Пустой вагон

1. Последняя

В конце смены Алексей расписался за двоих. Свою подпись поставил в нижней клетке, привычным движением, почти не глядя. Потом вернулся на строку выше и расписался за отсутствующего второго проверяющего, немного изменив наклон букв. Прежде он ещё старался, вспоминал, как тот выводил заглавную «С», а теперь получалось что-то среднее между двумя подписями. Проверять всё равно было некому: напарника сократили в сентябре, инспектора по охране труда перевели на полставки, а по инструкции на ночной осмотр полагалось выходить вдвоём, хотя саму инструкцию за это время, разумеется, не изменили.

Мастер дождался, пока Алексей закроет журнал, и придвинул его к себе. На столе остывал чай; под стаканом расползалось коричневое кольцо, захватывая край какой-то ведомости.

— Завтра к восьми. На дальнем опять обогрев выбивает.

— У меня выходной, Сергеич.

Мастер потёр глаза под очками.

— Значит, к девяти. До обеда управишься.

Они оба знали, что до обеда не получится. Алексей мог бы напомнить про два предыдущих выходных, про доплату, которой не было уже третий месяц, но для этого пришлось бы задержаться. Мастер начал бы звонить начальнику, начальник — объяснять положение дел, а последняя электричка ушла бы без всяких объяснений. Такси до Заречья стоило почти столько же, сколько ему платили за ночь.

Он вернул ручку в обрезанную пластиковую бутылку и пошёл одеваться. На платформе работали три фонаря из шести. Четвёртый всё пытался зажечься: под мутным колпаком вздрагивала оранжевая жилка, ненадолго освещая ржавый потёк на столбе. Алексей заметил её ещё в ноябре. Надо было сказать станционным электрикам, но они и сами здесь ходили, смотрели на тот же фонарь, поднимали воротники от того же ветра.

Алексей шёл вдоль состава, высматривая вагон, где бы было поменьше людей — хотелось снять ботинки с уставших ног и сделать это без осуждающих взглядов попутчиков. Между восьмым и девятым вагонами была дверь. Он прошёл ещё немного, прежде чем понял, что именно его остановило. Вернулся, вытащил руку из кармана. Здесь должны были быть сцепка, кабели, складчатая резина перехода. Однако из темноты выступала железная ступенька, над которой между вагонами странным образом была встроена старая тамбурная дверь со слегка перекошенной эмалевой табличкой:

10

Дверь была приоткрыта. Жёлтый свет ложился на край платформы, и снежная каша в нём казалась сухой, почти песчаной.

Алексей посмотрел вперёд, потом назад. С одной стороны оставался хвост состава с красными огнями, с другой — остальные вагоны. Он подошёл вплотную и провёл ладонью между дверью и стенкой вагона. Пальцы нашли сварной шов, стык металла с металлом, а дальше, в темноте — ни зазора, ни щели.

Из двери пахло мокрой шерстью и картофельным отваром. Так пахло в материнской кухне, когда ужин давно был готов и кастрюля стояла под сложенным полотенцем, дожидаясь его с поздней смены.

Он взялся за ручку, металл оказался тёплым, потянул на себя и шагнул внутрь. За дверью оказался обычный пассажирский вагон, правда, старого образца: жёсткие деревянные сиденья, многократно перекрашенные фанерные стены, ржавеющие эмалированные поручни. Такие ещё ходили, когда он только начинал на железной дороге. Пассажиров было немного. Женщина дремала, прижав сумку к животу; парень в наушниках держал перед собой телефон с тёмным экраном; мужчина с портфелем сидел очень прямо, не касаясь спинки. Дальше виднелись ещё несколько человек. Каждый занимал отдельную скамейку. Между ними оставалось столько свободного места, что рассесться по одному казалось не выбором, а требованием.

Никто не повернул головы, пока Алексей не прошёл два ряда и не остановился у окна. Под полом гудело, где-то внизу часто и мягко постукивало железо: поезд уже шёл, хотя Алексей не почувствовал ни толчка, ни того короткого усилия в коленях, которым тело обычно отвечает на движение поезда.

Скамейка у окна была пустая. Алексей оглядел вагон ещё раз — женщина с сумкой, парень в наушниках, мужчина с портфелем — никто не двигался, не разговаривал. Он взялся за спинку, собираясь сесть, но вдруг услышал, как в дальнем тамбуре звякнул металл. За матовым стеклом стоял человек в тёмной форме. Он держал что-то на ладони и разглядывал, наклонив голову. Отсюда Алексей видел только светлое пятно щеки.

Снова раздался короткий аккуратный щелчок. Отец Алексея когда-то принёс домой старый билетный компостер и пробивал им дырки в ремнях. Алексей любил подбирать с пола маленькие кожаные кружочки. Звук был точно такой же.

Человек за стеклом поднял голову. Страх пришёл раньше, чем Алексей успел что-либо разглядеть: тело уже знало, что надо уходить, пока он ещё пытался понять, чего испугался. Что-то в тёмном силуэте человека за стеклом было настолько неправильным, что оставаться в вагоне не хотелось. Он попятился, задел бедром угол скамейки, больно ударился о него ещё раз и добрался до двери.

Ручка поддалась сразу. За дверью оказался обычный тамбур: белая лампа, ледяной пол, пустая пивная банка, перекатывающаяся у стены. От сквозняка заколебалась оторванная половина объявления.

Алексей стоял в девятом вагоне; через переход был виден восьмой. Между ними ничего не было. На следующей остановке он вышел. Ольховка: бетонный навес, закрытая касса, объявление о подработке в размокшей пластиковой папке. Поезд тронулся, и Алексей считал вагоны, шевеля губами, пока последние красные огни не ушли за поворот.

Девять.

Телефон завибрировал в кармане: пришло голосовое от Ники.

— Пап, ты опять не пришёл.

За её голосом слышалась музыка и грохот переставляемых стульев.

— Я у входа стояла. Они уже закрывают. Мог бы написать хотя бы, я бы не ждала.

Алексей смотрел на маленький кружок с её фотографией. На снимке Ника прятала половину лица в воротник и смеялась; он не помнил, кто её фотографировал.

— Всё, — сказала она после паузы. — Не надо уже.

Запись закончилась. Днём она прислала афишу школьного спектакля, объяснила, с какой стороны вход и почему нужно прийти без десяти восемь. Алексей ответил: «Буду». Он написал «Буду», чтобы она перестала писать. А потом действительно забыл.

Над путями тянуло снегом, пальцы плохо слушались. В поле сообщения появилось: «Никуля, у нас аварийная». Он некоторое время смотрел на эти слова. Аварийной не было. Был осмотр, потом обогрев шкафа на дальнем разъезде, потом журнал за сокращённого человека. Он мог уйти. Пришлось бы объясняться, слушать, как из-за него остальные должны крутиться, но уйти мог.

