Птица с меланитовыми глазами

Глава 1

Пролог

Как я оказалась в этом Лабиринте? В потрепанном дневнике моей памяти дни за днями оставляли неразборчивый росчерк карандашом, бледно-серебристый след которого вскоре безвозвратно стерся. Отдавшись бурному потоку времени, я взяла с собой в путешествие по его извилистому руслу только веру в случай, что однажды стены прекратят коридорные перипетии, и я увижу обрубленные концы каменной кладки. Эта вера дарила тусклый свет надежды и из собственных костей прокладывала дорогу к отчаянию.

И вот я в этом Лабиринте, где можно найти столько богатств, чтобы прожить долгую безмятежную жизнь. Но такое положение меня удручает. Люди осудили бы меня: «Живя в роскоши, ты продолжаешь ненасытно искать что-то еще!», – только я в полном одиночестве и мне не перед кем оправдаться за свое корыстолюбие. Я понимаю, Лабиринт не может быть бесконечным, из него есть выход. Именно в поиске свободы от ненавистных стен заключена моя главная цель. В моей жизни есть еще какой-то смысл.

Я встречаю каждый новый день, что росится с рассветом. Мой Лабиринт не любит утреннюю влагу: он достает из тайников туманное покрывало, укутывается в него и продолжает дремать под стрекот ветра. Сквозь это марево едва удается разглядеть, как облака кроткими барашками скачут по небосводу и перепрыгивают через края высоких стен. Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох. Пройдет немало долгих минут прежде, чем Лабиринт спрячет туманное покрывало обратно в тайник, а я, околдованная пестротой восхода, смогу поприветствовать огненного Гостя.

Но вот! Оранжевое светило поднимается над каменным горизонтом, натянув на круглое лицо ритуальную маску. Оно лишь играет в кровавого бога, окропляя перистые облака багряными красками: оно не кусает тело, не колет глаза, только окружает мягким светом и посылает теплые поцелуи. Свою горячность солнце наберет только к полудню.

Помахав рукой раннему Гостю, я продолжаю путь, выложенный однотонной брусчаткой, по длинным коридорам мимо безлюдных комнат, раз за разом сворачивая то налево, то направо, то вновь направо и вновь налево. Десятки, сотни поворотов. Кажется, им нет конца…

Серые стены Лабиринта возвышались надо мной, как грозные великаны, и не позволяли взобраться на свои плечи, чтобы заглянуть за их каменную спину. Все, что было открыто моему взору - это множество залов с разнообразными интерьерами под открытым небом. В таких местах стоял невыносимый запах сырости, цветущего мха и невидимой плесени. Все из-за частых дождей: они врываются в Лабиринт и стекают на мебель, расставленную в комнатах, не встречая на своем пути никаких препятствий. Помимо залов я порой натыкалась на укрытые потолком комнаты, которые больше напоминали темницы – в них всегда было темно и холодно.

Солнечный лик скользил к зениту и гладил меня по макушке невидимой припекающей ладонью. Он привлекал к себе внимание, на что я доверчиво отозвалась: в глазах неприятно защипало, словно в них вонзились крошечные раскаленные иглы, и тут же выступили спасительные слезы.

Небесное светило было моим единственным спутником, что от рассвета до заката плутает со мной по коридорам Лабиринта. И ровно до полудня я всегда считаю его лучшим другом. Утро – это начало пути по лазурной долине нашей дружеской близости. Но в середине дня Солнце становится тираном. Оно изматывает, обжигает, доводит до слез, и мне хочется, чтобы оно скорее закатилось за каменный горизонт и было свергнуто хладнокровной луной, которая завернет нашу близость в звездный саван. Когда это случится, я, запинаясь о стыки брусчатки, поросшие плесенью, обессилено упаду в ближайшем переходе в маленькое кресло и крепко усну, чтобы увидеть свой единственный сон.

