Пульсация недр

Глава 1

До той экспедиции я был уверен, что любая пещера рано или поздно заканчивается вполне объяснимым выходом. Пусть не тем, через который ты вошел, пусть заваленным или затопленным, но выходом. Теперь я знаю, что ошибался.

Я не ученый и никогда не хотел им стать. То, чем я занимаюсь, называется спелеотуризмом. Под землю я лезу по одной лишь причине — я попросту не умею отдыхать на поверхности. Но популярные пещеры мне всегда казались скучными. Совсем другое дело — места, куда еще не ступала нога человека. Или, по крайней мере, где она не оставила следа.

С Сергеем мы познакомились лет пять назад на совместном выезде в Адыгею. Он был полной моей противоположностью. Если я полагался на интуицию и опыт, то Сергей — на карты, приборы и терпение. Вместе мы под землю ходили редко, но когда это все же случалось, на спусках мы понимали друг друга без лишних слов.

Даша, его жена, была гидрогеологом. Она редко вступала в наши споры, но если речь заходила о подземной воде, спорить становилось бессмысленно. Даша безошибочно определяла, куда уйдет поток после паводка, где может образоваться сифон и какие участки затопит после дождей.

Самым молодым в нашей компании был Денис, который в спелеотуризм пришел через фотографию. Сначала снимал горы, потом заброшенные шахты, а однажды оказался под землей и заболел этим так же, как когда-то заболел я.

Все началось в конце сентября.

Мы вернулись с обычной двухдневной вылазки и сидели все вместе у Сергея и Даши. На плите закипал чайник, Даша раскладывала по тарелкам еще горячие лепешки с зеленью, а Денис увлеченно листал фотографии с выезда.

Разговор, как всегда, крутился вокруг пещер.

— Кстати, еще новости есть, — сказал вдруг Сергей. — Вы же вроде не в курсе.

Он достал из папки спутниковый снимок и положил передо мной.

— Мостовской район. Вот здесь, — он ткнул пальцем в едва заметную отметку в долине реки Кизинчи, — после летних дождей открылся новый карстовый провал. Местные говорят, раньше его не было.

Я присвистнул.

— Уже лазили?

— Конечно. Мы с Дашкой тогда сразу ломанулись. Двадцать семь метров вниз, потом наклонная галерея и узкий полусифон метров пятнадцать. А дальше гипсовый завал с узкой щелью. Тоже почти затопленный, но явно короткий.

— А после него?

— Понятия не имею. Но из лаза хорошо так тянет, значит что-то дальше есть.

— Так а дальше почему не пошли?

— Потому что пришлось бы расширять, а это, как я уже сказал, гипс. Рухнет нахрен — и поминай как звали. Да и там явно начинается большая система, к которой надо готовиться серьезно.

Я снова посмотрел на снимок.

— Насколько серьезно?

— Настолько, что нужна полноценная экспедиция: резервные баллоны, связь с поверхностью, дополнительное оборудование. Но все это не скоро.

Денис поднял удивленный взгляд от ноутбука.

Я же почувствовал знакомое нетерпение. Именно такие слова всегда действовали на меня лучше любой рекламы: неизвестная система; место, где еще никто не был.

— Пошлите в эти выходные, — предложил я. — Расширим потихонечку. Сам же сказал — завал небольшой.

Сергей тут же закатил глаза, убирая снимки обратно в папку.

— Ну какой расширим, а? Не спеши, вода свое дело сделает. Через год-два проход чуть размоет, тогда и сходим.

— Чего? — опешил я. — Через год?!

Сергей вопросительно посмотрел на Дашу. Та ненадолго задумалась, а потом ответила:

— Если ничего не изменится — думаю, года полтора. Зависит от скорости потока, температуры воды, состава гипса…

Денис вмешался:

— А если аккуратно? Не молотить, а слой за слоем снимать?

Сергей нетерпеливо отмахнулся:

— Нет, Ден, все равно слишком опасно.

Я пожал плечами, вмешиваясь:

— А почему нет? Если работать клиньями, без ударов…

— Потому что гипс — дрянная порода, — перебил Сергей уже с раздражением. — Никогда не знаешь, где он держится, а где висит на честном слове. Снимешь лишнее — обвалится свод. И людей похоронишь, и единственный проход завалишь.

На несколько секунд повисла тишина, которую Даша нарушила первой:

— Есть вещи, которые лучше не торопить. Особенно под землей.

Я тогда лишь усмехнулся. Мне всегда казалось странным, что люди, посвятившие жизнь поиску нового, готовы добровольно остановиться в нескольких метрах от томительной неизвестности.

Через три дня я позвонил Денису.

— Есть желание посмотреть одну пещерку?

Он даже не спросил какую, потому что сразу понял, о чем я.

На полу в гараже постепенно выстроились две одинаковые кучки со снаряжением. Я задумчиво покрутил в руке кирку. Сергей был прав: расширять проход — опасная идея. И все же я не стал выкладывать инструмент обратно. У меня не было намерения ломать пещеру. Просто убрать пару ненадежных кусков гипса, чтобы свободнее пролезть.

Я убедил себя, что мы всего лишь без геройства осмотрим новый участок, и если пещера окажется действительно сложной, то развернемся и дождемся полноценной экспедиции.