Сообщение он стёр. Наверху возникло: «Ника печатает…» Алексей ждал, заслоняя экран ладонью от снега. Надпись исчезла. Он подождал ещё немного, и телефон выключился.

Алексей убрал телефон, застегнул куртку под самый подбородок и двинулся к дому. На полпути он поймал себя на мысли, что злится на дочь. От этой мысли стало так стыдно, что Алексей прибавил шаг. Но сама мысль никуда не делась. Она шла вместе с ним, предусмотрительно держась чуть позади.

2. Свободное место

Утром пропуск не сработал. Алексей приложил его ещё раз, потом провёл его краем по куртке, будто дело было в грязи. За стеклом будки охранник зевнул и протянул руку.

— Давай сюда.

Он посмотрел на экран, на карточку, снова на экран.

— Размагнитилась, наверное.

— Вчера работала.

— У нас тут всё вчера работало, — буркнул охранник, нажал кнопку, и турникет отпустил створку.

Виктор, механик второй смены, сидел над газетой с объявлениями. Рядом с его кружкой стояла вторая, пустая. Он мельком глянул на Алексея и кивнул:

— Чего такой? Совсем не спал?

— Почти.

— Тут водителем требуется. Сорок пять на руки, машина ихняя. Думаю позвонить.

Алексей снял куртку. На его крючке висело мокрое полотенце. Он перевесил его на трубу, подошёл к графику на стене и провёл пальцем вдоль строки. Клетка оказалась пустой, и следующая тоже.

— Вить, график новый, что ли?

— Не знаю. А что?

— Меня здесь нет.

Виктор подошёл с газетой в руке. Некоторое время они молча смотрели на клеточки. Алексей чувствовал за плечом запах его чая — крепкого, с двумя ложками сахара. Столько лет они начинали смену рядом, что он мог по стуку ложки определить, злится Виктор или просто не выспался.

— Ты с какой бригады? — спросил тот.

Алексей повернулся.

Виктор нахмурился, будто сам удивился своему вопросу.

— Погоди. Сейчас.

— Ты сам её достал, — сказал Алексей.

— Что?

— Кружку. Мне.

Виктор медленно кивнул, словно соглашаясь не с ним, а с чем-то внутри себя.

— Я тебя знаю. Конечно, знаю. Ты…

Виктор вздрогнул. Потом вернулся к столу, уткнулся в газету и стал нервно мешать чай в стакане.

— Ты к мастеру же, да? Он на планёрке пока. Там подожди, в коридоре.

Он говорил вежливо, с лёгким раздражением человека, которому мешают позавтракать.

Алексей не нашёл, что ответить, молча забрал куртку и пошёл к выходу. Значит, сегодня всё-таки выходной.

Снаружи он долго не мог попасть пальцем по значку галереи. Экран был цел, руки не дрожали — просто значок всё время оказывался немного не там, где он рассчитывал.

Фотографий с ним было мало. Алексей не любил сниматься: то в рабочем, то небритый, то просто не хотелось видеть, как быстро становится похожим на отца. Нашлась новогодняя, четырёхлетней давности. Ника в смешной шапке, он держит её за плечо; за ними пластмассовый олень тянется к пластмассовому снегу. Нике на фото десять, и он удивился, какое ещё детское у неё здесь лицо. А вот его собственное лицо смазалось. Не весь снимок — только лицо. Куртка сохранилась, застёжка, рука на плече дочери. Но над воротником расплылось розовато-серое пятно, похожее на след от пальца на запотевшем стекле.

Алексей почувствовал, что должен позвонить Нике, хотя знал, что она сейчас на уроках. Трубку сняли только на шестом гудке.

— Ну?

— Ты в школе?

— Ну. Где мне ещё быть?

Он закрыл глаза. Услышал, как где-то над головой громко каркнула ворона.

— Мне нужно с тобой поговорить.

— А вчера не нужно было?

— Нужно было. Я должен был прийти.

— Ты теперь всегда так будешь отвечать? Чтобы я ничего больше не могла сказать?

Он хотел объяснить, что это несправедливо, но услышал, как она отходит от людей: школьный гомон стал тише, хлопнула тяжёлая дверь. Ника всё-таки искала место, где можно было с ним поговорить.

— Скажи, — произнёс Алексей. — Только сначала посмотри мои фотографии. Которые у тебя.

— Зачем?

— Пожалуйста.

— Пап… — голос Ники прозвучал недовольно, но Алексей услышал, как её пальцы застучали по экрану.

— Что там?

— На даче. Где ты стул сломал. Я помню, ты сидел, а здесь только… Тут как будто кто-то вырезал.

— Никуля, ты помнишь моё лицо?

— Что за вопрос?

— Глаза, нос. Попробуй сказать.

— Ты… Обыкновенно выглядишь. Пап, прекрати.

— Ника.

— Не дави на меня!

Он замолчал. Раньше после такого тона он обязательно напомнил бы ей, с кем она разговаривает. Самое удобное место, чтобы закончить разговор, ничего не выяснив.

— У тебя шрам на брови, — сказала она наконец. — С одной стороны. Я вечно путаю. И когда ты злой, ты губу втягиваешь.

Алексей разжал рот, но ответил не сразу.

— Да.

— Я помню, как ты это делаешь. А лицо не получается. Как во сне, когда знаешь, кто перед тобой, но…

— Я приеду, — сказал он.

— Когда?

— Сегодня.

Она помолчала.

— Не говори, если не приедешь.

После разговора Алексей пошёл к станционной дежурной. Прошлой зимой он чинил ей розетку под обогреватель; она тогда угостила его пирогом из пластмассовой коробки и долго извинялась, что с капустой, а не с мясом.

Теперь она попросила удостоверение. Фотография на карточке ещё держалась, но фамилия выглядела так, словно принтеру не хватило тонера.

— Мне бы запись посмотреть. Ночную, в ноль семнадцать.

— На каком основании?

— Кажется, я упал. Возле поезда. Не помню точно.

Это подействовало. Дежурная цыкнула, но подвинула к себе клавиатуру и попросила повторить время.

На экране он шёл вдоль состава, сутулясь, засунув руки в карманы. Вот остановился между восьмым и девятым вагонами. Вернулся на два шага. Двери не было. Он стоял у края платформы и смотрел на сцепку вагонов.

Полминуты. Минута. Потом протянул руку. На записи казалось, что он гладит воздух.

— Пили? — спросила дежурная.