Сон первый

Меланитовые глаза всматривались в смутную даль, где маячила белым флагом эфемерная свобода. Птица сидела неподвижно, слушая, как гомонливо кружили над головой злостные шептуны, пока капля за каплей стекала кровь с перьев, что обтягивали ее измученное тело бархатом траурного платья. Она не жила… Она существовала и была узником мраморной клетки.

Холодный камень окружал птицу со всех сторон: белоснежный купол был увенчан золотыми пиками, а прутья, словно хрустальная роза, - усыпаны невидимыми шипами. Дно темницы сверкало бриллиантовыми зернами, из питейника сочилось вино, но птица не замечала эти богатства под когтистыми лапами. Ей хотелось оказаться в садах, цветущих пушистыми цветами позабытой свободы. Своим острым клювом она пыталась расколоть мраморные прутья клетки, что была открыта…

Из ночи в ночь, пока чаша месяца заполнялась полнолунным молоком, мое единственное сновидение изнуряло однообразием. Оно повторялось снова и снова, настойчиво пытаясь донести до меня тайное послание, но все, что я замечала в нем - реалистичные образы, заставляющие думать о правдивом существовании измученной птицы с меланитовыми глазами в мраморной клетке.

Высвободившись из липких объятий сна, я продолжила нещадно сжигать часы в солнечном свете, скитаясь по пыльным безлюдным залам.

Причудливые интерьеры Лабиринта затягивали мои поиски выхода, каждый раз приглашая сделать остановку и посетить очередную комнату подобно музейному экспонату. Я охотно отрывала контрольный листок от невидимого билета и подолгу изучала каждую деталь, выставленную напоказ. Книги, статуэтки, картины, чернильницы и склянки с таинственным содержимым, флакончики духов, тюбики с косметикой, пластмассовые цветы в глиняных горшках и завядшие букеты. В залах было все! Единственное, что невозможно было найти в Лабиринте – зеркало или любой другой предмет с отражающей поверхностью. В этом месте мне не позволено взглянуть на себя, чтобы вспомнить собственную внешность.

Разыгравшееся воображение для каждой новой комнаты рисовало безликих актеров, что по моей воле исполняли выдуманные роли несостоявшихся жизней. Я увлекалась этими невидимыми спектаклями, разворачивающимися на подмостках моего подсознания, и забывала обо всем. Об усталости, об одиночестве, об единственной цели.

Образов возникало много. Они хаотично повторялись и слеплялись в бессвязную пьесу. От ее абсурдности кружилась голова и хотелось прилечь, но я прогоняла это назойливое желание, вновь и вновь обещая себе впредь не заострять внимание на интерьерах Лабиринта. Но уже в следующем зале моя клятва будет нарушена.

В новой комнате с вельветовыми обоями цвета разорванного неба грудь стянуло невидимым корсетом. То было волнение, лишь на пару петель отдаленное от тревоги. Но чем дольше я оставалась среди сумрачных стен, тем туже становилась стяжка между ощущениями. Как и во все другие темницы, солнечная белизна здесь не протекала через потолок, а могла только искоса заглядывать за угол маревым отблеском. Когда глаза привыкли к полутьме, мне удалось разглядеть жутковатое убранство.

На стенах хаотично разместились картины с лихорадочными абстракциями, а вся мебель была украшена молочным макраме. Крошечные бусины-пауки с узорной педантичностью оплели им потертые кресла, которые угрюмыми стражниками несли службу у письменного стола из темного дерева. Его костлявые ножки изящно держали на себе столешницу, напоминавшую крышку гроба. Огромный шкаф, как могильная плита хранивший в себе холодное дыхание эпитафий на страницах запылившихся книг, растянулся посреди комнаты почти на всю ширину.

Каждой деталью темница взывала к покойному хозяину, и я, опасаясь случайно наткнуться на его останки, намеревалась покинуть безымянную могилу. Но Лабиринт не предлагал мне иного пути, кроме как пройти сквозняком между книжным шкафом и стеной.

