Пусть кошмар уйдёт

Их Дом

Они всегда сидели друг напротив друга. Одни-одинёшеньки за невообразимо длинным столом.

Брат и сестра. Никогда не ели, а просто смотрели друг на друга. Глаза пустые, как у мертвецов.

Казалось, они могли просидеть так целую вечность, если бы девушка не нарушила тишину:

— Ещё пудинга?

Но тарелки их были пусты.

— Нет, дорогая, я сыт, — ответил белёсый юноша.

Они будто разыгрывали сценку.

Такие разные! Девушка явно горячих кровей, с чёрными волосами и яркими, почти срастающимися у переносицы бровями. Сияющие мрачные глаза и лёгкий пушок под немаленьким, но таким славным носиком. Детская припухлость её черт была умилительна. Благородная бледность кожи изумительно оттеняла густые волосы… Контраст этот был уникален и привлекателен. Кричаще алые губы будто кровоточили, и были, пожалуй, самым прекрасным элементом юного лица.

Брат — полное отсутствие растительности на лице, белые волосы. Этот удивительный, магический, лазурный свет волн дикого океана, когда на них падают первые лучи утреннего солнца — его глаза. Тонкие, хрупкие, андрогинные черты, отсутствие бровей и ресниц. Он бы если не мил, то крайне невинен на вид.

Высокий и худой. Сестра же — полновата и миниатюрна. Он мог говорить громко и истерично — голос девушки был самым нежным и спокойным на свете. Он был неуклюжим, слегка даже дёрганым — сестра же его была размеренна и аккуратна, временами даже слишком. Тем не менее, каждый, кто видел их вместе, сразу понимал, что они родственники, при чём близкие.

Их что-то крепко связывало — горе ли, счастье ли, кровные узы ли… навеки.

В комнате пахло стариной. Интерьер был дорогой, но вид его вызывал лишь неприятную дрожь: громадный деревянный стол, пыльные лампады, искусственные растения. Портреты давно умерших, несчастных людей — здесь бы покойников отпевать, а не трапезничать. В зале явно ощущалось присутствие смерти, от страха не каждый вошедший признался бы себе в этом.

Однако страх далеко не единственное и даже не первое чувство, которое испытал бы гость неуютной обеденной — эта комната пробуждала ещё и сильную грусть. Ужасную, непреодолимую. Как войти в кабинет давно умершего отца, как найти платье погибшей возлюбленной, как откопать давний подарок пропавшего без вести друга.

Неужели тому виной были лишь уродливые выцветшие цветы? Унылые старые картины? Древний лаковый стол или скрипучие стулья? А может, дело было в оранжеватом тусклом освещении?

Или в двух крайне бледных, молчаливых лицах?

Наконец, раздался звонкий звук приближающихся шагов. В зал ворвался, если не сказать влетел, румяный, широко улыбающийся юноша. Он ловко делал вид, что не замечает отвратительной атмосферы; а может и правда не замечал, настолько был толстокож и весел.

— О-о-о, боже! Наконец-то! — а затем ещё громче: — Наконец-то!

Толстокожий гость громко хлопнул в ладоши:

— Я вас было потерял! Признаюсь, потерял!

Он, хихикнув, достал бутыль вина откуда-то из штанов и щедро наполнил свой бокал, залив белоснежную шёлковую скатерть:

— Возможно, мне не стоило пить?! Но с вами так скучно! Простите… б… — чуть икнув, — б-о-о-же, но, правда, так скучно. Ну, где хотя бы еда?

Он, поджав губы, игриво осмотрел хозяев.

— Опять нет? Вы же видите, я толстенький, мне надо много еды. А не кормите совсем.

Он расхохотался.

Одинокий смех эхом разлетелся по гигантской обеденной. Даже румяному толстячку стало не по себе.

Почувствовав это, Эсмеральда, черноволосая красавица, всё же мягко улыбнулась гостю.

Это мигом воодушевило его. И весельчак продолжил:

— Вот я одного не пойму, — икнув, — вот я использую пудру. Да, я мужчина, и я делаю это. Я укладываю волосы гелем. И, господи прости, иногда подкрашиваю брови, ресницы. Мажу губы бальзамом. А вот ваш братец? М, Кай?

Кай же ничего не ответил, выглядел при этом крайне жутко; ведь ещё сильнее побледнел.

Толстячок, однако, не унимался:

— Ну, Кай, подкрасил бы ты хоть ресницы? При такой-то сестре? — щедро отхлебнув вина. — Или я не прав?

Эсмеральда улыбнулась чуть шире. Глаза её пылали.

— Да я просто чертовски пьян, — гость допил вино. — Просто с вами чертовски скучно.

Как ответственный хозяин Кай вызвался проводить шатающегося гостя до комнаты.

Они шли по длинному коридору, которому, казалось, не было конца. Одна стена, выходящая в сад, представляла собой огромные панорамные окна: высоченные и царственные. Через их стёкла просачивался, играя бликами, синий магический ночной свет. Такой волшебный, но такой неуютный. Он озарял их путь.

Гость всё болтал без умолку:

— Да, я хотел чего-то необычного. Да, я хотел чего-то новенького и, так сказать, с душком старины. Я специально тогда мужика в лесу спросил… э-э-э… мужика, который пас овец, я спросил — где остановиться, брат? Только не отель, я сказал, не гостиную, мне что-нибудь в духе, в духе, в настоящем древнем этой ж-у-у-у-ткой дереву-ш-ш-ш-кии… Э-х-х, он мне и сразу и выдал. Т-а-а-к жутко улыбнулся тогда. Но уж не жутче, чем у вас тут! Ха-ха! Ты не обижайся только, братец? Так я сразу и подумал, что это всё, постановка, иль вроде того? Что вы будто бы сценку разыгрываете? И домище этот? Ну не замок ли? А если не постанова, то что же это тогда? А-а-а? А-ха-ха-ха. Страшно тогда и подумать… Не съедите ль вы меня? А-ха-ха-х… братец…

Они остановились у комнаты гостя. Кай так и не изменил своего лица.

— Кай, ну скажи мне хоть что-нибудь, ну, Кай?

— Уходи.

Толстячок грустно опустил глаза:

— Я тебе совсем не нравлюсь, да, Кай? А твоя сестрица подружелюбнее будет. Такая ласковая девушка. Как же вы с ней не похожи… Но ты мне тоже нравишься, Кай. Вы мне оба нравитесь. Мне почему-то вас до ужаса жалко, Кай.

— Уходи, — Кай скривился, будто в судороге.

Хихикнув, гость ушёл в свою комнату, надеясь сладко уснуть.

Не стукнуло ещё и двух часов ночи, как раздался его первый вопль. Истеричный, с надрывом. Он начал кричать раньше, чем следовало; ведь хозяева ещё даже не начали своего представления.

Эсмеральда лишь только вступила в мистический лунный коридор; а гость уже валялся в судорогах на полу, размазывая по мрамору пот и слюни. Несчастного так напугали и изумили одни только звуки, одни только предвестники истинного появления хозяев дома.

Эсмеральда, прогнившая и ветхая, склонилась над несчастным; обдавая его тошнотоврно-сладковатым зловонием смерти. Подняв взор, некогда ещё румяный юноша увидел молочные полузакатившиеся глаза и приоткрытую челюсть с синим, разлагающимся языком; после этого он бросился бежать.

Падая и плача, он наткнулся на Кая. Казалось бы, нормального. Кай стоял перед гостем, как и прежде, со своим спокойным, восковым лицом — ни тени ухмылки, ни тени раскаяния. Тогда испуганный юноша хотел было вцепиться в плечи хозяина дома, хотел было взмолиться о помощи; но состояние тела Кая тут же изумило его.

Плечи такие мягкие, влажные, как болотистая тина… Пальцы вмиг провалились, погрузились в них, соприкоснулись с костями… Гость было уже вновь начал вопить, но его ждало нечто более пугающее: пальцы, погрузившиеся в гнилую плоть Кая, вдруг наткнулись и на нечто живущее в нём, движущееся. Гладкое, суетливое, очень быстрое.

Жуки.

Несчастный отступил от Кая, нервно отряхивая мокрые пальцы. Рот Кая теперь уже был широко разинут, так, что кожа у бледных губ едва не надрывалась; светло-голубые глаза закатились в мучительном надрыве; а из раскрывшегося, словно разрезанного живота лезли волны жуков, чёрных, блестящих и крупных. Поток жуков этих усиливался, казалось, с каждым мгновением. Они струились уже и изо рта Кая, и из ушей, даже из ноздрей. Один жучок помельче силился отодвинуть чёрными лапками глазное яблоко, но у него всё никак не получалось прорваться наружу из прогнившего тела.

Гость же, пребывая уже на грани безумия, начал хихикать сквозь слёзы и истерику. И тогда, не щадя бедного юношу, Эсмеральда быстро обхватила его тонкими, лишь на вид хрупкими руками покойницы. Своеобразно обнимая гостя со спины, Эсмеральда, как могла мутными глазами, подозвала Кая и тот, слегка, впрочем, помедлив, прижался к юноше спереди — так они сдерживали трепыхающегося посетителя минут десять, пока тот не был окончательно обглодан лишь на вид безобидными насекомыми.

***

— Ещё чаю?

— Нет, дорогая.

Они вновь сидели одни в огромной обеденной. И вновь их тарелки были пусты. В фарфоровых чашках, однако, был горячий чай.

Эсмеральда чуть смочила губы в ароматной жидкости, затем изящным жестом поставила чашку на блюдце.

Она внимательно наблюдала за братом.

— Кай, дорогой, ты в порядке? — наконец, вымолвила девушка.

Кожа над глазами Кая трогательно напряглась, он грустно сдвинул белёсые брови.

— Иногда мне жаль, что мы не можем иначе.

Эсмеральда мягко улыбнулась. И, поймав потерянный взгляд брата, пояснила:

— Клопы, клещи, комары не переживают ведь, что не могут иначе. Возможно, сравнение с насекомыми не слишком приятно, но суть не в их мерзком воплощении, а в том, дорогой Кай, что существу нет смысла стыдиться своей природы. У нас никогда не было выбора, — на последних словах Эсмеральда уже не улыбалась.

Кай не отводил проницательных глаз с лица сестры, которую так уважал. Лицо его уже не было восковым, казалось, юношу что-то терзало.

— Но, Эсмеральда, — он слегка замялся, — что, если мы просто перестанем?

Тут Кай, наверное, бы покраснел, если бы мог.

Эсмеральда тоже слегка смутилась, но ненадолго. Свет её черных глаз по-прежнему был снисходителен:

— Мы не умрём, Кай. Просто будем страдать, даже больше, чем сейчас. Хоть это и сложно представить.

Девушка прерывисто выдохнула:

— Ох, Кай, если бы мы только могли умереть…

Брат быстро подошёл к сестре и крепко её обнял.

Алан

— Этот место забыто Богом и Сатаной, — выругался Алан, споткнувшись об неудобный порог.

Его лицо сморщилось от лёгкой, но раздражающей боли — не упав, он всё же сильно ударился коленом. Прекрасное лицо его чуть покраснело, а взлохмаченные волосы прилипли к потному лбу, прикрывая глаза.

С истеричной усмешкой Алан убрал пушистые пряди. Этот обычный жест в его исполнении был преисполнен элегантности, даже женственности.

Выдохнув, со второго раза он смело и уверенно зашёл в заведение.

Владелец бара встретил Алана суровым взглядом. Хозяин пивнушки был трудолюбивый, сильный и так много переживший человек. Его отёкшее лицо и мешки под глазами отражали боль от потери самых близких, высвечивали бесконечное число бессонных ночей.

Вскоре он уже ворковал вокруг обаятельного светловолосого посетителя:

— Ещё тёмного, малыш?

После таких слов в адрес Алана даже бармен не смог сдержаться и удивлённо взглянул на владельца.

Алан же лишь пододвинул стакан, не прекращая лучезарно улыбаться.

— Благодарю, — затем, отхлебнув, поспешил добавить, — как же атмосферно тут у вас, а.

И был совершенно искренен.

— Много где уже успел побывать? — владелец не смог сдержать ответной улыбки.

Алан сделал ещё один большой глоток пива:

— Только на природе. Уже скоро три недели, как скитаюсь. И вот, когда на заднице ни одного живого места от укосов насекомых не осталось, решил, что пора бы мне в цивилизацию. К людям, так сказать.

Хозяин заведения тихо рассмеялся, зажмурившись, как ребёнок. Он словно стеснялся своего смеха и хорошего настроения.

— Кстати, не подскажете местечко какое? Дом для постояльцев или, может, знаете людей, кто бы мог принять за небольшую плату? — светлые глаза Алана, как всегда, заигрывали с собеседником тёплой, мягкой иронией.

— Нет, малыш, в этом я тебе не помощник. Тут с этим непросто. Насоветую сейчас… Края тут хоть и редкие на красоту-то, но опасные. Опасные, ох, это мягко говоря, — на этих словах руки владельца задрожали чуть сильнее обычного.

— Ну что ты его пугаешь! — тут уже и бармен ввязался в разговор, очевидно заинтересованный новой яркой персоной.

— Нет так нет, — Алан залпом допил стакан и громко поставил его на липкую столешницу.

Отодвинувшись от барной стойки, лениво осмотрел бар. Взгляд его, слегка мутный, плавно скользил по мебели и лицам — крепкое пиво давало о себе знать.

Завидев себя в отражении грязного, заляпанного зеркала паба, Алан не смог сдержать самодовольной ухмылки. Ведь из зеркала светилось редкой красоты лицо, из зеркала заигрывал симпатичный, такой славный молодой мужчина.

— Я подскажу.