До провала ехали почти четыре часа: сначала по трассе, потом по разбитой лесной дороге. Последние несколько километров пришлось ползти на второй передаче: после недавних дождей все превратилось в вязкую глину. Наконец, мы припарковали машину, помогли друг другу закрепить пожитки и двинулись в пеший путь.

Через сорок минут подъема Денис, шедший чуть впереди, вдруг резко остановился.

— Офигеть. Вживую выглядит солиднее.

Неровная овальная воронка метров десять в поперечнике уходила вниз почти отвесными стенами. На краях еще держались корни деревьев, обнажившиеся после обвала грунта, а где-то в глубине мерцала чернота входного колодца, над которым мы тут же закрепили системы.

— Ну... Поехали, — сказал я то ли Денису, то ли сам себе, и перенес вес на спусковое устройство.

Плавный шаг в пустоту — и подошвы тут же мягко скользнули по влажному известняку. Дневной свет еще несколько секунд держался где-то над головой, но первый легкий изгиб колодца отрезал его окончательно.

Внизу оставались только скачущие круги наших фонарей на пологих стенах и чернота, которая терпеливо ждала нас гораздо дольше, чем существовал человек.

***

Первые метров сто двадцать ничем не отличались от десятков других пещер, в которых мне доводилось бывать.

Входной колодец вывел нас в широкий наклонный ход. Стены были из светло-серого известняка, за сотни лет гладко отполированного водой. Под ногами тек неглубокий ручей, собираясь по бокам галереи в небольшие ванночки. Потолок постепенно опускался, и вскоре идти пришлось, пригнувшись.

— Вот это да… — тихо сказал Денис.

Его голос тут же распался на несколько глухих отражений. Он не удержался и снял фотоаппарат с груди. Белая вспышка на мгновение превратила пещеру в негатив, заставляя сверкнуть каждую каплю на стенах.

Почти сразу стали попадаться метки, оставленные группой Сергея. Небольшие полоски желтой изоленты на выступах, стрелки, нарисованные несмываемым маркером, цифры с расстояниями до входа.

— Ну теперь точно не заблудимся, — сказал я.

— Не сглазь.

Я ответил, усмехнувшись:

— Под землей нет места суевериям, только знания и расчет.

Тогда я действительно думал именно так.

Минут через десять мы добрались до первого полусифона: потолок почти касался воды, оставляя лишь узкую воздушную прослойку. Вода оказалась настолько холодной, что даже через неопреновый костюм чувствовалось, как немеют пальцы.

Ползти пришлось буквально вслепую. Лицо почти касалось потолка, а компактный баллон все время норовил зацепиться за выступы. Несколько раз я чувствовал, как скала скребет по спине.

Потом потолок начал постепенно подниматься. Я вылез на каменную полку и стянул маску.

Через несколько секунд рядом появился Денис. Отдышавшись, он проворчал:

— Терпеть не могу сифоны.

— А кто ж их любит…

— Тогда почему мы снова и снова в них лезем? — ухмыльнувшись, спросил Денис.

Я не ответил, потому что ответ знали мы оба: потому что не можем без этого.

Мы проверили вещи и оборудование и двинулись дальше. Еще через десяток метров ход закончился. Именно здесь отступила группа Сергея. Перед нами предстал гипсовый завал, под которым темнела почти затопленная узкая щель. Настолько узкая, что без снятого баллона в нее было бы невозможно протиснуться.

Я присел рядом и потрогал края расщелины, а затем молча достал молоток, немного посидел, держа его в руках, и убрал инструмент обратно. Вместо него взял два небольших клина.

— Только без фанатизма, — предупредил Денис.

— Ну я же не идиот...

Первые удары были почти неслышными: клинья медленно входили в мягкий гипс и небольшие куски породы легко осыпались вниз.

Работа заняла часа полтора. Спешка тут была ни к чему.

Наконец я отложил клинья и облегченно выдохнул: гипс все же выдержал. Я надел маску и просунул в образовавшийся проем сначала руку, а потом и плечо. Пришлось полностью выдохнуть, чтобы медленно протиснуться вперед. Лицо почти касалось гипсового потолка.

Я пробирался метр за метром, и вдруг давление исчезло — перед глазами показался высокий свод пещеры. Я вдохнул полной грудью и плавно протащил свое тело на свободу. Несколько секунд лежал, переводя дыхание, а затем встал и огляделся.

— Ну? — донесся приглушенный голос Дениса с той стороны прохода.

Улыбнувшись, я наклонился к расщелине и крикнул:

— Серега был прав, тут явно большая система. Давай сюда!

Я поднялся на ноги. Пещера, куда мы попали, была настолько огромная, что лучи фонарей не доставали до противоположной стены, теряясь где-то во мраке.

Денис выбрался из лаза минуты через три. А затем он выпрямился во весь рост, потянулся и сказал, негромко присвистнув:

— Вот это да-а-а…

И я понимал его. Новый ход разительно отличался от всего, что осталось позади: если раньше пещера казалась тесной и неровной, то здесь все было иначе. Галерея уходила вперед широким коридором. Пол был почти ровным, лишь местами его пересекали неглубокие трещины.

— Ден, зафиксируй. Время… — пробормотал я, глядя на часы. — Черт. Стрелка встала. Глянь на своих.