Алексей не ответил. Дальше он шагнул в сторону и поднялся в обычный тамбур девятого вагона. Двери закрылись, и электричка, медленно разгоняясь, ушла из кадра. Пустая платформа осталась на экране ещё на несколько секунд.

— Хорошо, что не упали, — сказала женщина. — А то нам тут только этого не хватало.

Вечером по дороге к дочери Алексей увидел в окне своё отражение.

Сам он стоял в проходе, держась за поручень. Вокруг теснились люди; перед ним женщина поправляла мальчику капюшон, возле уха кто-то доказывал по телефону, что деньги обязательно будут в пятницу. Но отражение не стояло — оно сидело на лавке у окна, одно, положив руки на колени. За ним тянулись пустые скамейки, залитые жёлтым светом.

Алексей поднял ладонь. Отражение не двинулось. Он прошёл дальше по вагону, не отрывая взгляда от окна, пытаясь разглядеть лицо. Но свет встречного поезда залил вагон, и больше в окне ничего необычного не было — обычные пассажиры, женщина с мальчиком и мелькающие тени деревьев.

У двери их старой квартиры, где теперь жили только Ника и его бывшая жена Лена, Алексей простоял минут пять. Никак не мог набраться храбрости. Потом позвонил в звонок один раз, потом ещё. За дверью тихо гудел холодильник — он сам помогал втаскивать его по лестнице после развода, когда они с Леной ещё старались разговаривать друг с другом рассудительно. Никто не открывал.

Он включил телефон и набрал бывшую жену. Она не ответила, наверное, была на смене.

«Я у вас», — отправил он.

«Ну конечно. Когда меня нет. Ника у подруги, меня не будет.»

Он хотел ответить что-то язвительное и обидное, что они могли бы и дома побыть, раз он обещал приехать. Даже набрал первые два слова. Потом стёр.

Набрал «Мне страшно».

Палец завис над кнопкой. Пока слова оставались на экране, ещё можно было представить, что он просто переутомился и завтра над всем посмеётся. Но отправить их Лене значило попросить её о том, чего он сам давно ей и дочери не давал.

Он стёр и это. Постоял ещё немного, слушая гул за дверью. Потом поехал домой.

3. Журнал

На следующий день Алексей снова искал вагон.

С утра и до темноты он проходил электрички от головы до хвоста, заглядывал в тамбуры, считал окна и переходы. Дважды доехал до конечной и вернулся. Составы были короткие и длинные, новые, пахнущие пластиком, и старые, с закрашенными надписями над скамейками. В одном вагоне торговали носками; в другом пьяный мужчина спал, положив голову на пакет с хлебом.

Ничего лишнего между вагонами не было. Когда Алексей дёрнул запертую служебную дверь, машинист вылез из кабины и матом велел ему отойти. Алексей послушался почти с благодарностью. На несколько секунд всё стало понятно: вот дверь, за неё нельзя, вот человек, которого можно обругать за дурость.

К вечеру перестал работать банковский счёт. Приложение предлагало зарегистрироваться новым клиентом. В рабочем чате над его старыми сообщениями стояло «Удалённый пользователь», хотя фотографии отремонтированных шкафов остались. С одной фотографии исчезли руки: крышка держалась в воздухе, приподнятая над клеммами.

Он позвонил мастеру.

— Строев, — сказал он. — Алексей.

— Кто?

— Сергеич, мне надо с тобой…

— Ошиблись.

Короткие гудки он слушал дольше, чем следовало.

В щитах по-прежнему горел свет. Насосы работали. Электрички приходили и уходили, немного опаздывая. Алексей сидел на лавке у закрытого киоска, когда рядом стукнула трость.

— Вас ещё помнят? — послышался тихий старческий голос.

Алексей поднял голову. Перед ним стоял человек в ветхом клетчатом пальто, застёгнутом до горла, с тростью в руке. Из-под обтрёпанной манжеты выглядывали часы на коричневом ремешке.

— Что?

— Если вас ещё помнят, то лучше не заходите в вагон второй раз, — сказал старик. — Пусть место останется пустым.

Алексей вскочил и взял старика за рукав.

— Что вы знаете? Что происходит?!

Старик попятился. На лице у него появилось не таинственное спокойствие, а обыкновенный старческий испуг. Он попытался высвободиться, неловко переставляя трость, и Алексей вдруг почувствовал под пальцами тонкую руку — слишком тонкую, чтобы держать её так сильно.

Он отпустил его и тихо сказал:

— Извините.

Старик долго и молча разглаживал рукав. К ним быстрой походкой подошла женщина с хозяйственной тележкой. Она явно намеревалась что-то спросить, но вдруг стушевалась, покрутила головой и так же быстро пошла дальше по перону. Старик вздохнул, посмотрел на Алексея и сказал:

— Пойдёмте отсюда. Здесь холодно.

Они спустились с платформы и пошли вдоль забора к маленькому кирпичному дому, в котором когда-то жили станционные работники. В одной половине дома окна были заколочены, в другой горела лампа под красным абажуром. Дорожку никто не чистил; снег на ней был истоптан только одной парой ног.

В прихожей стояли войлочные тапки и ещё одни, детские, с заячьими ушами. Мех на ушах потемнел от пыли.

— Владимир Степанович, — представился старик. — Пальто можете не снимать.

Комната пахла бумагой, старой шерстью и холодной печью. Возле кресла стоял электрический обогреватель, но вилка лежала на полу. Алексей нагнулся было к розетке.

— Не надо, — сказал Владимир Степанович. — Розетка дымит.

Алексей огляделся и сел на старый деревянный стул около стола, переложив стопку газет.

— Как вы меня нашли? — спросил он.

— Я вас не искал, — сказал старик. — Я тут каждый день. Смотрю, кто ходит.

— Значит, вы знаете про вагон?

Старик кивнул.

— Десятый.

Оттого, что это слово произнёс другой человек, Алексею ненадолго стало легче.

— Между восьмым и девятым, — сказал он. — Я на камере видел: там ничего нет. А я заходил.

— Давно?

— Позавчера ночью.

— Садились в нём?

— Нет.

Владимир Степанович опустился в кресло. Трость пристроил между коленями.

— Это хорошо.

— Что со мной происходит?

Старик некоторое время смотрел на его руки, потом поднялся, подошёл к письменному столу и достал из нижнего ящика толстую тетрадь в чёрном переплёте. На обложке было выдавлено: «Журнал происшествий». Страницы разбухли от сырости, некоторые слиплись по краям.

— Я дежурным работал на станции, — сказал он. — Почти всю жизнь.

Первые страницы были заполнены мелким ровным почерком.

«11 февраля. Замыкание в обогреве стрелки. Устранено к утру». «3 марта. Гражданин в нетрезвом виде на путях. Передан наряду». «14 апреля. Обрыв контактного провода. Задержка сорок минут».