Чуть подвыпивший Алан заторможенно обернулся на хриплый голос.

Позади него стояла милая пожилая дама, на первый взгляд вид её не вызывал опасения, напротив — успокаивал. Что может быть безопаснее худенькой старушки? Тонкой рукой она осторожно опиралась на стул, другой — протягивалась к барной стойке. Алан поспешно отодвинулся, позволяя женщине подойти ближе.

От неё странно пахло, будто из театральной гримёрки — старыми, запылившимися тканями, несвежей пудрой, красками и воском. Алан внимательно рассматривал её одежду, укладку и черты лица, пока дама выбирала напиток.

Заказав себе пива, она вновь посмотрела на него — глаза в глаза. Их лица находились так близко, что носы почти соприкасались.

Тут Алану стало не по себе.

Не из-за слишком близкого контакта с незнакомым человеком, а по иной причине, которую он сам затруднялся отметить.

Глаза дамы были словно за пеленой — вероятно, какая-то старческая болезнь. Очень бледная. Вся в чёрном, подчёркнуто элегантная, как с похорон. И в таком неподходящем месте.

— Не смущайтесь, — она благородно улыбнулась, как это умеют богатые пожилые женщины.

— Я Алан.

Дама замерла, как в трансе, бордовые губы её чуть подрагивали.

— Неважно, кто я, — и, осушив немаленький стакан в два глотка, она дополнила: — важно, что я могу тебе предложить.

Алан же только сейчас заметил, что бар был совершенно пуст. Ни владельца, ни юнца-бармена, ни шумной группки выпивших друзей в углу. Ему вдруг стало дурно от выпитого, голова закружилась; стало неловко за своё состояние.

— Можете подсказать, где пожить? — Алану всё же удалось изобразить свою фирменную широкую улыбку.

— Да, я знаю. Если ты любишь необычные места, красивые дома, — тихо сказала дама, почти шёпотом, поправляя тёмно-вишнёвые волосы с проблесками седины.

Она явно флиртовала.

Но Алану было совершенно негде жить, и он, ловко увернувшись от женских чар, прямолинейно высказался:

— Красивые — некрасивые, не столь важно. Я сразу заплатить не смогу, вот в чём беда. Через неделю только. Если так можно, то я готов хоть в поместье Графа Дракулы заселиться. Честное слово.

Дама в чёрном тихо рассмеялась.

***

Сквозь чёрные ветви, сквозь мокрые листья; получая сильные, хлёсткие удары по лицу и плечам; быстро, торопясь, в суете; спотыкаясь и ругаясь на жизнь и Бога.

Алану этот маршрут напомнил юношеские пьянки, когда теряешься в лесу и уверенно бежишь домой, рискуя жизнью. И лишь эти мысли, эти воспоминания воодушевляли несчастного, пока он старался поспеть за таинственной незнакомкой.

Пожилая дама в элегантном чёрном одеянии передвигалась с удивительной скоростью и ловкостью — как дикая кошка перепрыгивала через канавы и лужи, совершенно не скользила по влажной траве и искусно избегала ударов коварных ночных веток.

Алан периодически терял её из виду, что очень пугало его, ведь из глубокой лесной чащи сам он вряд ли бы нашёл выход. Однажды споткнувшись, он почти запаниковал, но тут же заметил спасительный вихрь её красных волос чуть вдалеке — и побежал за ним, как за факелом.

Они долго пробирались в этой враждебной, сырой, дикой тьме по глухому лесу. И когда Алан стал уже размышлять о том, а не безумна ли добродушная старушка, перед ним восстал величественный замок-дом.

Алан невольно поморщился — здание производило ужасное впечатление. Уставший, напуганный и злой, он тяжело дышал. Из мокрого рта шёл едва заметный пар, волосы облепили осунувшееся лицо, грудь быстро вздымалась.

Как человек сильный, он поддался раздражению и злости, забыв про страх. Когда он оказался внутри неуютного здания, то лишь сердито скинул с себя мокрую куртку — прямо на бархатный диван, — и вызывающе взглянул на Хозяев.

И, конечно, сразу растерялся. Захотелось поднять одежду и извиниться. Перед ними стояли воспитанные, аккуратные, сдержанные люди. С идеально ровными спинами — как куклы. Аристократы.

Он посмотрел на пожилую леди, но вид её отнюдь не успокоил Алана. Виной тому их долгий маршрут или неприятное освещение, но сейчас она совершенно очевидно выглядела безумной — нездоровое сияние покрытых пеленой глаз, красные пряди, жалко облепляющие дрожащую маленькую голову, нервно поджатые губы. Тёмная помада была размазана по впалым щекам, лбу и даже носу.

Алан сам не заметил, как протянул женщине свой насквозь мокрый, ледяной платок, неловко улыбаясь.

— Здравствуйте, я Алан, — выдавил он чуть погодя, повернувшись к Эсмеральде и Каю.

Горячий, нервный и потный — от него даже ощущался жар, — Алан буквально оживил похоронную столовую, в которой до его прихода было так чертовски неуютно. Эсмеральда, Кай и худая леди слегка даже возмутились столь внезапному и наглому посягательству на привычный им гробовой покой, но вскоре покорно размякли от чар харизматичного блондина.

Чёрные глаза Эсмеральды сияли особенно жадным блеском, когда она, совершенно не стесняясь, следила за каждым движением гостя. Кай был слегка удивлён и растерян, наблюдая за сестрой. Раньше он её такой не видел.

Алана же сперва смутил странный привкус еды, но вскоре он совершенно расслабился. Лениво развалился на раритетном скрипучем стуле и весело оглядывал новых знакомых.

Несмотря на то, что блюда были словно восковые, а скатерть сильно запылилась, Алан чувствовал себя комфортно. Он даже был воодушевлён. Вёл себя, как слегка подпитый, приятный человек — оригинально, уместно шутил, задавал интересные вопросы и делал много искренних комплиментов.

В первые полчаса застолья Алан не сводил глаз со знойной Эсмеральды, но вскоре попытался переключиться на Кая — не вышло. Безбровый, тихий и сегодня как-то по особенному робкий, Кай ни разу даже взглянул на гостя. Могло показаться, что юноша недоволен новым постояльцем или что сильно смущён, но в действительности Кай был глубоко расстроен. Об этом говорили морщинки напряжения между светлыми, едва заметными бровями. И поджатые бледные губы, и его бегающий, влажный взгляд.

Красноволосая дама, как выяснилось, её зовут Эмеран — и она строго запретила сокращать её имя — явно была довольна тем, что проводит вечер в такой компании. Ей быстро удалось сбросить след помешательства со своего облика, она вновь игриво посматривала на Алана, который ей во внуки годился; и даже время от времени гладила его мускулистую руку. Дождь усилил странных запах её тела, но она не знала об этом, поэтому без конца весело смеялась и рассказывала одну историю за одной. Эмеран мало общалась с Эсмеральдой, а Кая и вовсе не замечала, центром её внимания был — Алан.

Маленькие реснички её нервно трепетали, рот приоткрывался, когда она смотрела на него.

Наконец, она сказала:

— Вот, Алан, я вынуждена оставить Вас.

Эсмеральда и Кай, очевидно, прощания не заслуживали.

Подрагивая своим тонким, хрупким телом, леди неловко поднялась. Она постаралась поправить свои пряди — волосы так и остались прилипшими к лицу. И тут, словно впервые вспомнив про макияж, Эмеран начала искать помаду. Искала долго и нервно. А в итоге попросту истерично отбежала от стола.

Её догнал Алан.

— Постойте, что-то не так? — он тепло улыбался, почти смеясь.

Осторожно коснулся костлявого плеча, мягко заглядывая в мутные глаза.

Эмеран так и замерла. Никогда она ещё не была так похожа на восковую фигуру. За доли секунды женщина, казалось, постарела лет на десять. Щёки её будто ещё сильнее впали, взгляд стал совсем потерянным, губы превратились в едва заметную дёргающуюся ниточку.

— Ох, Алан, просто дайте мне уйти! — завопив, женщина унеслась в приоткрытые двери во мрак ночи, в дождь и холод.

Последнее, что видел Алан — вихрь её кровавых волос и бледные тощие кисти, мелькающие во тьме.

Кай вызвался проводить гостя до комнаты.

Они шли по длинному коридору, которому, казалось, не было конца. Через стёкла просачивался, играя бликами, синий магический ночной свет. Такой волшебный, но такой неуютный. Он озарял их путь.

Кай указал на дверь спальни.

— Спасибо, — сказал Алан, замешкавшись, — по поводу оплаты завтра обсудим?

Кай пронзительно посмотрел на нового знакомого. Взгляд хозяина дома был невероятен — сияющий, глубокий, грустный. Грудь его вздрагивала, плечи были устало опущены. Он был похож на покинутого ребёнка. И не мог не вызвать сопереживания. Алан еле сдержался, чтобы не обнять его.

— Оплата… оплата… — дыхание Кая прерывалось, — да, завтра.

Он впервые улыбнулся Алану. Невинной детской улыбкой. И сразу же ушёл.

Алан же дёрнулся, стремясь догнать; ему показалось, что он увидел в глазах Кая слёзы. Но постоялец всё же одумался, боясь показаться излишне навязчивым, и удалился в свою комнату.

Знакомство

Алан проснулся и сразу почувствовал себя средневековой принцессой — он возлежал в неимоверно гигантской кровати, которую обрамлял балдахин из драгоценного шёлка. Приподнявшись и потянувшись, Алан улыбнулся холодному солнечному свету, который тускло пробивался сквозь толстые стёкла длинного и узкого окна. Ставни его были раритетными, величественными, массивными.

Комната явно не соответствовала статусу гостя, но его это очевидно не смущало. Обнажённый, он разгуливал по своему «номеру», не спеша рассматривая интерьер.

На столе располагался фарфоровый сосуд, из которого пахло мёртвыми цветами. Белоснежный, он был украшен танцующими синими нимфами. Алан, не будучи ценителем искусства, всё же смог прочувствовать всю уникальность изделия и минут десять внимательно его изучал.

Затем его внимание привлекло золотое зеркало — огромное, как почти всё в этой комнате. Вдоволь налюбовавшись собой, Алан изучил и драгоценную раму. На близком расстоянии можно было заметить, что её узор также представляли хрупкие, грустные нимфы, нежно обнимающие друг друга, словно в исступлении.

Вскоре, в дверь постучали.

Алан почти пропустил завтрак.

***

Эсмеральда не спеша разливала чай в светло-голубые позолоченные чашки.

— Мы уже подумали, что вы там умерли, Алан, — она рассмеялась, — С вами весь распорядок дня, так полагаю, будет иным.

Гость смущённо опустил глаза, постарался пригладить растрёпанные волосы. С этими аристократами он чувствовал себя таким нелепым, неаккуратным, неотёсанным.

— Не все встают с пением птиц, сестра, — улыбнулся Кай, сегодня он выглядел значительно лучше.

Втроём они приступили к распитию ароматного чая. Алана, конечно, расстраивало полное отсутствие еды; но, ещё не заплатив, он не смел и заикаться по этому поводу.

Он заметил знакомые силуэты на сервизе.

— Опять нимфы, — выдал он, ощущая некую неловкость молчания.

И Эсмеральда, и Кай одновременно взглянули на Алана, и ему стало жутко страшно — так, что ноги затряслись. Они сделали это пугающе одновременно, словно бесчувственные насекомые; а глаза их были холодно-удивлённые, будто хозяева дома забылись и не успели надеть маски дружелюбия.

Первой опомнилась Эсмеральда: — То есть, Алан?

Она уже улыбалась, но один из уголков рта был приподнят как-то неестественно, придавая лицу напряжённое, судорожное выражение. И глаза её светились ярче обычного.

— Эти нимфы всюду, — помимо страха, Алан ощущал и стыд. Его уши горели.

Возникла очередная пауза, которую аккуратно прервал Кай, попросив Эсмеральду принести ещё немного сахара. Сам он якобы не помнил, где тот лежит.

С уходом Эсмеральды Алану стало ещё более неловко. Не спеша отпивая безвкусный чай, он старался делать вид, что не замечает синего, сосредоточенного взгляда хозяина дома. Кай будто изучал его лицо, руки, чувства, стеснение.

Наконец, Алан не выдержал: — Я часто говорю что-то не то.

На что Кай сочувственно улыбнулся: — Может, прогуляемся? У нас красивый сад.

***

— Наверное вы переутомились. Через что вам пришлось пройти вчерашней ночью? Ох, эта неугомонная Эмеран. Некоторые люди всю жизнь остаются детьми, — Кай, печальный, мягко касался распустившихся бутонов, неспеша проходя мимо них, — Я бы хотел быть, как они.

Алан любовался его лицом. Он никогда ещё не видел такого утончённого профиля: грустно-вздёрнутый тонкий нос, аккуратные, чётко-очерченные бледные губы, овальные глаза на пол лица. Как забытая в театре кукла — потерянный и несчастный клоун, не хватало только грима.

Алан чувствовал, что Кай врёт; и что Кай устал врать. Оставалось неясным — о чём и почему. Он разыгрывал сценку, и Алан силился понять — какую.

— Нет, я славно отдохнул.

Перед ними предстал пышный куст, усыпанный лазурными цветами. Гибкими стеблями они оплетали друг друга, словно в отчаянье — но Алан не решился озвучить мысль об их сходстве с нимфами.

— А вам через что пришлось пройти?

— Что? — Кай чуть повернул голову.

Алан сказал первое, что пришло в голову, чтобы вывести хозяина дома из раздражающего воскового спокойствия. Но выражение лица Кая поразило его.

— Хотите продолжить чаепитие на улице? — они услышали нежнейший голос Эсмеральды.