В другой, скрытой до этого, части комнаты, мои ноги словно вросли в каменный пол: в углу под светом звездчатого ночника я обнаружила маленькую кроватку, усыпанную плюшевыми игрушками, из-под которых выглядывал краешек книжки со сказками.

Детская! В этой похожей на гробницу темнице когда-то жил маленький ребенок.

Детская! От осознания стало дурно. Я ощутила неодолимую тяжесть тела и рухнула на пол. Вокруг леденел воздух, и от глубоких вдохов легкие костенели, угрожая осыпаться инеем. Я задыхалась. Темницу затянула клубящаяся дымка, а ночник вспыхнул мотыльковым убийцей, отчего плюшевые игрушки заулыбались искореженными тенями. Меня словно сковала летаргия.

За стеной послышались шаги. Я вздрогнула, как от электрического укола: меня, замученную одиночеством и все это время искавшую компанию, вдруг напугали шорохи посторонних в стенах бесконечного Лабиринта. Опасливо оглянувшись, чтобы встретить незнакомцев с видом выкинутой на берег рыбы, я вдруг обнаружила закрытую дверь, впервые появившуюся на месте свободного проема.

Шаги затихли, и слух кольнула кристально-чистая мелодия человеческих голосов. Золотая симфония среди пустынного выжженного леса. В памяти не осталось следа о том дне, когда я слышала ее в последний раз.

Мне захотелось вскочить, распахнуть дверь и прокричать: «Я вас так долго ждала! Где вы были все это время?!», но тело окутали невидимые веревки, губы что-то шептали, а из груди не вырывалось ни единого звука. Оставалось лишь подслушивать шепот призраков из соседней комнаты.

– Семейная прогулка в зимнем лесу закончилась трагедией, – напевал томный женский голос с хриплыми нотами трубного баса. – Этот островок дикой природы со всех сторон отрезан автомобильной трассой, сельскими улицами, садовыми участками, там негде плутать. Тем не менее, узелки следов на снегу напоминали лабиринт. Мать с дочерью натыкались на собственные следы и, затягивая одну петлю, ступали на новую.

– Это лесной черт водил их кругами, – прозвенел, как колокольчик, голос напуганной девушки.

– Смерть вместе с чертом оскалила пасть со свинцовым зубом. В разгар охотничьего сезона такие случаи не редкость. Какой-то неопытный охотник спутал женщину с ланью и выстрелил на слух по невидимой цели.

Одинокие всхлипы, казалось слегка придушенные подушкой, заклекотали в мрачной детской, от чего я вздрогнула и взглянула на кровать, на которой, появившись из ниоткуда, уже лежала девочка. Человеческий галчонок, обхватив руками плюшевые игрушки, давился собственным плачем, стараясь не привлечь внимание взрослых, продолжавших напевать за призрачной дверью об ужасной трагедии.

– Мама. Где моя мама? Я хочу к маме…

Белая атласная лента, вплетенная в темные волосы, представилась мне выпавшим пером ангела, спешно покинувшего своего подопечного и оставившего его наедине с превратностями. Воспоминания о собственных детях наравне с другими воспоминаниями прошлого стерлись из дневника моей памяти, а может и вовсе в его кожаном переплете не нашлось страниц для роли матери, но нахлынувшие внезапно знакомые чувства подсказали подойти к ребенку и обнять.

Я смогла пошевелиться, даже подняться, но, как мушка, попавшая в плетеное логово огромного паука, своим устремленным движением натянула невидимые нити, которые в одночасье мелодично лопнули, и в воздухе повисло облако потревоженной пыли. Застыв в замешательстве, я обнаружила, что это сияющее облако когда-то было плачущей девочкой, а теперь она исчезла, угасла, как и ночник, погрузивший темницу в душную полутьму.

