагменты чужих жизней. Прохожие смотрели на меня странно. Кто-то — с удивлением, кто-то — с отвращением. Слишком грязный. Слишком чужой. Моя одежда — потёртая, сшитая вручную, с застёжками и вышивкой, которая, наверное, выглядела здесь архаично или вообще нелепо. Люди здесь носили простые, грубые ткани, тёмные цвета, без узоров.

Мимо пробежал мальчишка лет семи. Остановился, уставился:

— Дядя, а почему Вы такой грязный?

— Упал с неба, карабкался по небоскрёбу, пока на меня не сыпались плюшевые мишки… — выдохнул я. — Где тут можно поесть и купить одежду?

Мальчик пожал плечами:

— Не знаю. Спросите у моей мамы. Вон она.

Я перевёл взгляд. К нам уже спешила молодая женщина с тревожным лицом.

— Что… вам… нужно… от моего ребёнка? — она завела его за спину, будто пыталась стать между мной и всем остальным миром. В голосе звенело напряжение, глаза дёргались, ища, куда бежать, если что-то пойдёт не так.

— Ничего. Я… я просто хотел… — слова застряли в горле. Я вдруг понял, как глупо выгляжу — грязный, чужой, в нелепой одежде. — Где здесь можно поесть? Купить одежду? Я… — я махнул на себя рукой, — я не отсюда.

Женщина вскинула брови, будто не знала, как на это реагировать.

— Идите по этой тропинке, между домов, обойдите девятиэтажку слева, не доходя до зелёного здания. Там киоски и небольшой магазин — перекусите. Напротив, через дорогу, — магазины с одеждой. У вас деньги-то есть?

Я вытащил из мешочка пару алмазов.

— Есть вот это. Подойдёт?

Женщина уставилась на камни, будто никогда в жизни таких не видела.

— Это... это что?

— Алмазы. Разве вы не знаете?

— Настоящие? Вы ими хотите расплатиться?

— А почему нет?

Она нервно огляделась и почти шёпотом произнесла:

— Если настоящие — слишком дорогие, никто их не примет. Если фальшивка — попадёте в тюрьму. Вам надо заглянуть в ломбард. Он там же, у зелёного здания. Если не найдёте — спросите у местных… ну, у… — она замялась, — алкоголиков. Они знают, где.

— Спасибо.

Её одежда выглядела такой же потрёпанной, как и моя, но чистой и явно из этого мира. Бесформенная кофта на продолговатых пуговицах, брюки, а на её ботинках отсутствовала верхняя часть, оголяя пальцы ног.

Женщина хмыкнула:

— Ну и чудак. Откуда такие берутся?

— Дядя сказал, что упал с неба, — серьёзно добавил мальчик.

— Оно и видно, — с лёгкой улыбкой сказала она и быстро увела ребёнка.

— Подождите, — я достал пару алмазов. — Возьмите. В благодарность.

Если она сказала правду, то я всё равно не смогу использовать деньги из моего мира в этом. Но всё же она назвала их дорогими — а значит, на что-то их обменять всё же можно. И, судя по её одежде, помощь ей тоже не помешает.

Она смотрела на меня долго, с подозрением и странным уважением. Наконец, почти шёпотом сказала:

— Спасибо. — И ушла, сжимая камни в ладони, будто боялась, что они исчезнут.

Пора искать ломбард.

Найти зелёное здание было несложно — его крыша возвышалась над остальными. Но кое-что меня удивило: по дорогам ездили железные повозки с людьми внутри. Разных форм, размеров, шумные, вонючие. Воздух вонял маслом, гарью и чем-то кислым, похожим на запах прокисших орехов. Повозки урчали, как голодные звери, оставляя за собой жирные шрамы на асфальте. Дворники сновали по обочинам в одежде странного зелёного цвета с яркими треугольниками на спинах.

Машины и автобусы, — промелькнуло в голове. Похоже, чужие воспоминания возвращаются, всё больше погружая меня в новую жизнь.

Проблема — язык. Вывески были написаны угловатыми, чужими знаками. Не разобрать ни слова. Пришлось вспомнить совет женщины: алкоголики знают, где ломбард.

Я огляделся и заметил компанию мужчин. Их одежда была такой же грязной, как моя, и на их фоне я почти не выделялся. Они разливали жидкость из прозрачной бутылки по маленьким стаканчикам, быстро выпивали и весело ухали.

— День добрый, господа, — я постарался быть вежливым. — Не будете ли так любезны подсказать уставшему путнику, где здесь ломбард?

Один лениво махнул рукой:

— Ты читать разучился? Вон же написано.

После этой фразы мужчины продолжили пить и весело бухать, после каждого глотка нюхая свои рукава. Лишь отходя, я услышал, как один из них презрительно фыркнул и бросил мне в догонку слово, значения которого я не понимал:

— Бомжара.

Надо сменить одежду. Слишком часто я слышу это слово и начинаю догадываться, что оно имеет негативный окрас.