И поскольку Кай так и стоял, подобно статуе; ответить пришлось Алану:

— Да, так даже лучше.

Действительно, находиться с этими двумя на улице было куда приятнее, чем в особняке. Здесь же, даже в собственному саду, они будто теряли часть своей силы, больше не могли оказывать того гнетущего давления.

Поэтому, расположившись с кружками прямо посередине светлой, прекрасно освещаемой беседки, новые знакомые будто поменялись ролями — Алан весь воодушевился, искренне заулыбался и расправил плечи, будто осмелев; а Кай с Эсмеральдой ещё сильнее побледнели и, слегка прижавшись к друг другу, стали смотреть чуть исподлобья.

Алан в одиночку выпил почти весь чай. Лениво поддерживая вялотекущий светский разговор, он без стеснения, внимательно рассматривал лица собеседников: оба такие очевидно несчастные, но страдание в них отражалось совершенно по-разному.

Эсмеральда, пылкая и сильная, проявляла свою боль в твёрдости характера. Твёрдость эта могла приобретать и форму агрессии, Алан был уверен.

Кай же, куда более прямолинейный и простой, не смог выработать такого защитного механизма, и поэтому терзание на его лице проявлялось куда более явно — в виде растерянности, разочарованности, полного непонимания происходящего. Долго изучая его лицо, Алан пришёл к выводу, что Кай очень похож на человека, только что потерявшего память и осознающего этот факт.

Когда они, наконец, допили чай, Алан заявил, что хочет ещё немного прогуляться по саду — погода была изумительная. Хозяева напряглись. В особенности заявление не понравилось Эсмеральде.

Алан даже растерялся.

— Нам необходимо обсудить с вами условия оплаты, мы не можем допустить, чтобы вы так просто ушли, — с холодной вежливостью пояснила девушка.

После чего все трое проследовали в дом.

Когда они оказались внутри, Алан заметил, что хозяева как-то очень спешат, явно идут быстрее обычного, двигаясь при этом крайне неестественно. Редкие солнечные лучи освещали их стремительно удаляющиеся спины. Вдруг Алану показалось, что Эсмеральда будто щиплет Кая за бок, при этом рука её выглядит совсем жутко — значительно худее, темнее, чем обычно.

Озадаченный, Алан, слегка замедлил шаг, и внезапно вспомнил, что оставил кое-что очень важное прямо в беседке. Свой пистолет. Подарок бывшей возлюбленной, он всегда носил его с собой! Воспылав невообразимой злобой на самого себя, он вцепился в волосы, а затем с бешеной скоростью помчался к выходу. Лишь бы пистолет был на месте — молил он, пока бежал по мрачному коридору.

У выхода Алан испытал странное чувство; когда только нога его ступила за порог, что-то шершавое и грубое будто коснулось его затылка, ещё и сильный поток ледяного ветра полоснул по спине. Но у Алана не было времени на размышления по этому поводу, для него сейчас не было ничего важнее того, чтобы найти ценный талисман.

И обнаружив пистолет под скамейкой беседки среди густой травы, Алан буквально обнял его, чуть не плача. Когда горячо любимая подруга подарила ему этот подарок, она сказала, чтобы Алан использовал его только по назначению — для защиты собственной жизни, но не для насилия. Она сказала, что это символ её любви. Она сказала, что, когда умрёт, душа её вселится в это оружие и будет оберегать Алана от всякого рода нечисти, а если будет нужно — от целого мира.

Алан так ни разу и не стрелял из него. Лишь хранил в память о первой любви.

Приблизившись к особняку, он заметил странную картину. Кай и Эсмеральда. Из-за полумрака их лица были едва видны. Запылённое мутное окно ещё больше искажало силуэты, но даже так, с их телами явно было что-то не то. Алан не мог понять, что именно. Слишком тонкие, слишком тёмные..? Эсмеральда держала Кая за плечи и явно кричала на него. При этом рот её раскрывался неестественно широко. Кай же безвольно дёргался от каждого движения рук сестры, скорее всего, ничего не говоря. Затем он крепко обнял её. Свет в комнате сразу погас.

Алан неспеша приблизился ко входу и постучался. Ему не открыли. Он стучался ещё раз десять на протяжении двадцати минут.

Пробежав до беседки, он обернулся в сторону особняка и обратил внимание, что во всех окнах дома — кромешная тьма.

Воодушевлённый тем, что не потерял драгоценный пистолет, Алан решил, что просто погуляет по окрестностям до позднего вечера, а затем вернётся к ужину — хозяева, вероятно, разругались по причине того, что Алан так и не заплатил. Кай, скорее всего, прикрывает его, дурака, а Эсмеральда более расчётлива и серьёзна в подобных вопросах, вот в чём беда — решил Алан.

Начав свой маршрут с лесной тропы, Алан предался размышлениям, откуда же ему взять деньги, раз такая история. Может предложить им оплату натурой? Или мыть посуду? Наняться садовником? — он тихо разговаривал сам с собой, играя с пистолетом и весело посмеиваясь.

Вскоре он заметил яркий свет, пробивающийся сквозь плотную толщу высоченных деревьев. Не сомневаясь, Алан устремился к этому сиянию. Так, он вышел на гигантскую поляну. Простор был просто невероятный — конца и края не видно.

Алан решил пробежаться — энергия так и рвалась изнутри. Осторожно придерживая кобуру, он, как ребёнок, играл в окружении алых цветов. Прыгая и имитируя сражение с воображаемыми врагами, вскоре он завалился на спину, случайно споткнувшись. Он широко раскинул руки, от радостной улыбки щёки уже начинали болеть; Алан сладко зевнул.

Чуть приподняв голову, он не смог сдержать восхищенного вздоха: бескрайнюю алую поляну осторожно ласкали бархатные солнечные лучи, небо было вызывающе насыщенно-синим. Такой изумительный контраст.

— Никогда не думал, что красный с синим так хорошо сочетаются, — хрипло прошептал Алан перед тем, как крепко заснуть.

***

— Заснул и видишь сны. А не боишься не проснуться?

Алан в ужасе подпрыгнул, сразу схватившись за кобуру.

Перед ним стоял очень пожилой мужчина лет семидесяти с бородой до пупа и, казалось, полуслепой. На голове его был странный, чуть смешной колпак — как у гнома или шамана. Одежда была словно соткана из старого ковра — под бархат, в золотистых узорах и символах, а также с множеством потёртостей и пятен.

Огромное количество морщин покрывало лицо незнакомца. Алан не мог понять, куда смотрит старец, злится или настроен дружелюбно — настолько были прищурены его глаза.

— Известно, что, когда маков очень много, их аромат усыпляет человека или животное, и, если заснувшего вовремя не отнести в другое место, он может так и не проснуться, — пролепетал старец.

— Что за бред, — выдал Алан, сонный, не подумав.

— Конечно, бред, — весело рассмеялся незнакомец, демонстрируя немногочисленные остатки зубов.

Затем он будто предпринял некоторое усилие и раскрыл глаза чуть пошире, желая рассмотреть Алана. Он внимательно изучил его с головы до самых стоп.

— Вы, наверное, заметили, молодой человек, что здешние места очень красивы. Будто не от мира сего. Как во сне. Не так ли?

— Так, — ответил Алан, прокашлявшись. Он всё ещё был напуган.

— Ага-а-а, — скрипуче протянул старец, жутко улыбнувшись, — но, если бы здесь было безопасно, от людей бы продыху не было. Так эти места себя и охраняют. Своей враждебностью.

— Не заметил враждебности, — холодно сказал Алан, демонстративно осматриваясь.

Своим видом он хотел показать, что вспоминает, с какой стороны пришёл, и уже собирается уходить.

— И вы здесь надолго не задержитесь, Алан.

— Извините? — остатки приятной сонливости и детской весёлости покинули Алана в одну секунду. Лицо его мигом изменилось, уголки губ чуть опустились, между бровями появилась напряжённая морщина.

Старик снова рассмеялся. Но Алана уже не пугал странный незнакомец, скорее вызывал раздражение и злобу. Алан положил руку на кобуру, смех сразу прекратился.

— Вот так, сразу? Из-за пары неловких шуток и присказок? — старик тоже стал чрезвычайно серьёзным, лицо его, уже суровое, потеряло прежнюю комичность, приобрело враждебные, пугающие черты.

Старик стал окончательно похож на опасного, безумного бездомного. Атмосфера накалялась, Алан был очень напряжён.

— Знаешь, блондинчик, если бы я не знал, что тебе ещё предстоит повеселить здешних ребят, я бы сам с тобой разделался,— дед уже окончательно скривился, у шамкающего рта выступила коричневатая слюна, а из-за сильно сморщенного лба глаза совсем скрылись под складками нависшей кожи.

— Ребята? Вы о ком это? — только и смог выдавить Алан, вспоминая, что пистолет не заряжен.

Старик чуть приободрился:

— О, голубок. Ты скоро узнаешь их. Это будет роковая встреча. Огонь и лёд. Женщина и мужчина. Сестра и брат. Два родственника… Одно проклятье. Ты никогда не забудешь моих слов, ты будешь вспоминать и плакать, пытаясь выбраться…

— Эсмеральда и Кай что ли? Я только от них. Они поссорились там, и я решил прогуляться. Чтобы не нагнетать, — Алан решил сменить тон на более дружелюбный, так как надумал, что в потрёпанных штанах деда вполне могло быть и холодное оружие.

Дед же молчал секунд десять, а затем, предприняв невероятное усилие, вновь чуть приоткрыл затёкшие глаза и так и вылупился на Алана: — Только от них?

Алан не знал, что и ответить: — Решил прогуляться, говорю же. Обратно бы дорогу только найти. Надеюсь, примут, а то мне есть нечего.

После последних слов Алан поморщился, понимая, что брякнул лишнего. Ни к чему ведь всем подряд знать, что он без денег и заплатить ему абсолютно нечем.

Старик же не переставал удивлять своей мимикой. Его рот приоткрылся, при этом ярко-розовый, как у младенца, язык чуть высунулся наружу. Он выглядел, как человек на грани припадка, и Алан чуть осторожно отступил назад.

— Надеюсь, примут? — визгливо спросил странный незнакомец и начал бешено хохотать, задыхаясь и захлёбываясь. Он давился собственной слюной, слезами, кашлял и хрипел.

И вот, Алан было уже подумал, что старик сейчас помрёт, как тот притих. Выпрямился.

— Вы про тот особняк? Похожий на замок? Оттуда вы? — спросил незнакомец, как ни в чём не бывало. Совершенно спокойный.

Он указывал куда-то за спину Алана, но тот не стал оборачиваться, зная, что там, вдали, за верхушками деревьев виднеется пурпурно-выцветшая крыша дома Эсмеральды и Кая: — Да. Оттуда.

Они простояли секунд десять молча. Алан не мог понять, смотрит старик на него или на особняк, настолько малы были щели его заплывших глаз.

Наконец, незнакомец улыбнулся: — Так возвращайтесь же поскорее, Алан. Они уже заждались вас.

***

Алан пребывал в крайне подавленном, мрачном состоянии духа, пробираясь сквозь мерзкие влажные ветви голых деревьев. Старик напугал его, от этого было стыдно — какой-то старых хмырь в потрёпанной одежде, а столько ужаса нагнал. Как только незнакомец убежал, Алану стало жутко от пребывания на поле и он, словно слушаясь совета старика, поспешил обратно к Эсмеральде и Каю.

Наверное, они уже помирились. А если нет? Если потребуют денег? — переживал Алан. Одежда его промокла от пота и от сырых ветвей. Живот болел от голода, ноги начинали постанывать от долгой ходьбы.

Он шёл, низко опустив голову, медленно переступая через различные лесные препятствия — суки, кучки вороха. В лесу было много трупов животных. Но Алана это уже не пугало. Как не пугала его и мысль о том, что он, казалось, потерялся.

Так, сперва явно видневшийся дом Эсмеральды и Кая постоянно куда-то исчезал, словно прячась за тонкими и длинными деревьями. Потом он вновь появлялся на горизонте иногда ближе, а иногда и дальше, чем был до этого. Алан устал переживать и решил просто довериться судьбе, куда заведёт, туда заведёт. Не умру же я, в конце концов — думал он. Рука его при этом постоянно лежала на гревшей сердце кобуре.

— Алан!

Он дёрнулся. В леденящем ужасе обернулся. Затем ещё раз.

Уже стемнело. Лес был враждебен в своём влажном, туманном облике. Мрак наступал, до пришествия ночи оставалось совсем немного.

Алан уже было подумал, что ему показалось — так он устал, вымотался, глубоко ушёл в свои мысли.

Как вновь: — Алан!

Остановившись, он вновь стал оборачиваться, уже внимательнее всматриваясь в окружавшую его темноту. Никого.

— Алан! — хриплый, жалостливый голос.

— Твою мать! Где ты? — яростно выругался Алан.

И тут, он додумался посмотреть чуть ниже — под ноги. Совсем рядом, среди грязи и болотистых луж он увидел Её.

Алые волосы утопали в тёмно-зелёной жиже. Белая кожа особенно ярко сияла на фоне коричневатых, болотистых оттенков. Платье было совершенно мокрым и облепляло тощее, иссушенное тело. Макияж стёрся, и лицо стало пугающе, предсмертно-старым. Но отчаянье и сожаление в глазах делали её похожей и на больного ребёнка. Если бы не красные пряди — Алан не узнал бы Эмеран.

Она протягивала к нему тощие руки, будто тонула в мерзкой болотистой жиже. Алан так растерялся, что сперва просто стоял и смотрел на неё в изумлении.

Затем он протёр глаза, хотел убедиться, что это не сон: — Эмеран?