Все увиденное в детской оказалось перламутром воображения, взращенным в моллюске желания разорвать пузырь одиночества. Это выцарапало на груди колкую обиду, но винить можно было только себя, собственную наивность.

Призрачная дверь, преграждавшая до этого выход из детской, исчезла, как если бы Лабиринт огромным компостером пробил в дверном проеме разрешение на мое погружение в его интерьерные таинства. Но прежде, чем закружиться в коридорных виражах, я сделала неожиданную остановку, наткнувшись в проходе на ажурную рамку, словно тенью покойника занавешенную черной тканью.

Это зеркало! Как ужаленная, я подпрыгнула к нему и сдернула темную вуаль, чтобы, наконец, увидеть свое забытое лицо. Все было тщетно: в вихре падающих волокон, сплетенных черной чередой, я потеряла свое отражение вместе с пропавшим серебром. На стене остался только каркас, обнимавший когда-то большое зеркало.

В расстроенных чувствах я безвольно нырнула в смазанную реку безликих, пустующих залов и темниц, которая стелилась по руслу моего вынужденного путешествия.

Я старалась увернуться от металлических когтей случайный мыслей, слой за слоем раздирающих разум, но удушающие фантомы оказывались проворнее: с приходом сумрака то и дело в темных углах Лабиринта мне мерещились гримасы горечи погибших людей. Погибших внезапно, без прощания, и навеки обреченных скитаться среди пепельных дюн в поисках умиротворения.

Черная скверна скорби скоблилась под моей кожей до болезненной трясучки во всем теле. Я прониклась кошмаром той участи, когда ты есть, но для других - уже давно приютился на тыльной стороне циферблата вне хода часовых стрелок.

Сердце начало захлебываться кровью от волнения и разбухать до огромного бахающего шара, теснившегося в груди. Я забилась в угол какой-то темницы, напуганная без видимой причины, и, закрыв глаза, увидела за опущенными веками пульсирующие пузыри тошнотворного света. Они угрожали обжигающе лопнуть и лишить меня зрения. Дрейфующая боль в висках добавляла ядовитых красок и рисовала растекающейся акварелью оголенный мрамор человеческих костей, высмеивающих поредевшей улыбкой мои страхи перед изумрудной дверью в никуда.

Тогда я растеряла себя в том темном заплесневелом углу и не нашла сил вернуться на путь, очерченный коридорами Лабиринта.

Сон второй

Пернатая узница мраморной клетки пребывала в поисках ответов на жестокий океан вопросов. Птица хотела знать, в силах ли она выбраться из плена: хрупкое тело изнывало от боли, на растрепанных крыльях из ран продолжала сочиться густая кровь. Она хотела знать, встретит ли за сдерживающими прутьями то, о чем страстно желает?

Когда Птица сделала неверный шаг, приведший ее к свободному заточению? Когда ее еще крепкие, здоровые крылья совершили лишний взмах по направлению к нестерпимым мукам? Был ли это осознанный выбор?

Вдох перед пробуждением втянул в легкие утреннего колкого холода, и с бледным облачком пара мешковатые органы опорожнились от остатков вчерашних страстей. Обессиленная, я улеглась прямо на пол и крепко, словно предсмертно, уснула. Мне снился сон. Мой старый сон с продолжением.

Он впервые переменился, сдвинулся с мертвой точки, на которой долго балансировал до тех пор, пока по подсознанию не разлилась туманная краска нового неразгаданного смысла. Следуя по бликам сомнения и растерянности, как по дорожке из камней поперек бурной реки, я досмотрела ночное видение, а после устало проснулась.

Слетев с рельсов изматывающего репита, закружится ли сновидение в новой петле или ночью меня ждет очередное продолжение истории меланитовых глаз? Гадать было бессмысленно. Уже со следующим сходом огненного светила с небесной долины, когда я вновь повалюсь на черные простыни забытья, ответ сам найдет меня. И это случится раньше, чем мой выход из Лабиринта.