Дальше — тем же почерком, но уже более крупно и неровно:

«Кириллова А. П. Дочь узнаёт голос. Лицо — только на подписанной фотографии».

«Иващенко Пётр? По ведомости уволен за прогул. В трудовой записи нет. Жена помнит, но не ждёт».

«Пахомов. В квартире проживают другие. Соседка помнит собаку».

Позже буквы сделались ещё крупнее, строки поползли вверх. На полях шли приписки, иногда совсем неразборчивые.

«Не искать. Бесполезно. Пока считаю — не появляется».

Ниже, другим нажимом:

«Не число вагонов. Важно место».

— Вы их знали?

— Некоторых. Других уже здесь встретил. Как вас.

— И что с ними?

Владимир Степанович перелистнул страницу, но читать не стал.

— С кем успевал — разговаривал. Записывал.

— Я не об этом спрашиваю.

— Знаю.

Алексей придвинул тетрадь. В записи про Кириллову последние две строки были обведены несколько раз. Он разобрал: «У дочери больше не спрашивать. Пугается».

— Почему именно они?

Старик снял очки. Одно стекло было толще другого; без очков лицо сразу сделалось меньше.

— Эта женщина двадцать лет ухаживала за лежачим сыном. — Он коснулся страницы ногтем. — Никто к ним не ходил. Неудобно людям, не знают, что говорить. Сын умер. Через полгода она попала в вагон.

— А другие? Что с ними стало?

Владимир Степанович молчал, как будто собирался с мыслями. В комнате щёлкнуло. Алексей вздрогнул, но это остывала труба под окном.

— У меня внучка была, — сказал старик. — Лиза. Семь лет ей... было.

Он вернулся к креслу, не забирая тетради.

— Сыну шестнадцать было, когда она родилась. Её матери столько же. Сначала все помогали, потом начали выяснять, кто помогает больше. Ребёнок получился раньше, чем они успели понять, что это значит. Сын учиться уехал, она к своим родителям вернулась. Девочка в основном у бабушки с дедом, потом бабушка заболела, и её стали перекидывать: то к матери, то к её родителям, то ко мне. А я здесь работал. Днём спал, ночью дежурил. Она сидела в моей комнате, рисовала по старым графикам, ждала, когда я освобожусь. Я всё говорил: потерпи, Лизонька. Вот закончу смену — пойду с тобой гулять. Вот завтра. Вот в выходной.

Он провёл ладонью по колену, будто стряхнул что-то.

— В ту ночь она должна была быть у матери. Мать позвонила: не у меня ли Лиза? Я сказал — нет. И ещё рассердился. Будто оттого, что её у меня нет, всё остальное уже не моё дело.

Владимир Степанович опустил глаза.

— Но она была здесь. Я как-то замотался, пил ещё тогда, каждый день как в тумане. А она пошла искать меня на станцию и зашла в вагон. Я увидел её в окне, никак не мог понять, как она туда попала — состав был на отстойнике, двери закрыты. Но та дверь, между вагонами… — старик запнулся. — Дверь была там же. Я вошёл, прошёл весь вагон. Люди сидят, свет этот… Лизы нет. Помню, спрашивал у кого-то. Помню, мне предложили сесть и подождать.

— Кто?

Старик покачал головой.

— Через пару станций я вышел. А Лизу утром нашли на платформе, здесь. Она простояла там всю ночь. Говорила, что ждала меня возле двери.

— Потом её начали забывать?

Владимир Степанович кивнул.

— Нас обоих. Я позвонил, сказал, что Лиза нашлась. Они собрались приехать за ней, но не приехали. Потом не могли уже вспомнить, кто я и зачем звоню. Когда я привёз Лизу к сыну, он хотел полицию вызвать.

Мужчина посмотрел в окно.

— А я сам… Я знал, что она моя внучка. Знал, что любит хлебный мякиш катать в шарики, а корки под стол прячет. Но лицо не мог вспомнить. Потом имя стало уходить. Я записал.

Он протянул руку к журналу, и Алексей передал его.

Почти в начале была страница, на которой много раз, разными чернилами, повторялось одно имя. Последние строчки уже плохо слушались руки.

— Лиза, — прочитал Алексей.

Старик кивнул и не стал переворачивать страницу.

— Она меня тоже забывала. Просила отвести к маме, плакала… — Владимир Степанович сжал губы. — Через неделю её не стало. Я проснулся, а на раскладушке одеяло сложено. И тапки стоят. Я не сразу вспомнил, чьи они.

Он замолчал и зажмурил глаза.

Алексей посмотрел в сторону прихожей.

— А вы остались.

— Да.

— Почему?

— Не знаю. Я тоже из ведомостей пропал, никто не помнит ни меня, ни то, что я здесь.

Старик осторожно пригладил угол страницы журнала.

— Я к людям ходил. Спрашивал про Лизу. Потом другие нашлись, которые тоже заходили туда, в вагон. Некоторые говорили, что видели там девочку. Я начал записывать — кто, когда её видел. Потом начал записывать всех, кто вернулся оттуда.

Алексей помолчал и сказал:

— Я не видел там девочки.

Владимир Степанович молча кивнул, не отрывая взгляда от страницы.

За окном начиналась метель. В окно всё громче стучали порывистые удары ветра с крупными бесформенными снежинками. Алексей смотрел в окно и вздрогнул, вспомнив странную тёмную фигуру в тамбуре.

— Я видел там… — он запнулся. — Человека в форме со странным лицом.

— Контролёр. Он предлагает билет.

— Откуда вы знаете?

— Люди рассказывали. Те, кто выходил.

— Там места, — сказал старик после паузы. — Там много пустых мест...

Алексей вспомнил ровную скамейку у окна. Тёплый поручень. Как хорошо было бы снять ботинки.

Оба замолчали.

В тишине послышался звук вибрирующего телефона. На экране высветилось имя Ники.

— Пап, ты где?

— Я... на работе, — ложь вышла раньше, чем он успел её остановить. — А ты где?

— Я на Ольховке. Ты обещал приехать вчера, но... — она запнулась. — Не смог опять, да?

— Я приезжал, Ника. Мама тебе не сказала?

— Не сказала. Она говорила, что кто-то вроде приходил, но не сказал, что ты. Подожди, ты почему сказал, что на работе?

У Алексея похолодела ладонь.

— Что?

— Я тебя вижу. Ты в поезде. Сейчас, подожди.

В трубке послышался металлический скрежет и шипение дверей.

Алексей перестал дышать.

— Ника! Это не я! Послушай! Отойди от поезда!

— Что? Подожди, тут дверь...

— Ника! Слышишь меня? Ника!