Денис поднял запястье и неуверенно проговорил:

— У тебя встала, а у меня с ума сошла…

Он подошел ко мне и показал часы. Все стрелки на них с дикой скоростью бегали по кругу, причем в разных направлениях.

— Хрень какая-то, — прошептал он.

— Магнитная аномалия, так бывает, — не совсем уверенно заявил я.

Я машинально потянулся к нагрудному карману и достал компас. Стрелка не просто металась из стороны в сторону — она бешено крутилась по кругу, словно пыталась обогнать саму себя, а потом вдруг замерла, указывая строго вниз.

— Да что за ерунда… — пробормотал я, встряхивая прибор.

Стрелка дрогнула, на секунду показала куда-то вбок, а затем снова уткнулась вниз.

Денис покосился на мой компас, потом достал свой. Его стрелка тоже не стояла на месте: она подергивалась, будто в конвульсиях, и время от времени делала полный оборот, игнорируя север, юг и вообще все законы физики.

— Это не магнитная аномалия, — тихо сказал Денис. — Это все же какая-то хрень.

Я защелкнул крышку компаса и сунул его обратно в карман.

Понятия не имею, почему мы тогда двинулись вперед, а не развернулись...

По привычке я достал моток красной армированной изоленты и через каждые двадцать-тридцать метров лепил крест на выступах. Так мы работали всегда, даже если впереди был всего один очевидный ход. Под землей самоуверенность — плохая привычка.

Через некоторое время я остановился и обернулся. Лаз, через который мы пришли, уже не был виден, хотя по ощущениям мы прошли не больше ста метров. Наверное, изгиб или перспектива, подумал тогда я, ведь пещеры часто обманывают глаз.

Еще минут через десять вдруг остановился Денис.

— Слышишь?

Я прислушался, и понял, о чем он. Глухой, непрерывный гул. Где-то далеко впереди словно текла вода. Причем очень крупная вода, явно не ручей, а что-то гораздо мощнее.

— Подземная река, — пробормотал он. — Значит, система действительно большая.

— Очень большая.

Мы переглянулись с глуповатыми улыбками. Никакого страха тогда еще не было, только азарт. Именно за этим ощущением мы и приходили под землю — за пониманием, что впереди лежит неизвестное.

Я выключил фонарь и жестом попросил Дениса сделать то же самое. Темнота мгновенно стала абсолютной: так иногда проще было слушать. Мы молчали и прислушивались. Все так же было слышно гул воды, но теперь помимо него звучало и что-то еще, едва уловимое. Будто сама пещера… дышала.

Я тут же мысленно одернул себя.

После нескольких часов под землей воображение начинает работать слишком активно.

***

До определенного момента все выглядело привычно. Да, система была новой, не нанесенной на карты, но она подчинялась тем же законам, что и сотни других карстовых полостей, по которым мне доводилось ходить. И если бы меня попросили назвать первую настоящую странность, я бы не смог ответить сразу, потому что каждая из них в отдельности допускала вполне разумное объяснение.

После того узкого прохода исчезло ощущение естественности. Галерея не стала красивее или величественнее — напротив, она казалась удивительно простой. Почти ровный пол, плавно уходивший вниз, гладкие стены без крупных натеков, высокий свод, терявшийся за пределами света фонарей. Все это вместе производило впечатление не природной пещеры, а какого-то гигантского коридора, который вода тысячелетиями шлифовала с почти математической точностью.

Я не сразу понял, что именно меня беспокоит, и лишь спустя несколько минут заметил, что слишком часто останавливаюсь, чтобы оглянуться.

— Услышал что-то? — спросил Денис.

— Да нет, просто... — я замешкался. — Сам не знаю, забей.

Он тоже посмотрел в темноту за нашими спинами и пожал плечами.

Мы двигались не торопясь. Я продолжал отмечать маршрут красными полосками изоленты. Денис шел чуть позади, время от времени останавливаясь, чтобы сделать очередной снимок. Иногда вспышка на мгновение выхватывала из темноты огромный участок свода, после чего пещера снова погружалась в привычный полумрак.

Остановившись, чтобы приклеить очередной кусок изоленты, я машинально взглянул назад. Красная отметка, которую мы оставили совсем недавно, должна была быть хорошо различима в свете фонаря. Вместо нее я увидел пустую стену.

Я сделал несколько неуверенных шагов обратно.

— Ден… Глянь. Здесь только что была метка.

Некоторое время мы молча осматривали стену. Никаких следов изоленты.

— Может, не здесь? — осторожно предположил Денис.

Я хотел согласиться, но не смог, потому что хорошо помнил выступ, на котором висела предыдущая метка. Он имел характерную трещину, напоминавшую молнию. Сейчас эта трещина была прямо передо мной. Можно ошибиться с поворотом, перепутать зал или уступ, но не место, где минуту назад собственными руками приклеил ярко-красный крест.

— Здесь, — уверенно сказал я.

Не говоря ни слова, я достал новый моток и повторил все заново.

Мы прошли вперед шагов сорок, после чего одновременно обернулись. Лента была на месте. Я даже почувствовал облегчение и мысленно выругал себя за излишнюю мнительность.

— Видишь? — выдохнул Денис. — Наверное, действительно перепутал.

Я посмотрел на него и неожиданно понял, что он говорит это скорее для себя, чем для меня. Улыбка, с которой он произнес эти слова, получилась слишком напряженной.