Каким окажется этот выход? Обратится ли он покосившейся дверью в конце каменной кладки или треснутым стеклом в первом и единственном окне? Или стены разрушатся, подобно яичной скорлупе, под силой моего желания свободы? Или же просто холодная ночь распустит мой последний сон и из молочных нитей сплетет белый саван?

Я неугомонно верила, что выберусь наружу прежде, чем развеюсь золой по коридорному ветру. Может, уже за поворотом увижу бескрайние просторы, скрывающиеся от меня за высокими стенами Лабиринта. Эта мысль вселила уверенность.

На небе нового дня замерло течение графитовых туч, вспышками зарниц обещавших прервать их клокочущую беременность дождем. Я отправилась на поиски подходящей темницы, где можно было переждать непогоду. Такая нашлась в конце длинного коридора, по обе стороны утыканном дверными проемами, подобно черным клеткам шахматной доски.

Комната казалась меньше тех, через которые прошел мой путь. Наверно оттого, что была заставлена массивными коробками, хранившими в картонном чреве аккуратно сложенные катушки с пленками. Я взяла одну из них и потянула за соблазнительно торчавший язычок ленты, ожидая найти причудливую игру негатива, но кадр за кадром мне открывалось лишь размытое пятно пустоты.

Стены темницы занимали старые виниловые пластинки. На поверхности глянцево-черных дисков виднелись беспорядочные раны от иглы граммофона, раз за разом выцарапывавшей музыку для влюбленных в нее меломанов. Названия на пожелтевших ярлычках в центре пластинок стало трудночитаемым, но я все равно из любопытства вглядывалась в размытый алфавит потерянных слов.

Оставив неразгаданным буквенный ребус, я обратила внимание на блеклый клин света, берущий начало из другого конца комнаты. Крупицы пыли медленно проплывали по млечному пути прожекторного луча, напоминая ночное небо, пестрившее созвездиями. Было тихо. Только треск кинопроектора изредка проникал сквозь сознание, отражаясь туманным эхом от стен сумрачного кинозала.

Шелестом птичьего крыла за спиной развернулась белая простыня, приглашая на киносеанс. Я заняла место на диване с растяжками на кожаных боках, прямо под работающим проектором, который, как по сигналу, запустился без посторонней помощи. Треск вертушки заполнил темницу, и под нервное мерцание черно-белых кадров открылся сюжет художественного фильма.

Обожженные пятна негатива причудливо переливались на мятой простыне, отыгрывая хронику дней из жизни девушки. Ее небрежный образ был призраком, вокруг которого сменялся пейзаж, а сам он застыл во времени. Сальные перья темных волос щекотали острые плечи, под светлыми глазами чернели пятна бессонницы, тощее тело терялось в безразмерном балахоне.

Наедине с людьми она казалась большой, занимала всю комнату, как несуразный мешок неуместности. Ее трудно было не заметить, но в тоже время девушка оставалась ничтожной. Потому она держалась в стороне, поодаль от общества.

Героиню фильма привлекали пустые дома на заполненных людьми улицах. Дома, в которые она могла сбежать от скворчащей суеты и удушающей петли повторяющихся дней. Но пробираясь через кишащую толпу, как через склизкие водоросли на дне водоема, она искала среди тысячи безликих того, кто услышит в ее молчании крик о помощи.

Это казалось удивительным контрастом. Несмотря на свое осознанное отчуждение, девушке хотелось с кем-нибудь поговорить.

Я не связывала художественный фильм с образами, увиденными прошлым днем в детской. Уверенная, что все было игрой воображения, я сильно удивилась, когда на одном из кадров мне показали ту же темницу, но теперь не выглядевшую, как забытая гробница. Та же мебель, в том же порядке, но теперь сверкающая чистотой. Все та же детская кроватка, усыпанная старыми плюшевыми игрушками, среди которых дремала теперь уже повзрослевшая девочка с белой атласной лентой в темных волосах.