Что-то зашуршало, словно телефон сунули в карман. Звонок оборвался. Алексей замер на секунду, потом схватил куртку и бросился к двери.

Владимир Степанович крикнул ему вслед:

— Второй раз не надо!

— Там дочь!

Старик открыл рот, но ничего не произнёс. Дверь хлопнула, впустив в комнату сноп искрящихся снежинок.

4. Безбилетник

До Ольховки было две остановки. Алексей спустился к путям, пробежал десяток метров, но остановился и вернулся. По насыпи он добирался бы не меньше часа; дальше, у моста, пришлось бы идти по самому пути. Ближайшая электричка значилась на табло через двадцать шесть минут.

Он позвонил Нике. Потом ещё раз. Абонент был недоступен. Тогда он позвонил Лене.

Лена ответила не сразу. За её голосом что-то гремело, текла вода.

— Кто это?

— Ника пропала.

Вода продолжала шуметь.

— В смысле пропала? Вы кто?

— Лена, это я, Лёша! Она позвонила мне с Ольховки. Вошла в поезд. Теперь телефон не отвечает.

Вода перестала течь. В трубке послышалось сопение.

— Она у Даши.

— А ты с Дашей разговаривала?

— Лёш, я на работе. Мы с ней договорились…

— Ты разговаривала с Дашей?

— Ника сказала, что пойдёт к ней.

— Когда?

Лена не ответила. Он слышал её неровное дыхание и узнал в нём то самое дыхание, которое появлялось, когда бывшая жена начинала нервничать.

— Позвони, пожалуйста. Прямо сейчас.

Он хотел прибавить что-нибудь резкое, как обычно — про то, что она отвечает за дочь, что девочке четырнадцать, что нельзя же так. Все эти слова лежали под рукой, давно обкатанные в ссорах, и каждое позволяло не вспоминать, как минуту назад он сам соврал дочери, что находится на работе.

— Я тоже не знал, где она, — произнёс он.

Лена отключилась.

Алексей открыл переписку с Никой. Выше последних сообщений — «ты купишь циркуль?», «нам к пятнице», «пап ну ответь», «не надо уже» — была фотография тетради, ссылка на кроссовки и короткое видео, которое он ни разу не посмотрел. Ника стояла посреди комнаты в огромном мужском пиджаке, поправляла телефон, отступала, снова подходила. Потом посмотрела прямо в камеру и спросила:

— Так слышно?

Алексей остановил запись.

Его ответы шли следом, один под другим: «Понятно», «Потом», «Ок». Под афишей школьного спектакля ещё держалось: «я тебе место оставлю».

Позвонила Лена.

— У Даши её нет...

— Когда была?

— В среду.

Сегодня была пятница. На другом конце что-то упало, Лена тихо выругалась.

— Она мне вчера написала: «Не жди». Я подумала, они там… Лёша, ты её слышал? Ты точно с ней разговаривал?

— Слышал.

— Что она сказала?

— Меня искала.

Он поднял голову.

У платформы стоял поезд. Алексей не слышал, как он подошёл: ближний вагон был освещён, дальше окна терялись за бетонной опорой навеса. Между двумя вагонами желтела открытая дверь; над ней косо висела эмалевая табличка.

— Лена, если Ника позвонит, отвечай. Даже если номер не определится.

— А ты где?

Он назвал станцию. Дважды. Во второй раз Лена переспросила так, словно первый ответ прошёл мимо неё.

— Я еду за ней, — сказал Алексей.

Телефон ещё что-то говорил, когда он убрал его в карман. На ступеньке лежал снег — не растаявший и не замёрзший, просто принесённый чьими-то подошвами. Алексей заметил маленький след с поперечной полосой на каблуке. Он сделал шаг и вошёл в вагон.

Внутри оказалось тише, чем в первую ночь. Колёса стучали, стекло в перегородке дребезжало, но эти звуки будто существовали отдельно от слуха. Слева сидела женщина с сумкой на животе. Дальше — парень в наушниках; на тёмном экране его телефона отражалась лампа. Мужчина с портфелем по-прежнему держал спину прямо. Алексей пошёл по проходу. У некоторых пассажиров он видел лица, у других успевал заметить только белый воротничок, родинку возле уха или ямку под нижней губой, прежде чем взгляд соскальзывал. Одна женщина держала на коленях вязание; спицы двигались, но между ними ничего не было.

— Ника? — позвал он негромко.

Никто не повернулся. У окна сидела пожилая женщина в расстёгнутом пальто. Под ним виднелся белый халат. К лацкану английской булавкой были приколоты маленькие часы без ремешка. Алексей остановился. Он помнил эти часы: когда ему брали кровь, далеко, в детстве, они качались перед самым лицом, и он следил за красной секундной стрелкой, чтобы не смотреть на иглу. Он запомнил это, как и помнил ту, всегда приветливую молодую медсестру местной городской поликлиники.

— Валентина Сергеевна?

Женщина подняла голову. Появились воспалённые веки, тонкие губы, жёсткий волосок из родинки на подбородке. Она посмотрела на него внимательно и недовольно.

— Рукав закатай. Я через свитер, что ли, буду?

Алексей невольно взялся за манжету. Женщина огляделась, и лицо её изменилось.

— Нет, — сказала она. — Это я не вам.

На мгновение за её плечом, в отражении тёмного окна, возник тесный кабинет: крашеная кушетка, кусок клеёнки, загнувшийся у края. Потом всё снова потемнело: никаких отражений, только чернота и снежное кружево.

— Вы меня помните? — спросил Алексей.

Она вглядывалась в него.

— Строевых мальчик?

— Да.

— Большой какой вырос уже.

Он хотел спросить, как отсюда выйти, но её взгляд уже ушёл. Валентина Сергеевна осторожно коснулась приколотых часов, словно проверяя, на месте ли они. Лицо снова перестало удерживаться целиком, начало выравниваться и расплываться, как на нечёткой фотографии. Алексей вспомнил разговор с Владимиром Степановичем. Но где Ника?

В проход выставился маленький ботинок.

— Вы кого ищете?

Мальчик сидел, спрятав руки в рукава. Лет девяти, может быть, меньше; в зимней одежде возраст определить трудно.

— Дочь.

— А меня не поищете?

Алексей уже открыл рот, чтобы сказать: «Подожди здесь». Мальчик смотрел снизу вверх. Его лицо было видно хорошо, но оно было слишком гладким — ни родинок, ни детского румянца. Просто детское, гладкое лицо, без чего-то, за что мог бы зацепиться взгляд.

— Как тебя зовут?

— Антон.

— Фамилия?

Мальчик потёр нос рукавом.

— Не помню.

Алексей опустился перед ним на корточки.