Ответом было продолжительный, вымученный стон.

Алан помог ей чуть приподняться, обхватил руками, хотел было помочь Эмеран и встать; но она начала сопротивляться. Едва заметно, но всё же ощутимо Эмеран отталкивалась от него своими слабыми, тонкими руками. Лицо её было сморщено, словно в сильнейшем напряжении.

Алан воскликнул: — Эмеран! Что такое?! Чего вы хотите? — затем, выдохнув. — Почему вы здесь? Что с вами случилось?

И он устало опустился в лужу вместе с ней.

Эмеран осторожно погладила Алана по голове, оставляя грязный след на светлых волосах. Она будто бы успокоилась. Взгляд её из страдающего и кричащего стал смиренным и добрым. Она неспеша скользила глазами по лицу Алана, словно любуясь им.

Она сказала: — За мной скоро придут. И ты иди, Алан. Зря я тебя позвала.

Алан так и замер. Он почувствовал, что снова начинает злиться: — Нет, спасибо. Я с вами подожду.

Эмеран улыбнулась. Алан не мог вспомнить, чтобы видел что-то более пугающее, чем эта улыбка. Словно замёрзшая конвульсия на лице покойника.

— Алан, я повторюсь, извини, что позвала тебя. А теперь уходи.

На что он демонстративно расправил плечи и чуть поудобнее уселся на земле, правда, выбравшись из болотистой жижи. Вызывающе посмотрел в холодные глаза Эмеран. Всем своим видом Алан хотел показать, что не собирается оставлять её.

Какое-то время они просто сидели друг напротив друга — Алан, взбудораженный и слегка злой; Эмеран, будто замученная и уставшая.

Резко вытянувшись вперёд, она дала Алану пощёчину. Эмеран ударила его, как могла сильно. Рассадила губу. От неожиданности тот упал на бок лицом прямо в грязную лужу. Несколько мгновений он пролежал так, словно потерял сознание.

Приподнялся, вытер лицо. Морщась от сильной боли в кровоточащей губе, Алан в изумлении посмотрел на Эмеран.

Она же, предприняв немало усилий — каждое движение давалось ей с невероятным трудом — отодвинулась подальше от Алана. Взгляд её был истеричный, озлобленный. В этот момент она походила на ощетинившуюся, побитую камнями, бродячую кошку.

Плача, она закричала: — Ублюдок! Ты уйдёшь или нет?! Оставь меня!

Алан, весь в грязи и тине, медленно приподнялся. Постарался отряхнуться, но в этом не было смысла. Он совершенно промок. Несколько раз споткнувшись, выбрался из глубокой лужи и, как ни в чём не бывало, направился в сторону вновь появившегося на горизонте особняка.

Пока он уходил, Эмеран не издавала ни звука.

Не оборачиваясь на неё, Алан решительно продолжил своё проклятое путешествие. Тело его ломило, трясло от холода. Порезанная губа пульсировала. Ноги застревали в рыхлой, влажной земле. Дом Кая и Эсмеральды казался всё ближе.

Но, вдруг, Алан остановился. Выдохнул. Дрожащей рукой потрогал губу, опасаясь инфекции. Проверил пистолет, вытер его, как мог. Опустив голову, пригладил волосы. На его шее проявились вены напряжения, знаки тяжёлой внутренней борьбы. И он развернулся. Громко ругаясь и время от времени размахивая руками, он направился туда, где только что оставил Эмеран.

Но когда вернулся, её там уже не было. В иссохшем болоте Алан обнаружил только кровь. И чёрную перчатку. Такую элегантную. И такую маленькую.

***

После пережитого, когда Алану уже стало казаться, что у него совсем не осталось сил; особняк, наконец, перестал мистически перемещаться и исчезать. Представ перед Аланом после исчезновения Эмеран, дом уже не менял своего положения. Алан даже подумал, что до этого у него были своего рода галлюцинации. От переизбытка впечатлений.

Он добрался до здания всего за полчаса. Не веря своему счастью, Алан даже обошёл особняк, осмотрел его. Это действительно был дом Кая и Эсмеральды, каким Алан его запомнил. Только теперь в окнах горел свет, и, в целом, особняк уже не производил настолько гнетущего впечатления.

Ворота были открыты.

Немного постояв у входа, Алан всё же решился зайти на территорию.

Его тут же окутал волшебный аромат бирюзовых цветов, поразил прекрасный вид цветущего, огромного сада. Хоть и слегка запущенный, неухоженный, он всё равно восхищал своей красотой. Прежде всего внимание привлекали необычные, уникальные растения — голубые, пурпурные, оранжевые и ярко фиолетовые; Алан был уверен, что нигде раньше не встречал таких видов, хотя много, где побывал.

Насквозь мокрый, в глине и мхе, он чувствовал, что вот-вот потеряет сознание. Сильный аромат цветов и их красочный вид лишь усиливали это ощущение. Еле передвигая ноги, Алан медленно продвигался сквозь густые насаждения и, наконец, заметил Эсмеральду.

По-особенному красивая и свежая, словно хорошо отдохнувшая и набравшаяся сил, девушка не спеша срезала сухие стебли, ухаживала за растениями. Она была одета в тёмное-красное шёлковое платье. Сложно было представить цвет, который шёл бы ей ещё больше. Волосы её блестели, на губах виднелась помада, а на щеках чуть-чуть румян.

Алан не знал, как поступить. Он боялся напугать её своим видом и не решался подойти.

Но, оказывается, она уже заметила его: — Рада, что вы вернулись.

Эсмеральда чуть заметно улыбнулась, даже не взглянув на Алана. Затем она повернулась к нему и протянула руки, будто бы собираясь обнять. Его вид, казалось, совершенно не смущал девушку.

— Выпьем ещё чая, Алан? Как раз уже время полдника.

Эмеран

–О чём же ты мечтаешь, милая?

Спросил её как-то отец. Он редко бывал ласков. Казалось, это был первый вопрос, который он задал своей дочери. Поэтому Эмерен особенно растерялась. Покраснела под цвет своих алых волос.

Выпивший и улыбающийся, отец не сводил с неё мутных глаз. На редкость воодушевлённый и мечтательный. Так надеялся услышать ответ. Он был уверен, что его дочь, его единственный ребёнок – существует не просто так, что хотя бы у её жизни есть смысл.

Тогда Эмеран не просто застеснялась, она испытала неведомый ранее страх – это чувство вынудило её закрыть лицо, выбежать из дома. Она неслась и неслась, ничего не видя, через поле, в лес, затем сквозь деревья, к реке, чтобы окунуть в неё пылающую голову.

– У вас есть мечта?

Удивительно тонкая, дерзкая, бледнолицая, рыжеволосая бунтарка, она приехала поступать в Академию. Откладывала деньги годами, но казалось, что десятилетиями. Никому не рассказала, даже не намекнула, куда направляется. За тысячи километров от родного дома. Одна. Семнадцатилетняя. Собрав нервную дрожь в единый и крепкий центр, находящийся где-то внутри; Эмеран смогла войти в это величественное, старинное здание – с гордо поднятой головой, с прямой спиной.

Она была готова к тесту безупречно, выучила учебники наизусть. Но вопросы, касающиеся её самой – происхождения, главной цели и миропонимания – она не была готова, не хотела отвечать на них.

Отец застрелился, когда Эмеран было семь лет. Это никого не удивило, даже не испугало. Обычно самоубийство воспринимается как нечто невообразимо шокирующее и трагичное… Но её отец. Для него это был неизбежный, даже логичный, весьма гармоничный исход – так считали все. Его жизнь плавно уступала смерти с каждой секундой всё больше и больше, его огонь, время от времени ярко разгораясь, после каждой ослепляющей вспышки неизбежно становился всё меньше и слабее… с тех пор, как он встретил Её. С тех пор, как взял Её в жёны. Вечно смеющуюся свободолюбивую красавицу, которая была на тридцать лет его младше.

Он не мог перестать впечатлять Её. Влезая в бесконечные долги, надрывая спину, притворяясь и изображая, отец Эмеран прекрасно понимал, что заслужить расположение своей жены он может только достатком. Он был уверен, что без денег он ничтожен и не нужен никому. А мать Эмеран не спешила его в этом разубеждать. К шестидесяти годам он погряз в долгах настолько, что уже не мог притворяться обеспеченным мужчиной, как ни старался. Он не мог допустить того, чтобы от него ушла жена, чтобы она бросила его ради другого более обеспеченного, более успешного мужчины. И предпочёл выстрелить себе в голову из револьвера. Отца Эмеран не слишком беспокоило, кто найдёт его тело. И что испытает при этом.

– Малютка, я сделаю всё, что ты хочешь! Только расскажи о своей мечте. Проси, что угодно!

– Всё, что угодно? – Эмеран наигранно расхохоталась. – Закажи мне ещё пива.

Ухажёр покорно заказал литр тёмного нефильтрованного: – Так что же? Твоя мечта?

– Это и есть моя мечта.

В двадцать лет она умчалась из своей крохотной деревушки. Подальше от этих неотёсанных дикарей, подальше от этих ненавистных пшеничных волос до самых щиколоток, от мягких, тёплых, постоянно тянущихся к ней рук, от небесно-голубых, всегда чуть прищуренных глаз… Эмеран стремилась убежать от своей матери как можно дальше. Она надеялась забыть её навсегда.

В двадцать пять Эмеран осознала, что уникально, необыкновенно красива. От отца ей достались красные волосы и аккуратные черты лица, от матери – хрупкое телосложение и светлые, светящиеся глаза. Стоило Эмеран улыбнуться, и люди тянулись к ней, подобно росточкам, робко и жалостливо стремящимся к солнцу. К несчастью, Эмеран была и совершенно невезуча. Она, так же, как и её отец, совершенно не понимала своего места в жизни. Она, так же, как и её мать, совершенно не умела мечтать и считала себя недостойной счастья.

В тридцать пять Эмеран смирилась с тем, что жизнь – это дешёвые кабаки, некрасивые, пьяные мужчины и сигаретный дым, пропитывающий насквозь алые пряди. Её жизнь – это неизменно элегантное, но такое потрёпанное чёрное платье. Эмеран совершенно не вспоминала свою мать, и это её несказанно радовало. Она уже даже не могла сказать, какого цвета были постоянно улыбавшиеся родные глаза. Но иногда мать приходила Эмеран во снах. Эмеран ненавидела эти ночи и, проснувшись после таких видений, сразу спешила напиться.

В сорок пять Эмеран забеременела. Она поняла это слишком поздно, чтобы как-то исправить ситуацию; и первое время даже подумывала о самоубийстве. Алкоголичка, падшая женщина, без постоянного жилья и дохода, Эмеран не смогла придумать ничего лучше, как родить ребёнка и избавиться от него сразу же после его рождения.

Долгое время рассматривая своё чадо, она всё никак не могла понять, всё никак не могла припомнить – разве она спала когда-то с таким красивым мужчиной? Она, было думавшая о детоубийстве, сразу же скорчилась от умиления – по щекам её заструились горячие, горькие слёзы, лицо сморщилось, живот сдавило сладкой судорогой неведомой ранее радости. Вот, оно, наконец, пришло – её счастье.

Эмеран долго не могла перестать кормить сына грудью. Она не могла оставить его одного ни на минуту. Она не могла позволить ему увидеть хоть что-то плохое, что-то, что могло бы его расстроить. Эмеран была совершенно одержима своим ребёнком и, осознавая это, опасалась, что он возненавидит её.

Вопреки такой сумасшедшей материнской любви, Артур вырос сильным, крепким, спокойным и уверенным в себе мужчиной. Очень высокий, мускулистый и белокурый – он был похож на средневекового рыцаря. Сила характера была в его крови, и Артур смог противостоять одержимости Эмеран, он относился к её переживаниям и опеке со снисходительной мудростью, а временами даже с лёгкой насмешкой.

Случалось, Эмеран умоляла Артура на коленях – не оставлять её, не уходить. Она так боялась потерять своего сына, свою мечту, что временами ей даже хотелось, чтобы он исчез, чтобы его не было. Так невыносимо страшно было переживать за него, бояться за его жизнь и здоровье. Никогда не знавшая любви, Эмеран была напугана этим сильным чувством. Никогда ещё мир не казался ей таким страшным и враждебным.

Эмеран в мельчайших подробностях запомнила тот вечер. И ту ночь. Было ужасно душно, небо казалось светящимся, ярко-синим. Артур зачем-то натопил в комнату до совершенно невыносимой жары. Недовольная, Эмеран расхаживала по дому, время от времени отлепляя домашнее платье от вспотевшего тела.

– Дорогой, открой хотя бы дверь, – она, наконец, не выдержала.

– Ветер сразу огонь потушит, – отозвался Артур чуть сурово, но сразу же добавил, добродушно улыбнувшись: – Гроза же.

Он смотрел на мать снизу-вверху. Светлые пряди облепляли мокрое лицо, рубашка плотно обтягивала широкую грудь, едва ли не треща на крепком, здоровом теле. Артур выглядел достаточно комично, весь такой огромный и сгорбленный в крохотной комнатке у убогого камина. Его крупный идеально ровный нос, высокий лоб, всегда ласково-иронично вздёрнутые брови и чувственные, но такие мужественные губы – Эмеран всё никак не могла понять, как ей удалось породить что-то настолько большое и прекрасное.

Не сдержавшись, она чуть прикоснулась к его влажной голове. В ответ Артур нервно дёрнулся и сразу встал. Но затем взял мать за руку и осторожно поцеловал кисть.

– Хочу прогуляться, может даже до поля дойду, – он мягко улыбался ей в глаза.

– В такую погоду, через лес… – жалко выдавила Эмеран.