— Ладно, забыли, — ответил я. — Пошли дальше.

Иногда лучший способ избавиться от тревожных мыслей — продолжить работу. Так что мы двинулись прежним темпом, но теперь каждый из нас невольно оглядывался через несколько десятков шагов. Ленты оставались на месте, и постепенно неприятное чувство начало отступать.

Минут через пятнадцать мы снова явственно услышали воду: ровный, низкий гул, похожий на шум далекого водопада. Он не становился громче по мере нашего продвижения, но словно заполнял собой все пространство, отчего определить, с какой он исходит стороны, было невозможно.

Звук в целом здесь вел себя странно: иногда казалось, что он идет прямо перед нами, потом неожиданно смещался куда-то вправо, а еще через несколько минут будто раздавался из-под ног. Эхо в крупных пещерах нередко преподносит подобные сюрпризы, однако обычно опыт быстро подсказывает, где находится настоящий источник. Здесь этого не происходило.

Мы шли уже довольно долго, когда галерея неожиданно стала расширяться. Стены начали расходиться в стороны, потолок поднялся так высоко, что лучи фонарей перестали до него доставать, а под ногами все чаще попадались широкие участки белесого гипса.

Я присел, отколол небольшой кусок и растер его между пальцами.

— Не нравится мне это, — сказал я.

— Почему?

— Гипс какой-то странный. Ломкий совсем, что ли.

Денис тоже опустился рядом.

— Но сейчас вроде держится.

Мы обменялись короткими взглядами. Любой экстремал знает, что слово «вроде» под землей не стоит ничего.

Дальше пошли осторожнее. Несколько раз я слегка простукивал пол ботинком, прислушиваясь к звуку. Где-то он был плотным, а где-то отзывался глухо, словно под тонкой каменной коркой скрывалась пустота. Такое я видел и раньше: карстовые мостики встречаются во многих системах, поэтому особой тревоги я не испытывал.

Потом галерея закончилась. А если быть точным, она внезапно раскрылась.

Мы одновременно остановились. Перед нами распростерся зал, размеры которого невозможно было оценить. Я невольно задержал дыхание. За все годы, проведенные под землей, мне доводилось видеть большие полости, и некоторые из них производили сильное впечатление.

Но этот зал вызывал совсем другое чувство. Он не просто поражал воображение, а совершенно лишал его всякой опоры. Глаз отказывался определять расстояние и было невозможно даже примерно понять, где заканчивается пол и начинаются стены.

— Невероятно… — тихо произнес Денис.

Он уже поднял фотоаппарат, когда я, замерев, выставил руку.

— Подожди.

Что-то было не так.

Я медленно поднял ногу и отступил на шаг, высвечивая пол фонарем. Сначала я подумал, что это просто текстура камня, но потом глаз нашарил сеть тонких трещин, расходившихся из-под наших ног. Они были едва заметны, словно кто-то поводил по гипсу острым лезвием.

Я осторожно присел и постучал костяшками пальцев по поверхности. Ответом стало глухое, пустое эхо. Это был не монолит, и не мостик, а лишь тонкая остаточная корка породы.

— Стой там, не подходи.

— Что такое? — встревоженно спросил Денис.

— Здесь пустота под нами. Надо сваливать и искать обход.

Он кивнул, делая осторожный шаг назад. И в этот момент под его правой ногой что-то негромко хрустнуло. Звук был таким тихим, что на поверхности никто не обратил бы на него внимания, но под землей слух становится необычайно чутким, и я сразу понял, что это за звук.

— Замри!

Денис застыл, когда гипсовая корка издала сухой громкий треск.

Пол рассыпался десятками крупных обломков, которые вместе с Денисом провалились в черную бездну.

— Ден!.. — заорал я.

Снизу донесся глухой, полный боли стон.

Я подполз к самому краю провала и направил фонарь вниз. Луч с трудом выхватил неподвижную фигуру, лежавшую среди груды обломков.

Денис задрал ко мне голову и простонал:

— Сука, нога… Кажется, сломал.

Его голос звучал глухо, неестественно, словно между нами была не просто пустота, а плотная воздушная подушка, которая гасила звук. Я уже собирался крикнуть, чтобы он не двигался, когда заметил то, чего быть не должно.

Сначала мне показалось, что это просто тени от моего фонаря. Луч метался по стенам, выхватывая обломки и трещины, и любой выступающий камень на мгновение оживал, отбрасывая длинные искаженные тени. Я даже подумал, что у меня начались галлюцинации — после нескольких часов в абсолютной темноте мозг иногда начинает дорисовывать то, чего нет. Я на мгновение зажмурился, сильно сжал веки, потом снова открыл глаза.

Не показалось. Четыре фигуры никуда не исчезли. Они все так же двигались к Денису с разных сторон, медленно и совершенно бесшумно. Я понял, почему поначалу не принял их за людей — они передвигались, используя все четыре конечности, как звери.

Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Я замахал фонарем, пытаясь привлечь внимание Дениса, и заорал:

— Ден, уходи! Ползи куда-нибудь, у тебя внизу кто-то есть!

Тот, морщась от боли, приподнялся на локтях и принялся вертеть головой.

— Эй! — закричал я, чувствуя, как внутри поднимается какой-то иррациональный животный ужас. — Эй, вы!