Странный мир.

Зайдя в указанное здание, я попал в помещение, напоминавшее заброшенную кладовку. Среди завалов вещей сновал мужчина. Увидев меня, он вернулся за прилавок.

— Что принёс?

— Вот, — я положил два алмаза. — Сколько дадите?

Он подозрительно прищурился:

— Украл?

— Нет. Мои.

Мужчина достал маленькую чёрную трубку, похожую на подзорную трубу, но размером с ножку скалистого гриба, и долго разглядывал камни.

— Настоящие. Дам пятнадцать тысяч за оба. На большее не рассчитывай.

— Этого хватит на еду и одежду?

— Хватит.

Он куда-то ушёл, потом вернулся, держа в руке стопку каких-то разноцветных бумажек. Положил их на прилавок передо мной:

— Бери и проваливай.

— Спасибо.

Я вышел на улицу, разминая в руках непривычные деньги. Шершавые, с резким запахом краски и пыли.

Следующие несколько часов я блуждал по местным лавкам, как потерянный. Продавцы косились, кто-то шептался за моей спиной. С непривычки я не мог сосчитать местные деньги — какие-то бумажки, пахнущие сыростью, и металлические жетоны с разными рисунками на обеих сторонах.

В одной лавке я купил горячий пирожок — тесто было суховатым, а начинка странно шипела, будто живая. Первый укус обжёг язык, второй отдал лёгкой горечью, но вкус оказался насыщенным, с пряной кислинкой.

Одежду я выбрал наугад, повторяя за другими: кофта, брюки, какие-то короткие сапоги — мода или бедность, я так и не понял. Важно было лишь одно: теперь я стал менее заметным.

Солнце клонилось к закату. В нашем мире к этому времени с неба начинала выпадать реальность, которую с криками ловили глотуны. Здесь же — ничего. Стабильность. Тишина. От этого становилось даже не по себе.

Я направился в парк. Там, по идее, должен был встретить Илюху, Аньку и того здоровяка. В памяти начали всплывать образы — теперь я помнил парк и знал, где он находится.

Как всегда, мне везёт, как дырявой кастрюле. Подойдя к парку, я сразу же заметил знакомого громилу. Надо ли мне туда? К чему может привести встреча с теми, кого я не помню, но которые помнят меня?

Развернувшись, я уже собирался уйти, но едва сделал шаг, как путь мне преградили мужчина и женщина. Они стояли слишком близко. Их взгляды прожигали меня, будто искали трещины, куда можно вползти. В их глазах — знакомость. Глубокая, болезненная. Как будто я был их потерянной частью, и они пришли, чтобы вернуть меня себе.

Похоже, бежать уже поздно.

Глава 6. Чужая память.

Город стелился длинными тенями, остывая после дня. Словно змея, он сбрасывал жаркое тело, оставляя лишь хрустящую чешую прохлады. Люди возвращались по домам, натянув капюшоны и заботы, пока я всё ещё пытался понять: чья жизнь, как чужая кожа, натягивалась на мою.

С каждым часом чужие воспоминания всё отчётливее прорастали в моей голове. Я чувствовал, как границы между мной и тем, кем я якобы был, стираются. Его мысли, страхи, даже любимые блюда — начинали казаться моими. Это было не просто узнавание — это была инвазия. Тонкая паутина чужого "я" медленно обволакивала моё сознание, как плесень, заполоняющая забытый хлеб.

Мужчина и женщина, преградившие мне путь, вероятно, были той самой Анькой и Илюхой. А здоровяк, ждущий на лавке, — Олег. Деваться было некуда. Возможно, они помогут мне понять, кто я здесь. Или хотя бы где.

Но глубоко внутри меня всё ещё тянуло к другому месту. Там, за семью проулками памяти, где булыжная мостовая, туман, старый табачный киоск с облупившейся вывеской. Что-то там было. Что-то важное. Что-то, за чем я, возможно, пришёл в этот город… или из него.

— О, вернулся из северной столицы? — обняла меня женщина. Её руки были тёплыми, её запах — родным. Слишком родным.

— Ага, приехал. Король Севера, — усмехнулся мужчина. — Хоть бы позвонил, со школы не виделись! Пошли, Олег уже всё взял.

У лавки Олег держал пластиковый пакет с бутылками. От них исходил металлический звон и запах будущего похмелья. Всё это — жесты, фразы, ситуации — было будто из дежавю, которое никогда не случалось со мной.

— Ну ты и тип, — хлопнул он меня по плечу так, что я чуть не покачнулся. — Сколько лет, сколько зим! Как там, на Севере? Замёрз?

— Почти… но, видимо, оттаял, раз вернулся.

— Давай, рассказывай! Почему пропал? Мы же договорились — напишешь сразу, как выберешься! — Илья прищурился, словно пытался разглядеть настоящего меня под этой оболочкой.

И тут они вспыхнули. Воспоминания. Не мои.