Годы изменили ее. Гибель матери на глазах ребенка оставила неизгладимый след и постоянно кровоточащую рану на сердце, научив смотреть на окружающий мир по-иному, с особым пониманием всего происходящего вокруг.

Интерес к происходящему на мятой простыне возрос, и я основательно разместилась на диване, приготовившись увидеть кинохронику о жизни девочки до последнего вздоха.

Легкий ветерок, заскочивший в кинозал, отвлек меня от фильма. Отвлек меня не он сам, а свежий аромат леса после дождя, плетущийся следом. Пряность сырой коры и представившийся шорох листьев от падающих капель стали для меня знамением свободы. Я вскочила с дивана и, забыв о причудливой игре негатива на мятой простыне, двинулась по невидимой реке запаха.

Бесчисленные интерьеры растеряли для меня свои роскошные краски, а стены Лабиринта более не казались такими неприступными. Запинаясь о ковровые дорожки и натыкаясь на старинную мебель, я маниакально следовала за ароматом хвойной свободы, полностью овладевшим моим разумом. А увертливый ветер игрался со мной, рисуя невидимые узоры и уводя запахи пряности все дальше по коридорам. Я бежала за ним, стараясь не отставать и не терять единственную нить, связывающую меня с внешней стороной.

Неведомая сила заставила поднять взгляд и посмотреть на бескрайний потолок Лабиринта. Монохромный облачный доспех над головой пронзили солнечные кинжалы, открывая взору зияющую лазурную рану. Небеса безмолвно боролись с ненастьем, а я, оставив погоню за ветром, замерла на месте: клубы грязно-серого дыма скользили под битвой солнца с тучами.

Первая мысль: это иллюзия! Ведь так легко спутать полупрозрачные хмурые облака, которые порой движутся близко к земле, с дымом от костра. Но когда вместе с ароматом хвойного леса легкие втянули запах гари, то я убедилась в реальности ошеломляющего открытия.

Люди! За стенами Лабиринта! Совсем близко!

Я кричала, взывала к людям снаружи, просила прийти на помощь. Мой голос хриплым сипом скоблил стены бесконечных коридоров, и я продолжала кричать, пока горло не загорелось от боли, как если бы ржавый нож точили о связки.

Поражение небес стекло ливнем в Лабиринт, наполняя его сыростью и прохладой. Щели брусчатки облизывали ручейковые нити: набухая от капель дождя, они сливались в один журчащий ковер, и вот я уже стояла по щиколотку в воде под проливным дождем, с надеждой на освобождение.

Неужели меня не слышат? Может, и вовсе нет за Лабиринтом никаких людей... Не может! Только почему никто не отзывается? Почему до сих пор никто не добрался сюда? Разве человеку из банального любопытства неинтересно узнать о таинственной постройке? Такой огромный Лабиринт невозможно не заметить, где бы он ни находился. Так почему же?

Я упала на колени, а из груди вырвался последний звук жалости к самой себе. Стало все равно, каким путем я покину Лабиринт. Пускай тело останется навеки заточенным среди каменных стен, и сознание потухнет в свете утреннего светила. Веря, что наступающей ночью в последний раз увижу бесконечное сновидение, я доползла по залитой водой брусчатке до ближайшего зала и заснула под проливным дождем.

Сон третий

…Чвакающие личинки безответных вопросов объедали Птицу изнутри. Она металась по клетке, разливая ароматное вино, подсоленное слезами из меланитовых глаз, и когтистые лапы скользили на мраморе в пьянящем напитке. Птица хлестала каменные прутья растрепанными крыльями, сметая со дна клетки бриллиантовые зерна. Она безжалостно рвала на себе перья и заживо склевывала измученное тело…

Тогда я все же проснулась. Вопреки желаниям и надеждам, проснулась с первыми лучами солнца. Дождь не переставал лить большую часть ночи, а к утру скопившаяся вода покинула Лабиринт через невидимые расщелины.