— Я должен сначала найти дочь. Не знаю, смогу ли тебе помочь.

Антон кивнул без удивления — слишком быстро, будто давно научился не задерживать взрослых после такого ответа.

— Я тебя увидел, — неуверенно сказал Алексей. — И я тебя запомню...

Сам он не знал, было ли в этих словах хоть что-нибудь полезное.

У дальней двери щёлкнул компостер. Кондуктор стоял вполоборота, рассматривая прямоугольный обрывок бумаги. Старая форменная куртка лоснилась на локтях, один погон держался на нитке. Лицо выглядело обыкновенным: мешки под глазами, красные прожилки у крыльев носа, щетина, пропущенная под подбородком. И всё-таки, стоило посмотреть чуть в сторону, как на этом лице проступало что-то странное, неестественное. Было ощущение, что если оставить это лицо без внимания, оно станет опасным. Как хищник, которого ты оставляешь за спиной, вне поля зрения. Алексей заставил себя не отводить взгляда и подошёл ближе. Кондуктор пробил бумажку ещё раз.

— Девочку не видели? Четырнадцать лет. Серая куртка, синяя шапка.

Кондуктор медленно перевёл на него взгляд. В чёрных глазах читались одновременно безразличие и проницательность.

— В тамбуре. Билет есть? Место какое?

Голос показался Алексею знакомым. Но он не мог вспомнить, чей это голос. Казалось, это очень давно знакомый человек, но кто — он никак не мог вспомнить.

— Можно пройти?

— Без билета? — Странное лицо нахмурило брови и потянуло ленту билетов из нагрудного кармана. — Вам два? Девочка с вами?

Алексей похолодел. Он посмотрел за спину контролёра, выдохнул и сказал:

— Один. Девочка сейчас выходит.

Контролёр причмокнул тонкими губами и оторвал один билет. Алексей заметил, что в бумажке уже были пробиты две дырки. Но контролёр всё равно поднёс её к компостеру отточенным движением, прицелился между отверстиями и издал щелчок.

— Вы здесь работаете? — спросил Алексей.

Тот посмотрел на свою сумку, потом на бумажку. Но ничего не сказал. Лишь протянул билет и сделал короткий шаг в сторону, освобождая проход.

Алексей взял билет, протиснулся и пошёл к концу вагона. Он потянул дверь тамбура и увидел Нику, которая стояла в темноте у дверей, прижав левую руку к груди. Шапка съехала на затылок, на коленях джинсов темнела грязь. Увидев его, она отступила.

— Стой там.

Он остановился.

— Никуля.

— Не подходи.

— Хорошо.

Она смотрела на него так пристально, что у него свело лицо от желания выглядеть собой.

— Я тебе звонил.

— Я знаю.

Он сделал полшага и снова остановился.

— Я думал, ты у Даши.

Ника издала нервный смешок и скривилась, прижав руку ближе к груди.

— Вы оба так думали.

5. Обратная сторона

Левая перчатка лежала на полу, с вывернутой наружу подкладкой.

— Что у тебя с рукой?

Алексей кивнул, сделал короткий шаг вперёд и протянул руку к Нике. Только теперь он заметил, что у него самого дрожат пальцы.

— Ты там сидел, — сказала она, переведя взгляд на дверь вагона. — Ты сидел здесь. Я вошла и подошла к тебе.

Она говорила быстро и сердито, не давая ему вставить слово.

— Я ещё подумала: специально не смотришь. Что опять будешь говорить, зачем приехала, почему без спроса. Тронула тебя за плечо…

Она замолчала.

— Что было?

— Куртка была. Плечо было. А потом я посмотрела на руку — и у меня ладонь лежала на спинке скамейки. На дереве. Ты понимаешь?

Алексей посмотрел сквозь стекло. Ближайшая скамейка была пуста, но в окне за ней отражалась его рабочая куртка, как будто он сидел на лавке у окна, как в тот раз. Он отвёл взгляд.

— Понимаю.

— Правда?

— Я тоже это видел. Только снаружи.

Ника закрыла лицо здоровой рукой, но сразу убрала её, словно даже на секунду боялась потерять его из виду.

— Потом двери закрылись. Я стучала. Люди ходили по платформе, совсем рядом. Женщина остановилась, посмотрела сюда. Я думала, она сейчас поможет. А она шапку поправила.

— В стекле?

Ника кивнула и как будто немного расслабилась. Внизу створок дверей за ней белел иней. Под потолком висела выцветшая схема пригородной линии. Некоторые станции Алексей помнил по старым названиям, названия других не мог прочитать: буквы были на месте, но не складывались.

— Ты зачем на Ольховку приехала? — спросил он.

— Тебя найти. Я знала, что ты здесь... Я помнила.

— Я бы сам…

Он осёкся.

— Что — сам?

— Ничего...

Она прижала больную руку крепче.

— Вчера я пришла домой от Даши. Мама ещё до смены спала. Я её разбудила, сказала, что никуда больше не пойду и спросила про тебя. Она так странно на меня посмотрела, будто я какую-то глупость сказала.

Ника помолчала.

— Я приезжал.

Он вспомнил, как стоял у двери, слушая холодильник; как писал Лене; как не стал звонить дочери: раз у подруги — значит, не хочет разговаривать. Удобное объяснение нашлось сразу.

— Сегодня мама спросила, когда я от Даши вернусь, — сказала Ника. — Я ей написала, что я дома. Она прислала палец.

Ника подняла большой палец здоровой руки.

— Вот такой.

Под полом что-то ударило. Лампа коротко погасла и загорелась снова.

Алексей оглядел тамбур: аварийная рукоятка под пломбой, кожух дверного привода, винты со сбитыми шлицами. Знакомые вещи. Он подошёл к наружной двери и просунул пальцы в стык. Створки не сдвинулись.

— Я пробовала, — сказала Ника.

— Вижу.

Он снял куртку и свернул её.

— Давай положим руку. Не трогать — просто чтобы не держать её на весу.

Она позволила подложить куртку под локоть. Под манжетой запеклась кровь; два пальца распухли и лежали неровно. Алексей не стал их выпрямлять. Расстегнул шарф и сделал петлю через её здоровое плечо. Ника наблюдала за ним.

— Я тебе не простила, — вдруг сказала она.

Алексей замер, всё ещё держа конец шарфа.

— За спектакль, не простила.

— Я понял.

— И за всё… остальное.

Он хотел сказать, что сейчас не время. Слова уже поднялись к горлу — знакомые, почти заботливые, — но он проглотил их.

— Не простила так не простила. Я понимаю тебя, честно.

Ника посмотрела на него с недоверием.

— Ты только не начинай теперь, какой ты плохой.