Гул моторов. Взлёт. Окно. Ткань сиденья. Турбина — вращается. Потом — дымится. Паника. Рёв. Свет. Падение. Резкое, в живот. Земля всё ближе. Женский крик, обрыв.

Белая вспышка.

Я сжал руки. Пальцы подрагивали. Пот пробежал по спине. Пульс забил в ушах.

«Я там погиб? Или тот человек погиб?.. А если нет? Если я — он?»

— Да так… — сглотнул я. — Суета, чемоданы, бессонные ночи… Всё как у всех.

Аня надула губы.

— Конечно. Мы тут сидим, ждём, а ты — "суета".

— Исправляюсь, вот вернулся, — развёл руками я.

— Главное, что живой, — подмигнул Олег. — Хотя выглядишь всё так же… хреново.

Он хохотнул. Илья усмехнулся. Аня качнула головой, но тоже улыбнулась. Их воспоминания обо мне были крепко влиты в их лица. А моих — не было вовсе. Я был для них возвращением, а для себя — вторжением.

Мы сели на лавку. Олег достал четыре бутылки, ловко открыл и передал каждому.

— За встречу!

— За встречу! — отозвались мы.

— Надолго к нам? Или опять — на пару дней и в Питер? — спросил Илья.

Финский залив. Свет. Тишина. Пение китов. Голос, шепчущий во сне.

— В Питере осталось одно незакрытое дело, — тихо сказал я.

— О, серьёзно, — хмыкнул Олег. — Что за дело?

— Старые хвосты. Нужно довязать кое-что.

— Не забудь дорогу обратно, — усмехнулся он.

— Обещаю. Хотя… кто знает?

— Ты всегда появлялся будто из ниоткуда, — усмехнулась Аня. — То исчезнешь на годы, то вдруг — привет!

— В детстве ты вечно лазил по деревьям, — вспомнил Илья. — Мы думали, что ты однажды улетишь и не вернёшься.

— Боюсь высоты, — ответил я.

Хотя перед глазами всплыло: я, парящий над деревьями, сжимаю деревянную ложку, ветер в ушах. Чужой сон. Или мой?

— Сколько раз падал! — подхватила Аня. — Синяки счёт потеряли, а я устала тебя таскать!

— Осторожный, как панда, — хмыкнул Олег. — То ты падал, то деревья на тебя.

— А помните стройку? — сказал он, повернувшись к Илье. — Тогда ты в больницу загремел.

— Я думал, всё — переломы, — усмехнулся Илья. — А ты только отряхнулся. Как тебе это удавалось?

— У меня была каска, — подмигнул я.

— У тебя был дурной характер, а не каска, — хмыкнула Аня.

— Или вот тот раз, когда с четвёртого этажа рухнул на строительную сетку. Все думали — хана. А ты: "Подумаешь!"

— Или охранник на балконе. Ты же тогда повис, пока он мимо шёл!

Сердце сжалось. Внутри зашевелилось что-то старое. Или чужое. Ржавая балка. Кожа, скользящая по железу. Дрожь. Пальцы, цепляющиеся за край.

— Да, я тогда едва не свалился, — сказал я. — Боюсь высоты, но вечно туда лезу.

Мы рассмеялись. И в этом смехе было что-то утешительное. Как будто я всё ещё был человеком, просто с ушибленной памятью.

А потом, как ни в чём не бывало, кормили птиц пшеном. Оно было слишком ярким. Словно нарисованным. Ненастоящим.

— Оно какое-то… жёлтое, — сказал я.

— Оно всегда такое, — удивился Олег. — Ты что, забыл?

— Видимо, давно птиц не кормил, — пожал я плечами.

— Нагоняешь, — бросил Илья, кидая зёрна голубям.

Я вертел пшенинку в пальцах. В моём мире оно было розоватым. Птицы не ели пшено. Они приносили его. Если ты им нравился.

Мы говорили о школе, учителях, мечтах. Один мечтал стать лётчиком, другой — археологом. Олег — пекарем. Он просто обожал запах хлеба.

— Помните, как голубей ловили? Коробка, верёвка, пряник?

— Конечно! Мы были в шаге от триумфа.

Мы снова смеялись. Но где-то в глубине шёл тихий шорох. Как будто чьи-то мысли всё ещё жили во мне.

Крушение. Треск. Девушка в свете. Финский залив.

Я должен вернуться в Питер. И как можно скорее.

Мы пили до темноты. Мир плыл. Я почти не чувствовал вкуса, только тепло и вязкость, как мёд на губах. Олег предложил остаться у него на ночь. Я согласился.

Когда лёг, ещё не спал, но уже не был уверен, что бодрствую. Алкоголь тут действовал иначе. Мысли гудели. Тело казалось чужим, неуклюжим. Как будто меня кто-то взял напрокат.

И в какой-то момент мне показалось, будто кто-то другой — дышит за меня.

И тогда я понял: проснусь ли я — не факт, что в себе.