Никто из них не поднял голову. Я крикнул еще раз, громче, почти сорвав голос:

— Отошли от него, быстро! Я буду стрелять!

Конечно, я блефовал. Из оружия у меня был только короткий нож на случай, если придется резать веревки. Фигуры на окрик никак не отреагировали, продолжая медленно идти к Денису.

Я вглядывался, пытаясь разглядеть хоть какие-то детали, но с такого расстояния при скудном свете фонаря я видел только силуэты, невысокие и очень худые. На этих существах не было ни касок, ни снаряжения, ни одежды. Они двигались с пугающей плавностью, практически сливаясь с камнем серыми телами.

Первое существо добралось до Дениса со стороны головы и склонилось точно над его лицом. Тот вскрикнул от неожиданности и попытался отползти. Я видел, как его руки судорожно елозили по гипсовой крошке под собой.

— Да идите вы на хер, уроды! — орал он, размахивая подобранным обломком камня.

Денис отчаянно пытался встать, но, видимо, сломанная нога давала о себе знать, и он снова и снова падал. Одно из существ увернулось от удара и схватило его за здоровую ногу. Еще двое быстро оббежали Дениса и подхватили его под разные руки. А затем подняли его с земли с силой, которая казалась неестественной для настолько тощих тел, и куда-то понесли. Еще одна фигура задержалась на том месте, где упал Денис, подхватила упавший рюкзак и поспешила вслед за сородичами.

— Отвалите, уроды! — закричал Денис, и в его голосе была паника, которую невозможно подделать. — Нет! Помогите!

— Я сейчас! — закричал я. — Ден, держись! Я спускаюсь!

Я рванул в сторону, огибая провал по широкой дуге, чтобы не провалиться в месте истончения гипса, как Денис. И бежал, пока не добрался туда, где угадывался пологий спуск.

Совершенно не было времени подумать о том, что осыпь может быть ненадежной, что я могу сорваться или спровоцировать новый обвал, и о том, что нужно закрепиться наверху и аккуратно спуститься со страховкой. Я думал только о том, чтобы скорее вырвать Дениса из рук этих странных существ.

Серые фигуры тем временем уже исчезали в темном проходе у основания нижнего зала. Денис продолжал кричать — его голос отражался от стен, дробился эхом, уходил куда-то в бесконечную темноту.

Широкая осыпь простиралась вниз длинным извилистым языком, постепенно теряясь во мраке. Я успел сделать по ней всего несколько шагов, когда последний отчаянный крик Дениса оборвался: не просто стих и растворился, а именно оборвался, будто кто-то одним движением отсек его вместе с эхом.

Дно провала оказалось значительно глубже, чем представлялось сверху. Последние метры пришлось буквально съезжать на подошвах ботинок, цепляясь рукой за выступы стены.

Я замер и услышал лишь звенящую, напряженную тишину. Ни криков, ни гула воды. Попытался уловить движение, вглядываясь в темноту широкого бокового прохода — безуспешно. Фонарь выхватывал лишь камни, обломки и стены.

— Ден?! — неуверенно выкрикнул я.

Голос ударился о стены и рассыпался на несколько глухих отражений, которые растворились в пустоте.

Я медленно посмотрел вверх. Вход в зал, откуда я спустился, теперь казался крошечным пятном на высоте, куда мне уже не подняться.

И вот тогда, впервые с момента начала экспедиции, мне стало по-настоящему страшно.

***

Проход оказался совсем не похож на ту галерею, по которой мы пришли. Он был заметно ниже, зато куда просторнее, а стены почти целиком состояли из светлого гипса. Луч фонаря скользил по ним, выхватывая бесчисленные округлые углубления — будто порода столетиями медленно растворялась изнутри. Пару раз мне попадались гладкие каменные столбы, подпиравшие свод. Они выглядели до того правильными, что я невольно касался их рукой, пытаясь понять, природа ли это так постаралась или тут поработал кто-то другой.

Вскоре проход начал плавно уходить вниз. Иногда то слева, то справа показывались боковые лазы, но ощущение было такое, что рано или поздно все сливается с основной галереей, словно разные пути неизбежно стремились в одно и то же место.

Это казалось странным. Любая крупная пещерная система — это лабиринт, путаница ходов, где легко потерять направление. А тут возникало ощущение, что сама структура этих галерей подчиняется какой-то логике. Боковые ответвления существовали, но будто и не играли никакой роли.

Я шел уже довольно долго, когда из глубины пещеры впереди раздался тот же низкий гул, который мы с Денисом принимали за подземную реку. Теперь он звучал отчетливее, но по-прежнему не давал понять, откуда идет. Казалось, он существовал сразу повсюду, заполняя собой весь этот подземный город.

Сделав еще несколько шагов, я внезапно замер.

Далеко впереди что-то слегка мельтешило. Я поднял фонарь повыше и крикнул:

— Эй!

Никакой реакции. Медленно приблизившись, я разглядел, что этим «чем-то» был тощий голый мужчина с серой кожей, который стоял на четвереньках, опершись на аномально длинные руки, и мерно покачивался вперед-назад.

— Эй, вы меня слышите? — снова сказал я, охрипшим от страха голосом.

Мужчина медленно повернул лысую голову в мою сторону, и тут я увидел его глаза: абсолютно белые, лишенные радужки и зрачков.