Но Артур уже приоткрыл в дверь. Чуть пожалев мать, бросил в её сторону прощальный снисходительно-насмешливый взгляд. Неужели она думала, что имеет хоть какую-то власть над ним?

Эмеран проснулась от ужасного давления. Ей было показалось, что на её груди сидит огромная кошка. Их с Артуром питомец – толстенькая Лэси – любила проделывать подобное. Размахивая руками в темноте, Эмеран вскочила с кровати. Согнувшись, в ужасе осознала, что едва может дышать, словно из комнаты весь воздух выкачали. Вся мокрая от пота, хрипящая, Эмеран еле добралась до двери и не с первого раза, но всё же отворила её. И, пылающая, вырвалась в холодный мрак ночи.

Упав на колени, ласкаемая прохладным ветром, с неприятной дрожью она вдруг вспомнила, что Лэси давно мертва. Поразительно чёрная, затягивающая темнота вокруг, ледяная трава и далёкий вой животных в лесу сдавили Эмеран. Она вспомнила, что Артур так и не пришёл. Ей не хотелось возвращаться в тёплый дом, где не было сына; но также Эмеран понимала, что блуждать по лесам, полям и барам в ночи – было бы слишком безумно. Артур мог бы не простить ей этого.

Но сын не пришёл и на следующий день. Не заявился он и через неделю. И спустя месяц. Его искали всей деревней. Артура очень любили. Ведь он был так красив, молод, добр и силён. Своей мудрой сдержанностью, бархатной заботой за всеми, кто его окружал Артур вызывал расположение даже у тех, кто должен был бы ему завидовать.

За первый месяц поисков сына Эмеран потеряла, казалось, все признаки былой красоты. Из утончённой пожилой леди она превратилась в совсем немощную старушку. Единственное, что напоминало о её безвозвратно ушедшей привлекательности – вишнёвые пряди, которые с каждым днём все больше и больше уступали серебру.

Эмеран жила в лесах, ночевала в полях, не ела неделями. Когда Эмеран заявлялась в бар, большинство посетителей смущённо отводили глаза, а некоторые даже выходили из заведения. Смех прекращался, радость испарялась, стоило только несчастной матери показаться перед людьми. Безумная в своей скорби, Эмеран очень пугала людей. Она выступала ярким напоминанием о том, как жестока может быть судьба.

Спустя месяцы поисков, несчастная понимала, что сын её вероятнее всего мёртв. Но не могла прекратить свои странствия. Блуждать и искать Артура жадным, воспалённым взором в лесах, среди равнин, в реках, в тени деревьев – только это ей и оставалось.

Однажды, Эмеран чуть не умерла в лесу. Её крепкое, хоть и такое миниатюрное тело, было на грани изнеможения. От голода, холода, необработанных ссадин – она больше не могла передвигаться на одном лишь характере. Осев в зловонный мох, Эмеран откинула голову и, широко открыв рот, медленно и тяжело дышала. Она буквально ощущала, как жизнь покидает её.

Эмеран услышала песню, которой когда-то наслаждалась с сыном в церкви. Тогда Артур, чтобы порадовать мать, попросил церковный хор исполнить “Ave Maria” в честь дня рождения Эмеран.

Молитва звучала достаточно долго и была местами несовершенна; так что Эмеран вдруг раздражённо приподнялась. Она с недовольством осознала, что не умирает, а “Ave Maria” исполняют, увы, не ангелы.

Злая и истерзанная, как тощий зверь после битвы, Эмеран не спеша, но уверенно направилась на звуки песни. Так, она вышла к прекрасному старинному особняку. Здание было так величественно и так сияло на солнце, что Эмеран невольно присела на скамейку, которая располагалась у ворот. Она уже было подумала, что всё же умерла… столь неожиданно было наткнуться на этот дом в гуще враждебного леса.

Эмеран невольно задремала, из носа её тонкой струйкой давно уже стекала кровь, засыхая на подбородке и на вороте когда-то белой блузы. Эмеран надеялась найти своё успокоение здесь… где солнце приятно грело взлохмаченные волосы, а сладкий запах цветов убаюкивал и ласкал душу.

Молитва прекратилась.

– Кай, сюда. Она здесь. В крови, –удивительно похожая на ангела девушка подбежала к воротам.

– Как с церковных полотен… – прошептала чуть слышно Эмеран, прежде чем потерять сознание.

Она упала на землю, раскинув в сторону тонкие руки. Эсмеральда склонилась над изможденным телом в лохмотьях когда-то элегантного платья. Провела рукой по выпирающим ключицам, ласково погладила цепочку с серебряным крестом.

– Кто же это? – жалко выдавил Кай.

– Кажется, его мать, – ответила Эсмеральда. По её голосу невозможно было уловить, что она чувствует.

Они сидели за огромным, длинным столом. Неказистое сооружение из восковых фруктов посередине было похоже Вавилонскую башню; и делало обстановку в обеденной ещё более неуютной и гротескной. Никто не ел, одна лишь Эсмеральда время от времени поднимала вилку и чуть приоткрывала алые губы; из чувства приличия, очевидно. Она плавно скользила взглядом по всем присутствующим за трапезой, слегка улыбаясь. Кай же не сводил глаз с сестры, словно был очень напуган. Он, казалось, не понимал что происходит и боялся даже пошевелиться без указания Эсмеральды.

Эмеран смотрела прямо перед собой. Её губы были плотно сомкнуты. Руки лежали на коленях. Она была подобна статуе: белоснежно-бледная, словно обескровленная, совершенно неподвижная. Лишь присмотревшись к её спине, можно было заметить едва заметную дрожь тела, и только это говорило о том, что Эмеран всё ещё жива.

Чего нельзя было сказать о её сыне. Артур был совершенно похож на покойника. Глаза его, стеклянные и мутные, были открыты. Рот разинут. Волосы, казалось, потеряли свой золотой блеск, поблёкли, как и погасло сияние его чуть загорелой кожи. Он лишился почти всей своей красоты. Такой ничтожный перед ликом смерти. Казалось, от него даже пахло распадом. Единственное, что напоминало о былом величии – ширина и внушительность его членов; он превосходил каждого из присутствующих как минимум вдвое. Это выглядело особенно грустно и трагично: пустое и глуповатое лицо покойника в сочетании с красивым, большим, молодым телом.

– Мать. Конечно. Только мать нас ждёт на земле. Верно, Кай? – Эсмеральда взглянула на брата, но он не смог поддержать разговор.

Тогда Эсмеральда продолжила, чуть раздражённая: – Это удивительно, что ты пришла сюда. Как кошка на запах своего котёнка, когда тот ещё пахнет молоком. Ты приползла сюда, как жалкая и примитивная зверюшка, изнемогающая без своего детёныша. Но в тоже время такая восхитительная и пугающая в своей отчаянной любви. И какого же тебе видеть его таким?

– Эсмеральда… – взмолился Кай.

– Возможно ли представить боль сильнее? Не кажется ли тебе, что Бог насмехается над тобой? Родить на старости лет, чтобы наблюдать его смерть? Какая ужасная ошибка… – не унималась Эсмеральда, губы её дрожали.

– Артур не ошибка. Артур моя мечта, – чуть слышно прозвучало со стороны Эмеран. Сложно было поверить, что она заговорила. Эмеран сказала это, едва разомкнув чуть синие губы, а лицо её, все черты так и оставались совершенно неподвижными. Можно было подумать, что кто-то сидит под столом и отвечает вместо неё.

Эсмеральда плавно поднялась со стула, изящно расправив складки шёлкового розового платья. Она приблизилась к Артуру, красиво, как в танце, подняла руку и чуть толкнула голову юноши. Тот сразу, подобно кукле, повалился на пол. Рот его открылся чуть шире, зияя мёртвенно-синей чернотой. Эмеран, как в трансе, очень медленно опустила безумные глаза. Двигались только её глазные яблоки, лицо же по-прежнему оставалось восковым. Эмеран лишь молча смотрела на своего сына. Изо рта Артура начали выползать жуки: сперва один, затем пять, а затем и целый ворох насекомых… так много, что щёки Артура раздувались, казалось, кожа его вот-вот разорвётся…

Эмеран опустилась на колени рядом с телом сына. Она осторожно погладила его по светлым волосам. Жуки заползали на её разорванное, грязное платье, проникали под корсет, забирались в волосы. Но Эмеран, казалось, не замечала их. Не выглядела она и грустной, скорее сосредоточенной; и всё в её лице, положении рук и даже её надрывистое, медленное дыхание, всё-всё изображало лишь один громкий вопрос: “Почему?”

Но Артур не мог реагировать на прикосновения матери. Его голова лишь слегка повернулась в сторону колен Эмеран, когда она впервые прикоснулась к лицу сына. Вероятнее всего, это была лишь мучительная судорога из-за яростного потока насекомых в теле. И всё же спина Артура слегка изогнулась, рот приоткрылся шире, а глаза загорелись невыразимой болью. Присутствие матери будто бы мучило Артура последним отчаянным желанием жизни.

Кай и Эсмеральда, оба по-разному скорбные, молча наблюдали за этой картиной. Никогда ещё они не ощущали себя настолько проклятыми. Кай плакал, сам удивляясь своим слезам. Эсмеральда больше не могла быть гневной, она, тяжёло дыша, опустилась рядом с Эмеран, подняла её лицо, заглянув в дикие от горя глаза.

– Невозможно так страдать, – прошептала Эсмеральда, голос её дрожал.

– Тогда пусть он будет жить, пусть он просто будет жить… – проговорила несчастная мать будто бы сама себе, опустив голову, продолжая гладить Артура по волосам. – Жить, жить, только жить….

Вдруг губы Эмеран, совсем уже синие, изогнулись в сумасшедшей улыбке, она вцепилась в плечи Эсмеральды, и, будто бы окрылённая гениальной идеей, закричала прямо ей в лицо: – Можете, можете, ведь вы всё можете! Нет ничего, что было бы вам не под силу! Сделайте же это, просто сделайте. Пусть мой Артур будет жить! Кай, встревоженный, постарался отстранить Эмеран от своей сестры. Но руки её, словно железные, казалось, навек вцепились в нежные плечи девушки. Ткань платья была порвана, если бы кожу Эсмеральды можно было ранить, то проступила бы кровь.

Но вскоре несчастная мать вновь склонилась к Артуру, попыталась обнять, но тело его, такое тяжёлое и напряжённое, не поддавалось её объятиям. Тогда Эмеран просто легла рядом с сыном, положив руку на его всё ещё гулко бившееся сердце. Жуки не пугали её, не отталкивало и зловоние, даже предсмертный ужас, застывший на лице Артура, не мог вызвать страха. Эмеран просто лежала и корчилась от невообразимой тоски и бессилия.

Эсмеральда осторожно встала, отряхнула платье. Расправила плечи, хрустнув костями. Кай осторожно взял сестру за руку, надеясь увести её отсюда. Он больше не мог наблюдать это картины. Как вдруг Эсмеральда сказала: – Но он никогда не вспомнит тебя. Артур не будет знать твоей жертвы.

Эмеран, будто проснувшись после долго сна, сразу же подскочила на колени и посмотрела на Эсмеральду снизу-вверх: губы её вмиг налились кровью, глаза воспылали жизнью, а дрожащие кисти сложились в мольбе. Она не знала, что сказать, поэтому просто чуть приоткрыла рот, боясь упустить одно лишь слово возвышающейся над ней девушки.

Эсмеральда вновь опустилась рядом с Эмеран, вновь взяла её за лицо, но в этот раз грубо и резко, больно сжав хрупкую челюсть. Взгляд Эсмеральды был бесконечно жесток, пухлые губы напряжены, казалось, она хочет сломать кости Эмеран, растоптать её прямо здесь, вдавить в холодный кафель.

Эсмеральда сказала: – Но если я почувствую, только лишь почувствую, что ты ослабла, что ты больше не можешь быть нам полезна. Я сразу же уничтожу тебя – так, что от тебя не останется ничего, даже твоего жиденького красного волоска. И некому будет по тебе скорбеть. Даже родной сын не вспомнит о своей матери. Поняла?

На что Эмеран радостно закивала и потянулась к руками Эсмеральды, стремясь покрыть их поцелуями.

Бал

Солнечный свет мягко, осторожно погладил лицо Алана. Словно робкие прикосновения кроткой возлюбленной. Он блаженно улыбнулся, потянулся, раскинув руки на такой широкой постели – к хорошему привыкаешь быстро.

Алан усмехнулся своему наглому вопросу, который едва не задал вслух: – А чего на завтрак не разбудили?

Действительно иронично, учитывая, что первые дни в замке он стеснялся даже заикнуться о том, что голоден. Теперь же невольно испытывал здоровое возмущение крепкого молодого организма, стоило Эсмеральде задержать полдник хотя бы на час.

Неделя пролетела незаметно, и вот уже срок пребывания в таинственном замке-доме приближался к десяти суткам; как гость Алан успел свыкнуться со странностями хозяев и позволял себе наслаждаться благами их доверчивого гостеприимства. Разумеется, он планировал покинуть их, не заплатив.

Алан расхаживал по уже привычной, почти родной комнате, лениво зевал и поглаживал крепкий торс, которым не скрывая гордился. Сам себе он в этом признаться, конечно, не мог, но в глубине души надеялся, что знойная Эсмеральда вдруг ворвётся в комнату – как всегда, без стука. И сможет сквозь пелену неловкости насладиться мускулистым, чуть загорелым телом…

И тогда её божественно-белоснежная кожа покроется вишнёвыми пятнами, делая девушку и дурнее, и прекраснее одновременно. Её соблазнительные губы чуть приоткроются, якобы в возмущении, а чёрные глаза запылают ярче обычного – как свидетельство воспылавшего в ней неведомого ранее огня.