— Не буду.

Он присел возле дверного кожуха. Один из нижних винтов можно было повернуть ребром ключа. Алексей нащупал связку в брюках: домашний, от подъезда, от шкафа с инструментами и маленький плоский, назначение которого он давно забыл и всё собирался проверить. Взял самый широкий.

— Там люди, — сказала Ника.

— Где?

— За дверью. Я опять вижу.

В мутном стекле двигались светлые пятна. Алексей выпрямился. Несколько мгновений ему удавалось различать платформу: бетонный столб, жёлтую полосу, торец скамейки. Потом всё складывалось в отражение тамбура. Он заслонил стекло ладонью — платформа вернулась. По ней шла женщина в оранжевом жилете, толкая широкий скребок.

Ника достала телефон.

— Есть сеть.

На экране горела одна полоска.

— Маме набери.

— Я набирала.

— Ещё раз. Вспомни, как мама выглядит, как она обычно отвечает на звонок.

Она недоверчиво посмотрела на него, но нажала вызов и поднесла телефон к уху. Потом задумалась и включила громкую связь. Гудок оборвался на середине.

— Ника? — донеслось из телефона.

Дочь не ответила, только сильнее вжалась спиной в стену.

— Ника, ты слышишь меня? Я Даше позвонила. Где ты?

Алексей наклонился к телефону.

— Лена. Мы в поезде, на Ольховке, кажется. Ника повредила руку. Надо…

— Ника? — повторила Лена. — Ты с кем? Ты меня слышишь?

В трубке зашуршало.

— Ника, почему ты молчишь? Ты где?

Ника посмотрела на него. Алексей отстранился от телефона.

— Скажи сама.

— Мам.

— Господи! Ты где?

— В поезде.

— В каком?

— Не знаю.

— Посмотри в окно! Там станция есть? Что написано? Есть кто-то рядом?

Ника приблизилась к стеклу. На нижней кромке рукава осталась полоска растаявшего инея.

— Ольховка.

— Выходи! Слышишь? Выходи и иди к кассе, скажи, что потерялась. Я сейчас…

— Дверь не открывается.

Лена помолчала. За её спиной кто-то спросил про ключи; она резко ответила и вернулась к телефону:

— Ника, там есть кто-то из взрослых? С кем ты? Опиши, что происходит! Господи, я не понимаю...

Алексей опустился на колено и повернул винт. Тот пошёл. Он подхватил металлическую крышку снизу. Внутри был привод — настоящий, старый, с густой грязью вокруг шарнира. Таким он занимался много лет назад, когда новые механизмы ещё не вытеснили старые. На мгновение его охватило почти облегчение: здесь хотя бы было за что взяться. Он нашёл рычаг ручного отключения.

— Телефон держи возле себя, — сказал он Нике.

— Мам, папа дверь открывает.

В трубке стало тихо.

— Кто? — спросила Лена.

Алексей рванул рычаг. Внутри коротко стукнуло, давление ушло с протяжным выдохом.

— Папа, — повторила Ника. — Мама, ты чего?

— Дай… Дай ему трубку.

Алексей взял телефон.

— Лена.

Он слышал её дыхание.

— Я здесь.

— Алло?

— Выслушай. Просто выслушай, пожалуйста.

Она не перебивала, хотя от этого стало как будто сложнее говорить. Он сказал ей, где они, что у дочери сломаны пальцы, что с платформы их не видят, — старался произносить каждое слово отдельно, без спешки.

Когда он замолчал, Лена сказала:

— Ника, я ничего не разобрала. Там кто-то говорит?

Алексей посмотрел на дочь. Она стояла возле него, прижав к груди подвешенную руку; на одной щеке блестела слеза, другую она успела вытереть. Он отдал телефон Нике и снова взялся за дверь. Теперь створки поддались. Нелегко: Алексей упёрся плечом, потянул на себя край и сдвинул его ещё немного. В щель вошёл холодный воздух; запахло снегом, железной пылью и сигаретным дымом.

Ника всхлипнула.

Снаружи была платформа. Алексей отчётливо видел её: снег, истёртый подошвами, раздавленную картонную упаковку, синюю варежку на краю жёлтой полосы. До неё оставался один шаг. Но Алексей замер.

— Пап? Что происходит, пап?

Ника стояла сзади, прижав телефон к щеке. Алексей посмотрел вниз, затем медленно выставил руку наружу. До локтя он почувствовал холод; дальше — ничего: не онемение, не боль. Кисть была видна, но он не мог понять, где она находится. Краем взгляда он заметил что-то в отражении внутренней двери вагона. Повернув голову, он увидел, как на ближайшей скамейке внутри вагона появились его пальцы и часть руки — как будто кто-то вне поля зрения внутри вагона тоже выставил руку и пошевелил пальцами — так же, как он. Алексей втянул руку. Пальцы внутри вагона тоже исчезли.

Он попробовал ещё раз. На этот раз удалось коснуться чего-то: ладонь почувствовала тёплую деревянную поверхность, немного шершавую. Алексей подался вперёд всем телом и сделал шаг на перрон. Взгляд немного поплыл, и он понял, что снова стоит в проходе вагона, между двумя скамейками.

Алексей протёр лицо и обернулся в сторону тамбура. Его взгляд наткнулся на вытянутое лицо дочери, с той стороны стекла, с ужасом смотрящей на него. Он вернулся к тамбуру и открыл дверь.

— Дай руку, — сказала Ника, дрогнувшим голосом.

— Ника…

— Дай, — сказала она уже увереннее.

Она крепко ухватила его за запястье здоровой рукой и подошла к порогу. Телефон, зажатый плечом, говорил голосом матери:

— Там женщина должна быть, в оранжевом жилете. Мы позвонили на станцию! Видишь её?

Ника шагнула на ступеньку. Её ботинок уже коснулся платформы, но сама она всё ещё оставалась в дверном проёме; Алексей видел снег, прилипший к подошве.

— Ещё, — сказала она.

Он пошёл следом.

Кисть дочери сжалась на его запястье, и вдруг он перестал чувствовать её большой палец. На секунду между его кожей и Никиным рукавом возник пустой промежуток.

— Стой.

Ника дёрнула сильнее.

— Пап, давай!

За её спиной платформа начала терять очертания.

— Пожалуйста!

Снаружи кто-то кричал. Женщина в жилете шла вдоль состава, заглядывая в окна.

— Девочка! Ника!

Дочь вскинула голову, и её пальцы немного разжались. Впервые здесь её позвал человек, который мог подойти снаружи. Алексей увидел, как изменилось её лицо. Она всё ещё боялась и плакала, но теперь слушала не только его.

— Тебе надо выйти, Ника, — сказал Алексей.

