Пустое зеркало

Глава 1

Наконец. Должно получиться вот прямо сейчас!

Жена отправлена к маме, дети разъехались в институты с универами. Ненужные элементы убраны. Федор Петрович Разнопопов остался один в огромной квартире, обустроенной сделать его абсолютно счастливым.

Умная жилплощадь эксклюзивного дизайна голосом включает свет, варит кофе и чуть ли не пляшет и танцует. Под ногами шныряют роботы пылесосы, воздух очищается и увлажняется, вода фильтруется. А сам Федор Петрович ловко кушает мраморный стейк с вестлетерен, заливает в себя три эспрессо колумбия богота и закуривает кубинскую каибу лимитада. В коктейльном дыму с нотками орехов и шкур, кожа на затылке Федора Петровича разглаживается, глаза щурятся, губы охватывают толстую сигару и жадно тянут дым. Чуть с усилием ровный поток кубинского дыма наполняет рот.

— Каибически! — как всегда восторженно, но и снисходительно, и даже небрежно, говорит Федор Петрович хрустальной люстре с золотыми лапами и пускает плотную струю дыма в потолок.

И плавно, но верно он решается на проверку — действительно ли он счастлив?

Бабушкино зеркало в его кабинете сейчас закрыто зеленым бархатом. Чтобы скрыть что?

***

— Федруша, глянь в зеркало, у тебя на носу прыщик, — говорила бабушка.

Он бежит в зал, обегает круглый стол в центре и встает напротив зеркала. Резная рама в темном лаке, мутное стекло. И отражение смотрит на него, как через аквариум. Худой пацаненок, обросший и загорелый, яркое деревенское солнце не дает и шанса для прыщиков, выжигает огнем любую напасть.

— Нету прыщика-то, баб! Опять шутишь!

А бабушка уже стоит за ним, тяжелые руки на плечах. А в отражении нет ее.

Чудеса!

Нет ни морщинистого беззубого лица, ни мозолистых рук в синих корнях вен. Кусок застиранного сарафана, рабочего не в люди, над его плечами и всё.

— А ты где, баба?

— Федруша, зеркало это не простое. Оно только счастливых людей показывает, — говорит бабушка. — Я уже старенькая, и нет такого счастья, болят руки, колени ноют и ты еще грядку с луком не пропалол и огурцы не полил. Какое тут счастье?

— Баб, да я щас мигом!

Федрушка срывается полоть и поливать. Июльское солнце плавит землю в тончайшую пыль, над луком носят медовый дух пчелы, а огуречный грядки в навозных брустверах ох как высоко и далеко от колонки с водой. С двумя ведрами к колонке бегом, а с полными — мелкими шажками, приноравливаясь к раскачке, чтобы не расплескать.

Уже вечером, когда огурцы в воде и лук в голой земле, Федрушка с бабой весело перемигиваются с зеркалом. Отражение бабушки едва-едва видимо, но есть. Вот если он завтра поможет ей в коровнике, да и у курей почистить пора — тогда счастья будет точно больше.

***

Федор Петрович стоит чуть в стороне от бабушкиного зеркала, стягивает с него бархатную накидку. Тянет руку над зеркалом. Часы «Вашерон Константин», более тыщи деталей, шестнадцать усложнений, медленно плывут в воздухе. Детальки под кварцевым стеклом, иные меньше мушиной какашки, кружатся и дергаются в завораживающем ритме измерения времени и утверждения своей стоимости.

Одни часы. Без довольной руки Федора Петровича.

Он пыхает сигарой и делает шаг, вставая перед зеркалом.

Костюм, белая рубашка, галстук и часы. Без своего, как бы счастливого, хозяина.

Всё не то, значит.

***

Бабушка постелила на веранде, чтобы спалось не в жаре. Они лежат вдвоем и она рассказывает ему обо всем:

как вернулся дедушка с войны,

как с ним познакомились,

как пошли дети, двое из них умерло,

как живется в деревне зимой,

как катались на санях…

И разморенный теплом, размеренным говором, почти уснувший Федруша громко пукает. Пугается пука и что баба заругает, а бабушка — ничего, ничего, пукай! И они смеются. Федя засыпает еще толком не отсмеявшись.

***

Федор Петрович расслабляет живот и он свисает фартуком над крокодиловым ремнем от Стефано Ричи. К аромату каибы примешивается дух того вечера с запахом верандных досок, прохлады, политой земли, жары, разогретой кожи и счастливого пука.

В зеркале мелькает и пропадает улыбающееся лицо Федора Петровича.

***

— Ты слышал, Разнопопыч уволился?

— Это который зам муниципального?

— Точно, человек — «за деньги можно всё, а за большие — вообще всё». Представь, сдался сам, вернул в бюджет астрономию какую-то налом и в деревню сослался.

— Бред какой-то. Скорее копали под него вот и откупился. Жить-то хочется.

— Может и так. Может и так. Еще он и зеркало какое-то в мэрию принес, бегал с ним, требовал, чтобы в него смотрелись. А там фокус какой-то — людей не видно совсем.