По спине сверху вниз пробежал колючий холодок.

Мужчина будто смотрел прямо на меня, хотя было очевидно, что зрение давно утратило свою функцию. Из его рта вдруг вырвался глубокий сиплый вздох, а затем он резко наклонил голову, как озадаченное животное, и медленно отвернулся. Еще секунда — и существо бесшумно двинулось по галерее в противоположную от меня сторону, плавно переставляя руки и ноги. Только когда его силуэт скрылся за поворотом, я вдруг понял, что все это время крепко сжимал рукоять кирки.

Постояв так немного, я набрался смелости и медленно двинулся дальше. При всем своем ужасе, я не мог себе позволить бросить на произвол судьбы друга. Да и непонятно было, как выбираться отсюда в одиночку.

Вдруг из глубины пещеры донесся крик. Сомнений не было: кричал Денис.

Сорвавшись с места, я побежал. Подошвы скользили по влажному камню, луч фонаря метался по стенам, выхватывая бесконечные изгибы прохода. Несколько раз впереди возникали неспешные белесые фигуры, но они спокойно расступались, пропуская меня, и так же невозмутимо продолжали свой путь.

Крик прозвучал снова — совсем близко. А потом вдруг влажно булькнул и оборвался.

Я остановился, тяжело дыша. Передо мной темнел еще один широкий проход, уходивший глубоко вниз. И в тот момент я впервые понял, что уже давно не думаю о дороге назад. Я ищу только Дениса. Все остальное перестало иметь значение.

***

Проход стал постепенно расширяться. Сначала настолько медленно, что я не сразу это заметил. Стены, до сих пор сжимавшие галерею с обеих сторон, понемногу расходились, а затем я выбежал на естественный уступ-балкон. Я сделал еще несколько шагов и остановился, потрясенный.

Я стоял на краю поистине исполинского зала, который своими масштабами затмевал все, что я уже видел сегодня. Пол плавно уходил далеко вниз, теряясь в темноте. Свод растворялся где-то наверху. И в центре этого пространства, насколько хватало глаз, возвышалось нечто огромное.

Сначала мне показалось, что это скальный останец. Такие образования иногда встречаются в больших пещерах. Когда свод обрушивается не полностью, и часть породы остается стоять отдельной колонной. Я видел подобное в других системах — монолитные глыбы, оставшиеся после тысячелетий эрозии. Но этот был слишком большим. Настолько большим, что я не сразу смог оценить его размеры. Может, метров пятьдесят, а может, и гораздо больше.

Огромный, темный, почти черный, он занимал центр зала. Я перевел дыхание и направил фонарь вниз, на склоны этого образования.

И тогда я увидел их. Сотни серых существ: кто на коленях, склонив голову к земле; кто в позе эмбриона, сжавшись в комок, а кто на спине, раскинув руки, словно распятые. Они были повсюду. Их тела покрывали склоны гигантского останца, как мхом покрываются старые камни.

Я не слышал ни звука. Только дыхание — то самое, которое сопровождало меня уже несколько часов. Теперь я точно понимал, что источник его был где-то в этом зале.

Тут вдруг фонарь трижды коротко мигнул и свет стал постепенно тускнеть. Сначала подумал, что садится батарея, поэтому проверил индикатор: почти полный. Я похлопал по фонарю, будто это могло помочь, и покрутил туда-сюда регулятор. Не помогло. Луч продолжал таять, будто кто-то высасывал его из лампочки.

Я потянулся к запасному фонарю на поясе. И в тот же момент понял, что он мне не понадобится. Останец начал светиться.

Сначала едва заметно. Мягкий голубоватый свет проступал на его поверхности, как влага на холодном камне. Свечение медленно разгоралось, расползалось по складкам и неровностям, и с каждой секундой становилось все ярче.

Я выронил из руки бесполезный фонарь. Пальцы сами разжались, когда я все разглядел.

Это была не скала.

Кожа. Темная, почти черная пульсирующая кожа, покрытая глубокими складками, которые я сначала принял за трещины, приподнималась и опускалась с каждым вздохом.

Голубоватый свет разгорался, и теперь я видел то, чего не мог разглядеть раньше в темноте: из основания этого огромного тела тянулись черные пульсирующие трубки. Они расходились во все стороны, как корни старого дерева, спускались по склонам, проходили между лежащими телами и хаотично разбрасывали свои концы.

Я смотрел на это, и внутри меня что-то оборвалось. Это было зрелище, которое нельзя осмыслить, а можно только принять. Или же не принять и сойти с ума.

С трудом отведя взгляд от вздымающегося тела, я вдруг увидел Дениса, неподвижно лежащего на боку у самого подножия. И тогда я рванул вниз изо всех сил. Склон оказался крутым, но я почти не замечал этого — ноги скользили по камням и словно сами искали выступы. Несколько раз я почти срывался, но и не думал о собственной безопасности. Сейчас важен был только Денис.

Существа вокруг меня не двигались. Они лежали неподвижно, не обращая на меня никакого внимания. Я проскакивал между ними, перепрыгивая через распростертые руки и ноги.

Я подбежал ближе и резко остановился перед телом, как вкопанный.

— Ден! — заорал я. — Денис!