— Папа! Вместе! — Она посмотрела на него, но взгляд как будто не мог ухватить детали и блуждал.

Он покачал головой.

— Никуля, послушай меня. Услышь. Снаружи тебя ищут!

— Я тебя тоже искала!

— Знаю.

— Ты не можешь опять пропасть!

У него перехватило горло. Он отвернулся к дверному приводу и надавил на створку, хотя она и без того стояла открытой.

— Я не хочу, — сказал он.

Ника молчала.

— Очень не хочу.

Она заплакала громче, сердито, как плачут от боли, которую невозможно ни вытерпеть, ни прекратить. В телефоне Лена что-то продолжала говорить, всё более громко и истерично, называя Нику по имени.

— Я здесь, мама! — сказала она.

И впервые за всё это время ответила не ему: её пальцы разжались, и рука Алексея выскользнула. Теперь он уже не чувствовал холода, только тепло вагона.

6. Снаружи

Женщина в оранжевом жилете остановилась у самой двери.

— Вот же она! Господи, ты чего стоишь? Выходи!

Она смотрела прямо на Нику, подошла ближе и схватила девочку за плечи. Алексей попытался запомнить её лицо: широкое, красное от холода; на левой брови таяла снежинка, под шапкой выбилась седая прядь.

— У неё рука, — сказал он.

Женщина не услышала.

— Скажи про руку, Ника.

Ника всхлипнула и послушно повторила:

— У меня рука.

— Вижу. За локоть дам. Другую давай.

Алексей встал сбоку от двери. Дочь смотрела на него растерянно, словно пыталась найти его глаза или лицо, но не могла за них зацепиться.

— А если я потом…

Он ждал.

— Если я забуду?

Вот чего он боялся больше всего: остаться здесь и знать, что за окном скоро не будет даже человека, который мог бы назвать его. Он хотел попросить её записать фамилию, день рождения, шрам на брови; хотел велеть приходить, хотя бы иногда. Старик же приходил, искал. Значит, и она могла бы. Алексей посмотрел на перевязанный шарфом локоть.

— Не забудь, Ника, постарайся, — сказал он, хотя сам не понимал, как это может помочь.

Ника закивала.

— Папа, я вернусь, ты же будешь здесь, да?

— Я здесь, — сказал Алексей. Сам не знал, обещает ли это ей или просто отвечает.

Ника хотела что-то сказать, но телефон в её руке заговорил нервным голосом матери, и она отвлеклась.

— Мам, я тут! Ты слышишь? — спросила Ника в телефон.

Женщина снаружи повела Нику от состава к свету станционного вокзала. Алексей уже не слышал, что говорила Лена по телефону и что отвечала Ника.

Они отходили всё дальше от состава, расплываясь в снежной вьюге.

Платформа не исчезла сразу. Просто в какой-то момент за порогом снова оказался тамбур — такой же, как этот, с полоской инея под створками. Ни снега, ни женщины, ни дочери. Он протянул руку. Пальцы коснулись стекла. Потом Алексей поднял с пола куртку и встряхнул её. Никина перчатка лежала возле стены; он сунул её в карман.

В вагоне всё оставалось по-прежнему: кондуктор пробивал бумажку, женщина придерживала сумку, где-то негромко кашляли. Алексей дошёл до свободной скамейки. На соседней сидел мальчик Антон. Он повернулся и спросил:

— Вы нашли?

Алексей немного помедлил и растерянно огляделся. Рукой он нащупал в кармане перчатку.

— Нашёл, Антон. — Он вздохнул и сел на свободное место.

Эпилог

В приёмном покое Лена обняла Нику, потом отшатнулась от её крика.

— Прости. Господи, прости.

Она села рядом на кушетку, не снимая пальто. На воротнике висела больничная бахила: когда Лена натягивала вторую, первая зацепилась за одежду. Ника почему-то не могла перестать на неё смотреть. Поднимая вещи с пола, врач нашёл отцовский шарф. Лена взяла его обеими руками и провела большим пальцем по катышкам у края.

— Это…

— Папин, — сказала Ника и потянула шарф к себе, прижав его, будто боялась, что его отнимут.

В полиции записали имя Алексея и место работы. Но в базе таких данных не нашли. Лена пыталась всё объяснить, но путалась, не могла вспомнить ни год рождения бывшего мужа, ни дату свадьбы, ни особых примет. Лейтенант выслушал всю историю и записал в протокол, но потом со скучающим видом отправил папку в нижний ящик стола, пообещав, что разберутся и свяжутся.

С фотографий Алексей исчез не сразу. Сначала расплылось лицо, потом исчезли сообщения с его номера. Разговор о спектакле Ника помнила целиком — как он написал «Буду», как она оставила место у прохода, как во время поклона всё ещё смотрела туда, — но пустой стул помнила яснее его лица.

Однажды ночью Лена нашла её на кухне. Ника снова и снова включала старую запись: шум воды, звякнувшая посуда, скомканный, с помехами голос отца в какой-то из старых семейных видеозаписей.

— Я перестаю помнить, — сказала она.

— Я тоже, — ответила Лена.

Они замолчали и слушали гул холодильника.

— Он остался там.

Лена опустила глаза.

— Расскажи ещё раз.

— Я уже рассказывала.

— Я знаю.

— И ты опять забудешь.

— Может быть.

Лена слушала, не перебивая. Иногда её лицо хмурилось, будто пытаясь что-то вспомнить.

К концу января средний палец у Ники всё ещё плохо сгибался. Лена не всегда могла отпроситься с работы, но теперь записывала на бумажке, во сколько дочь вернётся, звонила чуть ли не каждый час и спрашивала, где она.

После травмпункта Ника ждала электричку на заснеженной платформе. Она пыталась согнуть больной палец, помогая ему другой рукой. Когда подняла глаза, перед ней стоял поезд: открытая дверь, косая табличка, жёлтый свет.

В окне сидел отец. Лицо вернулось так быстро, что стало больно: шрам, тяжёлые веки, складка возле рта.

Ника поднялась, но не подошла. Телефон завибрировал. Мама.

— Ника? — как будто с сомнением спросила Лена. — Ты уже едешь?

— Нет.

— Что врач сказал?

Ника посмотрела на открытую дверь. До неё было совсем недалеко.

— Мне страшно.

Лена помолчала.

— Ты на платформе?

— Да.

— Отойди от края. Ещё немножко. Скамейка рядом есть?

— Есть.

— Сядь. Я здесь, дочка.

Ника села. Электричка издала короткий сигнал и двинулась по путям. Вагон прошёл мимо. Ника повернула голову ему вслед. Шрам на брови. Тяжёлые веки. Кажется, она уже где-то видела этого мужчину.