С того дня, когда по небу змеился дым от костра, огненное светило несколько раз обжигало небосвод, сменяя ночную хозяйку, а мое самочувствие заметно ухудшилось. Упадок сил настиг меня посреди долгого пребывания в хмурой тени неприступных стен. Их действительно невозможно покинуть? Такие ли они неприступные? Меня не отпускала мысль о людях, находившихся по ту сторону Лабиринта и игнорировавших огромную постройку посреди хвойного леса. Возможно, они просто не желали тратить время. Эти мысли угнетали еще сильнее.

Тем неотвратимым утром меня разбудила лихорадочная дрожь собственного переохлажденного тела. От ледяного дыхания ночи промокшая после дождя одежда покрылась инейной сединой, и пришлось буквально отдирать себя, примерзшую к каменной кладке Лабиринта. Надо было найти темницу с камином и разжечь огонь, чтобы согреться. Такая вскоре нашлась.

Рядом с открытым пламенем одежда высохла быстро, но растекающееся под кожей тепло не спасало от стального холода, пронизывающего до костей. Я хотела забраться в скворчащую поленьями пасть камина, лишь бы унять болезненный озноб. Хворь наступала. И с каждым новым днем будет становиться только хуже.

Когда-то я думала, что сны – сюрреальная обыденность пережитых дней, сумрачный мир бессознательных фантазий или заброшенная библиотека ответов, сокрытых в комбинациях танцующих фигур, букв или знаков. Только вот мой единственный сон – печальная картина из мазков цвета страха, боли и самых заветных желаний, еще не нарисованная жизнью. Он, как предвестник, опережает явь, с которой мне только предстояло столкнуться.

Жизнь предлагала выбрать путь самой, а сновидение намекало: какой бы ни была дорога – исход один. Подсознание втянуло меня в игру, посчитав это забавным развлечением в стенах Лабиринта. Итак, я согласна сыграть и доказать самой себе, что способна изменить предначертанную судьбу.

Я провалилась в новый день, как в чан с приторной патокой. Тело, отравленное лихорадкой, стало чужим и плохо слушалось. Растормошить себя смогла лишь к полудню, и к вечеру пересекла так мало комнат Лабиринта, что начала проклинать небо, солнце и луну, облака и давно кончившийся дождь. Казалось, что именно они замуровали меня в каменных стенах, а теперь рвут в клочья слабую человеческую оболочку.

Когда слова осуждения закончились, я утопилась в болезненном бреду и пошла дальше, ведомая марионеточными нитями.

Опомнилась я рядом с лестницей, впервые возникшей посреди моего долгого скитания по Лабиринту. До сего дня все темницы и залы находились на одном уровне, и только теперь появилась возможность спуститься. Мной овладело беспокойство вперемешку с возбуждением, и, крепко вцепившись в железные перила, я сделала первый шаг к падению.

Из-за болезни ступеньки рассыпались перед глазами, танцевали ребристыми волнами. Я с осторожностью делала каждый шаг, словно балансировала на лезвии коньков, рисковала оступиться и в конце головокружительного полета сломать себе шею.

Долгий спуск закончился небольшим коридорчиком, упирающимся в маленькую дверцу. Дрожа от волнения, я потянулась к золотой ручке и нетерпеливо распахнула деревянную преграду.

Величественные просторы! Без коробки из стен! О, просторы, манящие в бесконечную даль, куда душа рвалась за свободой с пряным ароматом хвои. Мой взгляд, в серости и сырости Лабиринта позабывший пестроту красок, был ослеплен изумрудными сполохами листвы. Я словно оказалась в другом мире, где звенели голоса певчих птиц и арфовые переливы реки; где у горизонта, как шелк на обнаженном теле, струились луга, а в туманной густоте лесов расправляли световые крылья солнечные лучи, просочившиеся меж крон деревьев.