Он не ответил. Уже не мог. А я не мог заставить себя отвести взгляд от открывшегося мне зрелища: Денис лежал в луже подсохшей крови, скорчившись на боку. Конец одной из трубок, шедших от огромного существа, был грубо вставлен ему в рот, и слегка подрагивал, торча из рваного отверстия в горле.

Рядом с телом Дениса лежала еще одна трубка, такая же, как все остальные. Жирная, пульсирующая, живая… Я опустился на колени возле нее и замер. Не знаю, сколько времени тогда прошло. Может, минута. Может, десять. Я сидел неподалеку от Дениса и не мог заставить себя встать.

А потом исполинское существо в центре зала снова вздохнуло. Я почувствовал, как воздух вокруг меня стал тяжелым. Как вибрация прошла по камню, по моим коленям, по рукам. Все это время я избегал смотреть на существо: просто не мог смириться с мыслью, что подобное может существовать в нашем мире. Теперь же я медленно поднял голову.

Свечение на поверхности существа слегка пульсировало в такт глубокому дыханию, и в этот момент все трубки, расходящиеся от тела существа, тоже тускло засияли. Голова тут же взорвалась дикой болью, словно изнутри мозг жгло что-то раскаленное.

Я закричал, и сквозь черные пятна, поплывшие перед глазами от боли, увидел, что все серые существа вдруг оживились — так же, как и я, схватились за головы, повскакивали и ринулись к свободным трубкам, словно подчиняясь какому-то коллективному инстинкту. Я посмотрел на ближайшую ко мне и вдруг почувствовал, как она зовет меня, обещая избавление.

Я с отвращением схватил скользкую пульсирующую трубку, поднес к лицу и, не в силах больше терпеть боль, вставил ее себе в рот.

***

Сначала не произошло ровным счетом ничего.

Я сидел на коленях, ощущая странный, слегка солоноватый привкус, который разливался по языку, и чувствуя, как трубка пульсирует в такт с моим собственным сердцем.

Это случилось резко: в рот хлынула некая субстанция, странный вкус которой описать я не возьмусь. Жидкость заполнила все мое естество, оттесняя все происходящее вокруг на второй план: головная боль, черный исполин в центре зала, орда серых дикарей, холодный камень под коленями, мертвый Денис — все это вдруг оказалось где-то невероятно далеко. Я все еще ощущал свое тело, но оно перестало быть для меня центром, а превратилось в нечто, почти не имеющее значения.

А затем пришли воспоминания, которые не были моими.

Я стоял на равнине, которой сейчас уже не существовало. Ног касалась высокая темно-синяя трава с серебристыми прожилками, а над головой в фиолетовом небе висело две луны: огромная, бледно-голубая, и маленькая красная, как капля крови. Я никогда не видел такого неба. Никто из людей не видел, потому что это было задолго до нас. Чувство было странным — будто я вернулся домой, где никогда на самом деле не был.

Я вдыхал воздух, которого никогда не существовало в атмосфере современной Земли. Он был густым, влажным, с примесью озона и тонким сладковатым ароматом, чем-то напоминавшим цветущий жасмин, но одновременно и совершенно чуждым, невозможным для человеческого обоняния. Ветер касался моего лица — вернее, это было точно не мое лицо. Не та кожа, не те черты, которые я знал тридцать с лишним лет. Я был другим — занимал пространство, которое человеческое тело не способно вместить.

Сотнями своих глаз я видел гигантских существ, которые были до людей, и я видел, как они ушли. Не погибли, а просто не могли больше быть здесь, пока звезды не займут определенное положение в небе. Они ушли вглубь — туда, где свет не мешает думать и время течет иначе.

И я видел, как на освободившуюся поверхность спустя сотни лет пришли мы, люди — маленькие, шумные, суетливые. Мы строили свои мелкие смешные города, не подозревая, что под ногами скрываются представители цивилизации, существующей гораздо дольше, чем вся человеческая история. Мы молились богам, не зная, что те давно ушли в тень и не слышат нас. А еще мы придумывали истории о том, как все было устроено, хотя каждая из этих историй была наглой ложью.

На самом деле все было совсем по-другому…

Я спокойно распахнул глаза и медленно вытащил трубку изо рта.

Торопиться было некуда — частичка одного из древних богов уже впиталась в меня, стала неотделимой частью моего существа. И теперь я знаю. Знаю все.

Я осторожно поднялся, чувствуя, как затекшие ноги протестуют против движения, как мышцы медленно возвращаются к жизни. Задрал голову и взглянул туда, где во тьме скрывалось лицо Древнейшего, который по-прежнему дышал с той же неспешной размеренностью, с какой дышал тысячи лет назад. Я низко поклонился Ему, развернулся и методично начал взбираться по склону. Я знал, что Ему не будет никакого дела до того, что я ухожу. Как не было дела до того, что я пришел. Как нет дела слону до муравья, который насытился каплей влаги, упавшей с его хобота.

Галерея сама вела меня к выходу, и я не сомневался в этом направлении, потому что Знание не могло ошибаться. Внутри меня больше не было страха.

Все заполонила тишина, наступившая от осознания, что в мире нет места для суеты, которую мы, мелкие создания, называем жизнью.