Алан продолжал гладить мощный торс, представляя нежнейшие руки девушки… Присел на край кровати, откинулся назад, хотел было отдаться первобытной похоти, как вдруг – в комнату постучали.

Кай.

Алан еле сдержался, чтобы не выдать себя громким разочарованным вздохом. Страшно возбуждённый, он был бы рад увидеть даже мужчину, но только не такого хрупкого, тощего, словно полумёртвого.

Кай же тихо улыбался, скромно потупив взор. Алан никогда раньше не видел его таким: словно маленькая девочка перед первой попыткой неловкого признания.

– Доброе утро? – начал Алан.

– Сейчас обед, – хихикнул Кай.

Что-то новенькое – подумал Алан. Однако решил продолжить в том же дерзком тоне. Всё ещё возбуждённый, он и не мог говорить иначе: – А у меня утро. И что Вы мне сделаете?

Кай так и замер. Алан давно подметил, что эти двое словно пара инопланетных существ – любая более-менее сложная, саркастическая шутка могла поставить их в абсолютный тупик. Они словно что есть силы напрягались и даже пугались в таких случаях.

Так что Алан всё же пожалел несчастного: – Да я шучу. Ничего не сделаете, понятно дело, это я так… – Алан поднялся с кровати и вновь потянулся, забыв, что наготу его прикрывало лишь лёгкое полотенце, – Просто не люблю, когда мне указывают, когда есть, когда спать… Я ведь уже взрослый… Кай?

Кай так и смотрел туда. Между ног Алана. Словно у него самого там ничего и не было. Был в его взгляде и испуг, и любопытство. Даже восхищение.

Алан смутился: – Да ладно, оба ведь мужчины, – он судорожно прикрылся шёлковой тканью, – Чего там не видали-то, а?

В комнату, как нельзя кстати, вбежала Эсмеральда.

Она, в отличие от брата, уделила достоинству Алана куда меньше внимания – даже окинула презрительным взором.

– Что у вас тут происходит? Я сильно помешала? – не удержалась девушка и от колкости.

Алан попробовал рассмеяться, якобы самодовольно, но когда Эсмеральда подошла ближе, почти вплотную – стало совсем не до шуток. Несмотря на яркую, очевидно сексуальную в своей невинности красоту, девушка производила тяжёлое, почти пугающее впечатление. Будто бы страшное, беспощадное чудовище прикрывается оболочкой юной принцессы, – подумал Алан.

Вопреки абсурдности ситуации, Эсмеральда была совершенно серьёзна и, казалось, в шаге от того, чтобы вцепиться между ног Алана – болезненно и беспощадно – в качестве наказания. Растерянный гость не нашёл ничего лучше, кроме как усесться на спасительную кровать и укутаться в одеяло.

Кай же удалился. Поспешно и совершенно незаметно.

– Мой брат временами слаб. Надеюсь, вы не собираетесь пользоваться его бессилием?

Алан боялся и слово лишнее вымолвить. Он бы совершенно не удивился, высунь Эсмеральда из под юбки кинжал и вонзи ему прямо в горло.

– Не собирался…

Эсмеральда ухмыльнулась, присела рядом: – Правда?

Алан якобы оскорбился. На деле он прочувствовал, как девушка плавно сменяет гнев на милось, и её близость, ешё и на кровати, начинала Алана несказанно радовать.

Эсмеральда приблизила лицо вплотную, так, что можно было ощутить едва уловимый аромат её румян. Она совершенно не смущалась, и Алан мысленно уже насмехался над самим собой: вишнёвые пятна стыда, приоткрытые губы праведного возмущения… конечно.

Девушка процедила сквозь зубы: – Сегодня вечером у нас приём. Придут гости. На приготовления осталось не так много времени, учитывая, во сколько вы просыпаетесь.

Алан только сейчас осознал, насколько дерзкой и высокомерной может быть эта аристократичная девушка. Вся интонация и выражение лица будто бы преследовали цель поставить гостя на место. И в данной обстановке Алан предпочёл поддаться.

– Приём так приём, – только и смог выдавить он.

Эмеран не спеша поднялась, платье её успокоительно зашуршало: – Костюм преподнесём чуть позже. До вечера, Алан. Обед вы тоже уже проспали.

И она элегантно вылетела из комнаты, оставив Алана наедине со своими тяжёлыми, голодными мыслями.

– Дадим им полюбоваться. Почему бы и нет.

– Не знаю, не кажется ли тебе, что это слегка рискованно, сестра?

Смех.

– Что? Думаешь, его кто-нибудь у нас заберёт?

И она треплет Кая за щёку, как младенца: – Никто у нас ничто больше не заберёт, никогда.

***

Алан не без гордости ощущал, что костюм ему слегка маловат – поджимал в плечах и спине. А так, выглядел он просто превосходно: а как ещё может выглядеть крупный, крепкий полудикарь, если его умыть и одеть в благородный наряд. Алан не без удивления провёл по волосам, словно всю жизнь ходил лысым – сияющая чернота костюма подчёркивала прелесть выгоревших длинных прядей.

Этот жест – когда он просто приглаживал непослушные локоны. Скольких же он сводил с ума… И даже те, кто сперва морщился от жеманности и некоторой пошлости его флирта – они все, все без исключения, влюблялись в него. Глубоко. И надолго. Алан тихо рассмеялся, вспомнив, как однажды к нему воспылала даже мать его бывшей возлюбленной – которая, ко всему прочему, была против их брака.

Он всё ждал, что Кай или Эсмеральда зайдут за ним, позовут спуститься к ужину. Голода уже не осталось, лишь только тоскливая тошнота – Алан не мог думать ни о чём, кроме еды. Однако отзывались и лёгкие отголоски любопытства: что за приём, кто там будет и как ему, собственно, следует себя вести. Он совершенно ничего не знал.

Но Алан не переживал. В детстве ему приходилось развлекать богатых мужчин и женщин. Ему платили просто за присутствие на ярких, масштабных праздниках. Своей белозубой, широкой, чуть глуповатой улыбкой он привносил жизни в эти заседания ходячих мертвецов. Лишь с годами Алан понял, что необразованность и некоторая примитивность могут быть очень даже привлекательны. В сочетании с роскошной внешностью, разумеется.

Алан испугался внезапных звуков живой музыки, словно ученик, который заметил, ушедший в сторону школы транспорт. Ему стало стыдно за проявление тревоги в такой ситуации: и что такого страшного будет, если опоздать на поганый приём. Неприятнее всего предстало осознание, что он, похоже, обязан идти на поводу хозяев, так как проживает у них совершенно без платы.

Алан шустро прошёл по длинному коридору в сторону лестницы. А по ней спустился уже демонстративно медленно, как бы вразвалочку – всем своим видом показывая, что и не думает торопиться. Он ощутил облегчение, ведь сразу понял – никого в зале ещё нет. Алан почувствовал это, хотя даже не поднял глаз. Ступая по гротескно широким ступеням, тихо улыбался сам себе – обошлось без опоздания, как хорошо.

Каково же было его удивление, когда перед взором предстали внушительные ряды совершенно незнакомых людей, восседающих за предлинным столом; которой едва ли всех вмещал. Ни шороха, ни звука, ни вздоха и ни выдоха.

Алан не мог сдвинуться с места, поражённый видом пугающих, таких странных манекенов. Неужели Кай с Эсмеральдой действительно безумны и сообразили такую своеобразную шутку?

Он стоял бы так до самого утра, не позови его Эсмеральда. Она сидела вдалеке, во главе стола. Махала рукой, как давнему другу, и весело улыбалась: – Алан, не переживайте, о вашей царской манере опаздывать все уже предупреждены. Даже восхищены в некоторой степени. Присаживайтесь, пожалуйста.

– Куда? – только и смог прохрипеть несчастный, горло его пересохло.

Эсмеральда закатила глаза, словно мать, уставшая от глупости любимого сына: – К мадам Уолдер. Неужели не видно единственного свободного стула? Рядом с вами.

Эсмеральда вела себя капризно неискренне. Так ведут себя некоторые родители на людях, стараясь выдать себе теми, кем на деле не являются. И усиленно-агрессивно вовлекают в подобное детей, чем вызывают в них лишь растущую злобу и отвращение.

Так и Алан, словно оскорблённый ребёнок, сел, куда ему было сказано. Он практически разочаровался в Эсмеральде. Даже рассердился на неё. Пылкая и эмоциональная, какой он её видел, теперь она почти что пала в его глазах – в окружении всей этой фальши.

Однако вновь – Алан совершенно не мог отвести от неё глаз. Даже в столь жуткой ситуации и при столь уничижительном обращении. Даже учитывая такое надменное поведение со стороны Эсмеральды: она несомненно была самым красивым человеком из всех, кого Алан когда-либо видел. Волшебно-возвышенная,аристократично-невинная, белоснежно-душистая. Судорожно сжав руки под столом, Алан вдруг с прискорбием осознал, что убил бы за право прикоснуться к её телу.

Сперва он даже подумать не мог, чтобы взглянуть на даму, что сидела рядом. От неё ярко пахло дорогой пудрой и мелом. Словно ребёнок в парке аттракционов, Алан всё же поддался соблазнительному ужасу и поднял округлившиеся от страха глаза.

Есть кое-что пострашнее бешеных монстров и зияющих бездн. Существуют явления и вещи более жуткие, чем бесконечные леса и ядовитые мерзкие насекомые. Это кошмар противоестественного. Каждый человек больше всего боится столкнуться со свирепостью непостижимого.

Побелевший Алан едва ли не задохнулся. Неведомый ранее кошмар предстал в образе мадам Уодлер. Можно было предположить, что уродливый, полусгнивший труп облепили воском, краской и косметикой – чтобы он стал похож на живую женщину, но вышло только хуже. На её щеках, лбу и шее красовались плохо припудренные трещины, а из-под огромного парика прослеживались синие полосы зловонной кожи. Длинные мочки жалко свисали, словно без плоти и крови. То не были уши живого человека.

Хуже всего было то, что глаза мадам Уодлер вращались энергично, словно внутри она была живее всех живых: – Здравствуйте, Алан. Для меня честь сидеть рядом с Вами.

Алан заставил себя посмотреть на её руки, чтобы увериться совершенно – мадам Уодлер была мертва. Вены были не тёмно-синие, но чёрные; пальцы же были иссушены не старостью, но распадом.

Он невольно вспомнил одно из своих самых страшных сновидений: в том кошмаре Алану пришлось побывать в теле покойника, обездвиженным и гниющим, но при этом мыслящим и страдающим. Это длилось достаточно долго, и, проснувшись, он не мог разобраться с чувствами – испытывать ли благодарность, что это был лишь сон, или же предаться горькому недоумению.

– Здравствуйте, и для меня, – наконец, смог выдавить он.

И после этих слов, словно кто-то нажал невидимую кнопку, все за столом ожили. Начались громкие разговоры, шумные просьбы передать то или иное блюдо, сахар, соль, вино. Живые покойники радостно, насколько позволяли восковые лица, посмеивались друг с другом, некоторые даже шутливо поглаживали руки соседей.

Одна мадам Уодлер будто бы чувствовала себя слегка неловко. Она то и дело поворачивала в сторону Алана огромные глазные яблоки, которые, казалось вот-вот вывалятся из орбит. Чуть дрожащими руками поправляли тяжёлые складки наряда и премерзко постукивала вилочкой по пустой тарелке.

От неё совершенно не пахло разлагающейся плотью. И хоть это зловоние является одним из самых мерзких на свете, его отсутствие также – лишь пугало своей противоестественностью.

– Позвольте налить Вам вина? – наконец, нашёлся Алан.

– Благодарю, – радостно кивнула мадам Уодлер.

– Может быть, и блюдо какое передать?

– Благодарю, – она вновь кивнула.

Алан, растерянный, предположил, что мёртвая мадам захочет утки под пряным соусом и осторожно ухватился и за тарелку, и за вино сразу. Тяжело дыша и краснея, нелепо перегибаясь через стол, он радостно преподнёс мадам бутылку. Чуть не сбил огромную вазу с пыльными цветами, но всё же справился, смог передать и утку.

Только тогда он заметил, как все смотрят на него. Вновь застывшие и немые. Усмехалась лишь Эсмеральда. Несчастный Алан никак не мог понять – что же он сделал не так. От отчаянья он повернулся к мадам, но и она замерла, словно при виде неведомого ранее существа. Кто-то будто бы прошептал – “изумительно”; что ввело Алана в ещё большую растерянность.

К его счастью, вскоре вновь заиграла музыка. Вот только не было видно исполнителей. Но Алана уже мало что могло удивить. Покойники за столом начинали потихоньку приходить в себя и вновь нелепо имитировать светское, якобы оживлённое общение. В это мгновение Алан осознал, что главное украшение вечера – это Он.

Почему-то его это разозлило. При всём равнодушии к приёму и гостям Алана слегка будоражило ощущение всеобщего заговора и поверхностного к нему отношения. Мужчины и женщины, аристократично одетые, надушенные и неподвижные, то и дело посматривали на него – косо, тайно; словно ожидая, что же ещё он такого выдаст.

Мелодия звучала изумительная. Алан поднялся. Осознал это, лишь уже возвышаясь над всеми. Мягко улыбнулся. Он склонился к мадам Уодлер: – Могу я пригласить Вас на танец?

Мадам так растерялась, словно ребёнок, которого по воле судьбы совершенно случайно занесло на приём высокопоставленных лиц. Она так и смотрела на Алана, снизу-вверх, испуганно.

– Ну что же Вы, мадам Уодлер? – и он позволил себе коснуться её плеча, пугающе-деревянного.

Совершенно отбросив все мысли, Алан закружил восковую даму в танце. Такую неподвижную. Такую холодную. Такую несчастную в своей проклятой оболочке.

Он смотрел в её чуть мутные глаза и вспоминал, как все избегали его мать – зловонную и беззубую; когда она заболела. Он держался каменных рук мадам Уодлер и видел, как несёт хоронить своего первого котёнка – воющий пятилетний мальчик. Он готов был целовать тощие лапки, хотя все твердили об опасности подцепить смертельную заразу. Алан осторожно касался талии, туго затянутой корсетом – не нарушая при этом границ и приличий.

Глаза Мадам Уодлер уже не вращались, но смотрели на него потусторонне-неподвижно. В немом ужасе, она крепко сжимала плечо Алана.

– Вы не спросите, где я научился так изумительно танцевать? – прозвучала его улыбка, прямо в лицо мадам. Такая смелая, открытая и яркая, как заслуженная пощёчина.

Все молча наблюдали за ними. Алану не было дела. Не дождавшись ответа, он продолжил: – На этом празднике я самый разговорчивый. Так неловко.

– Вы совершенно не умеете танцевать, – прохрипела мадам Уодлер.

Тогда он поднял её в воздух и закружил. Он вознёс её над своей головой, как когда-то свою возлюбленную. Тонкую и хохочущую девчушку. Мадам Уодлер же оказалась гораздо тяжелее, чем выглядела. В крепких руках Алана она издала какой-то жалкий звук, не то свист, не то хрип; и когда он опустил её – мадам Уодлер была совершенно мертва.

В судорожном порыве она только и успела погладить волосы Алана. Иссушенная кисть плавно сползла по светлой голове. В распахнутых глазах застыло выражение благодарности и боли. Так смотрят на уходящего возлюбленного, который всё же подарил прощальный поцелуй. Последнее сияние жизни навсегда застыло в глазах Мадам Уодлер.

Дрожащими руками Алан медленно положил тело на пол. Задыхаясь, он осмотрел всех вокруг. Немое наблюдение, без тени изумления.

– Вечер окончен, – раздался громкий приказ Эсмеральды.

Проклятый

Алан сам не помнил, как вдруг оказался в старинном, блестящем лаком кабинете. Пахло деревом, книгами и дорогими масляными духами. Свет чуть заметно, лениво просачивался сквозь грузные плотные занавески. Медово-золотистая пыль парила в воздухе, лучи солнца подсвечивали её, словно играя.

Духота и атмосфера дорогого благородства побеждали. Находится в комнате не хотелось, становилось неловко, напряжение собственного несоответствия просачивалось в душу сразу же – вместе с древесным ароматом. Жар от камина заставлял кожу лица гореть, словно от стыда.

Алан сбежал из обеденной, как только Эсмеральда сообщила об окончании приёма. То, что случилось во время танца – он даже не брался, не планировал разбираться в этом. Нечто потусторонне зловещее настолько пугало живой, радостный разум; что проще было сразу же забыть.

После быстрой ходьбы по длинным, прохладно-голубоватым коридорам особняка Алан смог немного прийти в себя. Иногда его шаг невольно сменялся на бег, отчего становилось не по себе. В страхе тело будто само стремилось унести себя как можно дальше от непонятно-жуткого, и несчастное двигалось быстро и судорожно – само не зная куда.

Добравшись до хоть чужого и неизвестного, но такого тёплого кабинета Алан выдохнул. Но осадок ужаса не уходил. В его одежду, пушистые волосы и элегантный костюм будто бы навеки вцепился этот запах – дух распада. Алан не мог избавиться от видения этих напряженно раскрытых страшных глаз, от ощущения прохладной тонкой кожи под его крепкими шершавыми ладонями. Он не мог избавиться и от неведомой ранее жалости к самому несчастному на свете, но такому ужасному созданию.

– Уже закончилось?

От звука чужого голоса Алан невольно вздрогнул, за что ему сразу же стало весьма стыдно. Он всё же из последних сил старался придерживаться образа сильного, бесстрашного мужчины. Но с прискорбием осознавал, что его выдержка плавно, но верно подходила к своему пределу. У глаз даже стали вырисовываться морщинки стресса – как подсветило утром зеркало – а руки уже подрагивали, словно у начинающего алкоголика. После же невероятного праздничного вечера, Алан не сомневался, ему предстояло столкнуться и с парой-тройкой новых седых волос.

В полумраке кабинета чуть заметно вырисовывались острые очертания бледного Кая. Обстановка совершенно не соответствовала его силуэту: тёплая, даже чуть жаркая, освещённая камином и солнцем оранжеватая комната ни в коей мере не подходила его тонкой, белоснежной, ледяной, словно готовой растаять фигуре.

Огромный гротескный камин занимал едва ли не четверть комнаты. Такой неуместно гигантский – как почти всё в этом Доме. Над ним возвышались, казалось, бесконечные полки одинаковых коричневых книг в толстых кожаный переплётах. Кай, задумавшись, не спеша поглаживал одну из них – аккуратно выводил замысловатые узоры утончённо длинным пальцем.

Он грустно смотрел на огонь. Как несчастный снежный юноша, будто мечтал прикоснуться к пламени или хотя бы погреть руки – но не мог, ведь сразу же бы растворился, превратившись в прохладную влагу. Глаза Кая казались крупнее обычного, и оттого лицо выглядело совсем кукольным. Нос чуть заострился. Видимо, так на нём отражаются оттенки крайней грусти – подумал тогда Алан.

Кукольность Кая и пугала, и умиляла одновременно. Всё зависело от пересветов огня, таких переменчивых. Когда языки пламени падали на его черты особенно явно, словно поджигая их – Кай представал откровенно пугающим, очевидно застывше неживым. Но когда огонь отступал, невозможно было удержать бешеный стук восхищённого сердца – при виде настолько возвышенной красоты печально-утончённого лица.

Алан сел у огня, потирая руки. Чуть приспустил тесный пиджак. Отвечать на вопрос Кая не хотелось, тишина казалась как никогда комфортной и привычной. Именно в это мгновение по неведомой ему самому причине Алан вдруг вспомнил свою первую любовь – её длинные, густые, чёрные, спутанные волосы; кричаще огромную, широкую улыбку, смелый, наглый смех. Гибкие, тонкие, очень загорелые руки. Как они обвивали его крепко-крепко, как скользили по его неопытному телу, словно дикие лианы. Он осторожно нащупал пистолет, как и всегда, для успокоения. Оружие казалось Алану Её сердцем, временами он даже чувствовал биение крови.

Алану было и приятно, и жутко неожиданно вспомнить возлюбленную. Обычно внезапные мысли о ней, словно видения, предвещали смертельную опасность. Её лик, как оберег, охватывал его разум; любимая когда-то женщина приходила то ли попрощаться, то ли предостеречь. Алан не мог знать наверняка. Но густой мрак чёрных колких волос согрел его и в эти немыслимо тяжёлые, безумные мгновения – словно горячее сено.

Неожиданно сопереживающий взгляд Кая вызвал смущение, тот словно умел читать мысли. Он редко смотрел кому-либо в глаза. Но его пронзительный, хоть и несчастно-невинный взгляд, настолько прожигал любого,что хотелось скрыться.

– Наверное, мне лучши уйти, – прошептал Алан чуть слышно.

Он посмотрел на Кая, словно загнанный зверь – снизу-вверх, сидя на диване. Руки его были сцеплены, широкая спина устало сгорблена. Такой крупный и сильный, но уставший и напуганный, он напоминал Артура.

– Понимаю вас. Здесь душно, – сразу ответил Кай.

Притворство непонимания Кая было настолько очевидным, что едва ли не вызвало злобу. Алан чуть сощурил сияющие глаза, не спеша рассматривая точёные аккуратные черты хозяина дома. Встревоженный, он задумался о том, что если сильно ударить Кая кулаком, тот, наверное, расколется, подобно фарфору, и не издаст ни звука.

– Совсем уйти. Я думаю покинуть вас, – раскрыл Алан свою мысль, как для умалишённого.

Совершенно неожиданно Кай рассмеялся. Тихо и смущаясь, казалось, иначе он и не мог. Тоже подсел к огню. Волеизъявление гостя явно оживило его. Словно размякнув, даже встряхнул головой, живо и энергично – что было совершенно ему не свойственно.

– Покинуть? Как поэтично. Зачем же использовать такие слова?

Кай игриво посмотрел на Алана, как озорная и чуть развязная девушка на пьяном балу. Слегка вспотевший, он уже прерывисто дышал, как после бега; так, его заторможенная восковая неподвижность вмиг сменилась на нервное возбуждение.

Алан вновь сощурился. Такая сторона Кая поразила его. Дерзость и колкость не могли быть свойственны этому хрупкому, крайне робкому юноше. На мгновенье тот словно перевоплотился в свою властную, роскошно сильную, грубоватую сестру. Алан не мог сдержать улыбки, вдруг осознав, насколько они скрытно ото всех, но всё же похожи.

Он вспомнил, как один мудрый человек, встреченный им также во время скитаний, однажды, уверял его, что родственники всегда похожи. И чем внешне, поверхностно они более различны в своих проявлениях, тем внутренне, истинно ближе и подобны друг другу.

– Великая сила в крови, – сказал Алан, и чуть помедлив, пояснил: – Так говорил и мой отец. Мы можем избегать схожести с родными, стесняться её, закрывать глаза. Но в крови сила великая.

Он не надеялся, что будет понят. И не хотел этого, будто бы разговаривая сам с собой. Ему нравилось хаотично и невнятно излагать свои мысли, ощущая чьё-то присутствие рядом. Кай для этого подходил идеально. Вероятно, не будь никого другого в комнате, Алан бы просто разговаривал сам с собой, не испытывая при этом не малейшего неудобства.

На удивление, Кай задумался, медленно поднял взор к чёрному, пугающе далёкому потолку. Он находился так высоко, что возникали сомнения, а есть ли потолок вообще. Кай ответил, явно осмыслив услышанное:

– Мы с Эсмеральдой действительно очень похожи. Только вот она сильнее. Раньше было иначе, – он чуть сморщился, словно собираясь заплакать: – А сейчас я замёрз и ничего не могу поделать с этим.

Алана почему-то возбуждало и трогало, когда он замечал, что Каю и Эсмеральде интересно с ним. Когда удавалось выстроить с ними некоторое подобие беседы. Ведь интуитивное, подсознательное ощущение говорило ему о том, что они всё уже пережили, перепробовали, устали.

Но тогда Алан, завороженный красотой, мало чего услышал и понял. Лицо Кая, вновь ярко освещённое огнём, вдруг предстало едва ли не прозрачным в своей хрупкости и аристократичной возвышенности. Взглянув на тонкий профиль, не будучи художником, хотелось рисовать. Не имея склонности к музыке, хотелось сочинить песню. Такая победоносная красота с оттенком трагизма неизбежно пробуждает возвышенное в каждом, и Алан, уставший и грустный, захотел помочь Каю, чего бы ему это не стоило.

– Замёрз? Сколько же тебе нужно огня? – только и смог выдавить он, не зная, что сказать; но решив, что это всякое лучше, чем промолчать.

В ответ Кай опустил и без того полуприкрытые глаза, так, что белые ресницы коснулись кожи. Волшебное сияние голубых глаз прорывалось даже сквозь веки, словно у крохотного птенца. Его брови были расслаблены, выражая крайнюю тоску. Всё это показывало ту печаль, которая граничит со смирением и почти всегда приводит к желанию скорой смерти.

К прискорбию Алана это движение мимики говорило скорее о скуке, нежелании продолжать беседу. О том, что Кай предвидел каждое его слово и уже и не надеялся на интересный разговор.

– Сколько бы огня не было, мне будет недостаточно, Алан, – так, Кай, однако, впервые назвал его по имени.

Алан вновь поразился сам себе – насколько его это тронуло и воодушевило. Этот потусторонний, магический Замок-Дом преподносил не только кошмары в виде ходячих мертвецов, бесконечно мрачных потолков и коридоров; но и пробуждал в Алане неожиданные для него самого стороны и проявления.

Он и не понимал, о чём они с Каем говорят, не осознавал и что это за комната, какое время суток, где сейчас пришедшие на приём гости; что ему, в конце концов, делать дальше. Алан выдавал первое, что приходило в голову, не задумываясь о разумности сказанных слов. Словно пьяный или потерявший всё человек. Единственное, что могло иметь для него значение – восхищение невиданной, сперва непонятой неземной красотой.

– А если сгорите, вам будет недостаточно тепло?

Он представил Кая в огне и это картина показалась Алану и бесконечно красивой, и ужасающей. Так ему представились и его желания – при виде подобного зрелища он бы разрывался между тягой насладиться неземным контрастом и порывом броситься в пламя, чтобы спасти.

Кай же в ответ на столь странное высказывание поднял огромные глаза и словно замер, вглядываясь в лицо собеседника. Он будто бы увидел Алана впервые. И заметил что-то важное, жизненно необходимое, рот его слегка приоткрылся, а голос задрожал. Состояние, настроение его вновь переменилось совершенно внезапно – как у безумца.

– Могли бы вы меня поджечь? Так, чтобы я сгорел дотла?