***

Последний раз я видел солнечный свет в начале осени. Листья только начинали желтеть, воздух пах мокрой землей. Теперь же, когда я выбрался из расщелины на поверхность, я застал белую зиму. Снег вокруг лежал нетронутый — ни единого следа человека или зверя. Бледно-серое небо, плотно затянутое облаками, казалось чужим и враждебным, и только узкая полоса света на горизонте говорила о том, что солнце еще существует, что оно не исчезло навсегда.

Я стоял на краю небольшого оврага и растерянно озирался по сторонам, не узнавая ничего вокруг. Очевидно, что я выбрался совсем в другом месте. Возможно, пещера выбросила меня там, где посчитала нужным.

Я оглянулся на расщелину, из которой выбрался: тонкая вертикальная трещина между двумя валунами, заросшая мхом по краям. Она была настолько узкой, что до сих пор не верилось, что в нее действительно мог пролезть человек. Если бы я не знал, что она существует, то прошел бы мимо, не обратив никакого внимания. И я знал, что если уйду — никогда не смогу найти это место снова.

Тем не менее я развернулся и пошел прочь по скрипучему снегу.

Я шел, не останавливаясь, и лес постепенно становился привычнее: дорога под ногами, старые следы животных, редкие птичьи трели где-то в кронах деревьев. Все это было нормальным, обычным, правильным — и в то же время чужим, как возвращение в дом, где все вроде бы выглядит так же, но ты знаешь, что жить в нем уже никогда не сможешь.

К трассе я вышел через несколько часов. Не к той дороге, по которой мы приехали, а к совсем другой, ведущей в сторону небольшого поселка. Я не знал, где я и как далеко от первоначальной точки спуска, но это и не имело значения. Я просто шел вдоль трассы, останавливаясь на короткую передышку лишь тогда, когда ноги отказывались нести меня дальше.

Через какое-то время меня подобрал водитель грузовика. Он долго смотрел на меня сквозь стекло, не решаясь открыть дверь. Мой вид, должно быть, был ужасен: грязный, заросший и оборванный, с почерневшей от пыли одеждой не по погоде. Я не удивился, что он колебался — многие на его месте просто проехали бы мимо.

— Ты откуда такой красивый? — спросил он, открывая наконец дверь и рассматривая меня с подозрением.

— Из пещеры, — прямо ответил я. — Заблудился.

Он закряхтел и потянулся куда-то назад, выуживая из салона крупный отрез ткани.

— На вон, на сиденье накинь, чтоб не загадить.

Дорога была пустой, и я смотрел в окно на снежные поля, на деревья, на небо, которое медленно темнело к вечеру. Водитель что-то говорил, но я не слушал его. Я смотрел на мир, в который вернулся, и чувствовал, что он изменился. Или я изменился.

В больнице меня продержали почти месяц. Кормили, пичкали какими-то растворами, проверяли, задавали одни и те же вопросы, на которые я отвечал одними и теми же словами. Я рассказывал им о провале, о спуске, о том, что Денис упал, о том, что я пытался найти его и не нашел. Я рассказывал о том, как бродил по пещере, пока не нашел выход.

Разумеется, я не рассказывал им о серых фигурах, о зале, о древнем существе. Я не рассказывал о воспоминаниях, которые впитал в себя, и о том, что теперь я знаю вещи, которых не может и не должен знать человек.

Никто не смог заставить меня «вспомнить», где находится та расщелина, из которой я вышел. Поисковые группы обследовали весь район, но не обнаружили дополнительных входов в нижнюю систему. Медики объясняли мои сбивчивые показания обезвоживанием и кислородным голоданием. Они были уверены, что я каким-то образом выбрался через основной вход, а потом долго искал дорогу к людям.

Меня спрашивали, чем я питался несколько месяцев. Я не смог бы объяснить им, что время иногда искажается и в некоторых местах течет иначе, ведь на самом деле я провел под землей не больше двух суток… Поэтому пришлось соврать, что мы брали с собой огромный запас еды.

Через полгода Дениса признали погибшим. Я присутствовал на похоронах, стоял рядом с его родителями, говорил какие-то слова, которых уже не помню, и смотрел на фотографию, которую его мать поставила у гроба. Для всех он был мёртв. А я знал другое.

Я не пытался объяснить им, что он просто станет частичкой существа, который значительно старше человечества. Они не смогли бы понять этого.

Иногда я возвращаюсь к тому месту. Не к провалу, а к той расщелине, через которую вышел. Я стою перед ней, смотрю на узкую трещину, заросшую мхом, и чувствую, как сотни божественных глаз безразлично смотрят сквозь меня прямо оттуда. Слышу, как Он дышит в темноте.

Но я никогда больше не спускался в ту пещеру, хотя знаю, что мог бы. И знаю, что меня там примут как еще одно мелкое существо, которое пришло, чтобы побыть рядом с чем-то великим. Я не возвращаюсь, потому что попросту боюсь: стоит мне снова оказаться там, и я больше не смогу притворяться, будто моя жизнь имеет хоть какой-то смысл.

Но пока я здесь. Хожу на работу, смотрю на закаты, улыбаюсь, когда нужно, и веду себя так, как должен. Лишь иногда по ночам я стою у окна и смотрю на небо. Теперь я вижу не просто звёзды — я вижу то, как они расположены. И знаю, что до правильного положения осталось всего каких-то девятьсот семнадцать с половиной лет. И тогда все изменится.

— Ничего... — бормочу я в пустоту. — Уже скоро.