На такое предложение сразу же последовала ожидаемо тёплая, насмешливая улыбка. Алан чуть откинул голову на диване, испытывая явное удовольствие от их игры – он предполагал, что каждый силится победить в абсурдности и неуместности реплики. Кай же, ожидая такой реакции, уже без тени стеснения вцепился в рукава Алан и жарко, бешено зашептал:

– Я умоляю вас, Алан. Не знаю, не понимаю, почему не додумался до этого раньше. Наверное, из-за сестры… Но это более не выносимо. Я, правда, никак не могу… Совсем… Мы отрезали всё: и руки, и ноги, головы, кромсали туловища.. Но ничего, ничего не могло остановить этот кошмар внутри нас… – Алан коснулся шеи Кая, стараясь его остановить, но тот продолжил, уже задыхаясь: – И небо было красным. И дождь шумел. И тело моё уже лежало в сырой земле, обещая, наконец, покой… Но нет. Снова удар. И чёрная злая гниль внутри. И жар в горле. И чужая кровь во рту…

Кай, словно в припадке, медленно сполз на ковёр, по подбородку его стекала слюна, а мокрые губы тряслись, словно готовясь к бешеному воплю. Он хватался то за горло, то царапал ковёр и кожу дивана, то его руки жалостливо тянулись к Алану. Невозможно было сдержать сопереживания и некоторого отвращения, наблюдая эту сцену.

Однако Кай продолжил:

– Я терпел и терплю. И клялся страдать вечно. Доверил всё ей и не смею жалеть об этом. Не мы виноваты, а та, кто не дал нам спокойно уйти… И теперь, что же, а сейчас мы… – Кай вновь вцепился в рукава Алана: – Но вдруг вы? Вдруг сжечь меня до пепла это выход? Загорится ли моя кожа? Я сам не решусь. Помогите мне, Алан.

Впервые Кай расплакался при ком-то, кроме сестры. Сперва его глаза засияли ярче обычно, голубой цвет стал практически ослепляющим; затем белки покраснели, а брови поднялись почти неестественно высоко; и вот, он предстал перед новым человеком – рыдающий на коленях, трясущийся, изнемогающий и воющий, как забитый зверь.

– Но как же я могу… – только и смог выдавить несчастный гость.

Алан всегда боялся слёз. В основном, женских. Мужских он никогда и не видел. Дамы думали, что он жесток, так как всегда уходил при виде их рыданий. Но Алан просто не мог вынести этого тянущего чувства внутри. Он попросту стыдился расплакаться сам.

Алан подбежал к камину и прикрыл рот, не зная, что делать. Игривый, дурашливый на его взгляд разговор привёл к совершенно неожиданном исходу. Со страхом он вновь ощутил ледяные, почти невесомые кисти на груди. Бездонные голубые планеты напротив вновь умоляли его о чём-то, чего Алан понять не мог.

– Сожгите меня, прошу, сожгите…

– Но я не могу сделать ничего подобного! О чём же вы просите, послушайте же сами себя. Боже мой!

В отчаянье Алан обхватил белоснежную голову руками. Его крупные ладони выглядели угрожающе. Светлые локоны Кая растрепались, как перья. Мокрое лицо и безумный взгляд – теперь Кай был совершенно похож на выпавшего из гнезда птенца; а Алан казался опасным крупным хищником.

В действительности же он жаждал спасти несчастного белокурого принца. И совершенно не понимая как, горячо мучался от этого. Растроганный, Алан осторожно погладил тонкие руки и дёргающиеся плечи. Он совершенно не понимал, как ещё помочь.

– Но как же, в самом деле, я могу вас сжечь?

– Очень просто… – начал было Кай, но затем решил просто молча указать на пламя камина.

– Вы безумны? – Алан еле сдерживал слёзы, – Хотите, чтобы я предал ваше тело огню, чтобы я по-настоящему убил вас?

Услышав в этом вопросе некоторую готовность, Кай будто бы воодушевился. Он вновь опустился на колени и спокойно протянув руку в огонь, весело выдал:

– Сперва проверим.

Алан сразу же откинул Кая от камина – словно пушинку. И вмиг ощутил слёзы на своём лице. Горькие и постыдные, они затекали в его чуть приоткрытый, жарко и судорожно дышащий рот. Алан сжимал челюсти, как мог, но в его грудь уже закралась истошная истерика, так, расплакавшись, теперь он силился хотя бы не предаться рыданиям.

– Что же вы делаете, Кай? Что же будет с вашей рукой?

Такой тонкий и белый, Кай казался подверженным разрушительности огня более остальных. Ощущалось, что его кожа, словно бумага, могла сгореть от одного только соприкосновения с пламенем. Это и испугало Алана.

Не сразу он заметил, что очень сильно толкнул Кая, видимо, не рассчитав того, насколько сам крупнее и сильнее хозяина дома. Аристократичная худоба Кая граничила с истощением и яростный, истеричный удар Алана в грудь отшвырнул его в совершенно противоположный конец комнаты. Там Кай ударился об стол и жалко сполз на ковёр, раскинув длинные ноги.

В комнате воцарилась тяжёлая и плотная тишина, как после особенно грубого оскорбления во время яркой ссоры. Жар огня в камине воспылал чуть ярче, озаряя такие разные силуэты, столь быстро сменивших своё положение людей. Алан медленно подошел к Каю, боясь взглянуть в его лицо. Не ранил ли я его? – думал он.

Но Кай быстро подскочил на ноги, словно ничего и не было. Он широко улыбался, словно заведённая игрушка. Лицо блестело от слёз, а волосы растрепались сильнее прежнего. Безумно-взъерошенный, он даже потерял часть своей аристократичности. И увидев краснеющий ожог на костлявом запястье, радостно рассмеялся.

– Знаете, что это значит, Алан? – Кай подошёл к Алану чуть ближе, чем позволяют правила хорошего тона: – Это значит, что у нас всё получится.

Алан совершенно не понимал, что должно получиться и просто обнял Кая. Тот отстранился. Тогда Алан сказал:

– Я не стану делать ничего, что навредило бы вам.

И он прикрыл глаза, тяжело дыша. Рукой привычным жестом пригладил волосы, а затем зачем-то вновь нащупал пистолет. Кай заметил это и усмехнулся:

– Я не стал просить бы вас, если бы не перепробовал всё возможное. Это крайняя мера. И она ужасна, как и все крайние меры. Но этим вы спасёте меня. За это мы будем любить вас вечно.

Алан усмехнулся:

– Не думаю, что ваша сестра будет благодарна, если я убью самого близкого ей человека.

Кай же, словно опьянённый тоской и отчаяньем, повис на Алане, как влюблённая девушка:

– И не думайте. Вам не нужно много размышлять, просто делайте, что вам говорят, Алан.

В ответ Кай получил толчок в грудь. И молнию рассерженного взгляда.

Но и это его не остановило:

– У вас же нет денег, да? Вам совершенно нечем расплатиться, и это очевидно абсолютно для всех, дорогой Алан, – и воодушевлённый смущением гостя, Кай продолжил: – Вы не уйдёте отсюда, не расплатившись. Поверьте. Выходит, единственный вариант для вас – услужить нам.

Алан молча направился к выходу из кабинета, и злобно обернувшись на Кая, хотел было открыть высокую царственную дверь. Она была заперта. Тогда Алан прислонился к ней спиной и выдал истерично-дрожащим тоном:

– Мудрые люди просят деньги вперёд. Хотя бы часть. А немудрые терпят некоторые убытки, умиляясь своей доброте и благородству. Разве не так?

Кай сел на ручку дивана, такой расслабленный и уверенный в своей правоте. В пылу перепалки, после падения его рубашка чуть соскользнула, оголив острие худого плеча.

– Милый Алан. Когда вы вдруг начнёте слушать меня, может стать уже поздно.

Под изгибом молочной выпирающей ключицы вырисовывалось нечто ужасное – неестественно толстое, синеватое и пугающе волнистое. Алан пару раз зажмурился, силясь прогнать пугающее видение, но это не помогло. Тогда он, ничего не говоря, тихо приблизился к Каю.

– Не стану притворяться – я вовсе не силюсь спасти вас. Но если убив меня, вы обретёте шанс… Что же, я буду только рад этому, – продолжил Кай.

Алан же, как завороженный, словно в тумане сна, приближался к Каю и не мог отвести глаз он невообразимо ужасного шрама. Холодный пот покрыл всё его лицо и мерзкой струйкой уже стекал вдоль спины, проскальзывая под ткань брюк. Перламутровая полоса поражала своими размерами. Прозрачная рубашка Кая, подсвеченная огнём, позволяла увидеть, насколько далеко проходили следы ужасного ранения.

Кай был разрезан, как свинья на убой. Такие шрамы бывают только на покойниках – подумал Алан. Чуть погодя он заметил, что сказал это и вслух, добавив:

– На мертвецах, которых хоронят в закрытом гробу.

В первую минуту Кай будто бы смутился, опустил испуганные глаза на обнажённое плечо. Но сразу же собрался, злобно улыбнулся. Подскочил, подпрыгнул, встав на ноги, прямо перед Аланом, лицо к лицу. От него пахло яростью. Обнажённые в оскале зубы ярко блестели.

– Пожалуй, хватит.

Алан не успел открыть рта для возгласа возмущения, как его спину, даже сквозь ткань пиджака, обдало безумной болью тысячи пламенных искр. Он в ужасе потянулся руками вперёд, силясь ухватиться за что-то. Но полумрак кабинета в болезненном ужасе предстал совершенной тьмой и несчастный Алан и не понимал даже – за что ему хвататься.

Он поражался этой неведомой ранее боли, такой бешеной, оглушающей. Впервые Алан не мог сосредоточиться ни на одной мысли, не мог совершить ни одного разумного действия – все его члены были скованы ужасом и агонией; неспособные спасти себя.

Алан весь стал одна лишь судорога и страдание. Лишь по счастливой случайности фигура его качнулась куда-то вбок, высвободив упавшего из ловушки камина. Вне огня он чуть пришёл в себя, вдруг осознав, что до этого был попросту ослеплён болью: теперь же комната и фигура Кая предстали достаточно явно. На огромном диване хозяин дома восседал, властно раскинув длинные ноги. Он улыбался совершенно, как сумасшедший.

После зрения к Алану постепенно вернулось и здравое мышление, только в этот миг он смог осознать – что это Кай толкнул его в камин. Очевидно, взял неожиданностью. Так, Алан повалился спиной в самое пламя, голова же его просто по счастливой случайности не влезла, тем самым внушительные габариты тела уже не в первый раз спасли ему жизнь.

На дрожащих руках Алан попытался подняться, но с первого раза ему это не удалось. Спина вопила бешеной болью, и он боялся вообразить, что за месиво было у него там, сзади. Ощущалось только, что ткань пиджака сгорели дотла, а поднятие с ковра сопровождалась тошнотворным мокро-отлепляющимся звуком.

Напуганный неведомым ранее острым страданием и смертью Алан не мог пробудить в себе злость. Хоть и понимал, что в таких ситуациях только она и спасает. Алан только и делал – что смотрел на Кая испуганно-удивлённо, как побитый верный пёс на любимого хозяина. Уже осознавший безумие этого человека, Алан всё же был совершенно шокирован произошедшим.

Кай же, при более внимательном на него взгляде, не был так самодоволен и смел, каким силился выглядеть. Очевидно, он нечасто совершал подобное без сестры. Всё же был и сам напуган содеянным. Особенно явно это отразилось в его широко раскрытых глазах – когда Алан в очередной раз попытался подняться и повернулся к нему окровавленно-обожённой спиной. От увиденного Кай сам для себя неожиданно напрягся. Губы его скривились. Словно зритель в театре сморщился от излишне кровавой, неуместно жесткой сцены. Автором которой был он сам.

Алан, весь согнутый и издающий похожие на рвотные позывы звуки, наконец смог подняться и сел рядом с Каем:

– От таких ожогов умирают. Мне нужна помощь.

– Да, – Кай сразу же направился к двери, будто радуясь возможности убежать от содеянного.

– Ты толкнул меня, – всё же выдавил Алан.

– А? – обернулся Кай, невинный и растерянный, как ребёнок.

– Сучий выродок, ублюдок, это ты толкнул меня, – прошипел Алан сквозь яростную пену слюны.

Кай растерянно развёл руками:

– Конечно же, я. Тут ведь только мы вдвоём. Не верите же вы в призраков?

Алан с трудом сомкнул дёргающиеся мокрые губы, они были розовато-красные. Прокушенный язык напоминал об адских конвульсиях в камине. Но Алан понимал, что обожённая плоть приносит ужасные мучения и после огня.

– Вернись, – только и смог выдавить он.

Кай же, как ни в чём не бывало, покорно возвратился к гостю. И встал перед ним, как солдат по стойке смирно. Своей фигурой он заслонил огонь, погрузив Алана во тьму.

– Так что же? – сказал Кай, едва ли не игриво.

Но Алан уже и так был погружён во мрак. Предел был достигнут. Он наставил револьвер на Кая и нажал на курок. Раздался выстрел. Кай упал. А Алан опустил голову.

Бледный юноша лежал на благородном ковре, раскинув руки в стороны. Его рот был чуть приоткрыт, а волосы откинуты назад. Они оголяли по-детски гладкий, пушистый белыми воздушными волосками лоб. Рубашка его растворилась совершенно – так, что можно было наблюдать множество жирных, уродливых шрамов, расчерчивающих худое тело.

Фигура Кая была омрачена крупной суровой тенью, нависшего над ней человека. Алан, горбясь и сплёвывая густую кровью слюну, навис над хозяином дома, как маньяк над извращённо убитой жертвой.

На лицо Кая закапала протухшая вода из разбитой вазы, в которую попала пуля. Он сморщился, грустно сдвинув невидимые брови. Дрожащими руками ощупал тело.

– О нет, я надеялся... Но вы даже не стреляли в меня. Как досадно.

Алан молча убрал оружие и упал на колени, отчаянно усмехнувшись:

– Просто рука дрогнула, Кай