Ох, это чувство, опьяняющее сознание, заставляющее нутро трепетать! С каждым новым вздохом кровь гнала по венам неповторимую радость, заражая меня изнутри. Это оно! То, чего я так долго ждала! Я выбралась! Отбросила прочь оковы заточения, окунувшись с головой в бескрайнее море… Нет, не свободы.

Я окунулась с головой в бескрайнее море отчаяния: спустившись вниз по лестнице, распахнув дверь, я увидела перед собой чудный пейзаж, сотворенный гениальной рукой неизвестного художника.

На стене чердачной комнаты мнимым окном на волю растянулось огромное полотно с невероятно реалистичной картиной.

Калейдоскопная иллюзия, бурная фантазия или игра воображения в болезненном бреду - разве могут быть настолько осязаемыми? Притворяться живыми и дышать запахами, цеплять красками.

Чувства, охватившие меня при одном взгляде на картину, невозможно подделать, не получив желаемого. Так откуда такая зияющая пустота в груди? Словно мечта покинуть Лабиринт вырвалась из костяной клетки и на пути к свободе разбилась о стену с расписным полотном.

Единственное сновидение, претворяясь в жизнь, вновь опережало мои жалкие попытки избежать предначертанной судьбы. Все вопросы оставались без ответов, и зазубренным серпом срезали колосья радостных восклицаний, отчего сердце кровоточило злостью. Что ж, новая темница жаждала внимания, и я ей устрою! Переверну все вверх дном, прерву каждую попытку комнаты поделиться со мной очередной игрой образов, и так сойду с тропы событий, предсказанных Птицей с меланитовыми глазами.

Но хаос на подвальном чердаке кто-то оставил до меня. Старые вещи, в беспорядке брошенные мертвым грузом, ожидали часа расправы за бесполезность. Покосившаяся мебель, столпы из книг с отсыревшими страницами, сломанные игрушки, заношенная одежда. Взгляд скользил по руинам старой жизни, а на полотно за спиной, ставшим моим клеймом отчаяния на душе, я старалась не смотреть.

Чердак оказался молчаливее детской и кинозала, словно вовсе не собирался делиться сокрытым прошлым. Вполне вероятно, оно глубоко погребено за утварью, и чтобы добраться до него – пришлось бы нырнуть в затхлое нутро свалки. Для такого погружения в игру Лабиринта и повторяющегося сновидения у меня не было ни желания, ни сил. Максимум на что я была способна – это разглядывать предметы в поисках какого-нибудь одного, который обдаст жаром откровения.

Таким предметом стал дряхлый секретер. Лишенный одной из четырех опор, он беспомощно уперся боком в стену, стараясь устоять на трех ногах, и, как какой-то озорной старичок, показывал мне из инсультной улыбки покосившегося ящика алый язык. Оскорбившись такой невоспитанностью, я сделала выпад, собираясь больно уколоть его ногтями за влажный кончик, но под пальцами меня ожидала бумажная сухость толстой тетради в кожаном переплете.

Потрепанный дневник памяти в руках зашелестел страницами. Имела ли я право заглядывать в хранилище чужих откровений? Можно не озираться по сторонам, опасаясь неловкой встречи взглядами с разъяренным хозяином найденной тетради: в Лабиринте только один потерявшийся скиталец – я. Пустые коридоры завели меня в эту темницу, а секретер, предав собственную суть, выдал тайны старых владельцев, всем своим видом привлекая внимание к красному переплету. Моя совесть чиста, в отличие от листов дневника с чернильной вязью воспоминаний.

Бусины букв с завитушками, нанизанные на ниточки слов, сплетались в сценарий из театра чужих переживаний. Аккуратными рядами они уводили меня в прошлое, время от времени прерываясь о край небрежно вклеенных фотографий. Среди лиц на снимках я признала повзрослевшую девушку из фильма, который мне показал Лабиринт. Значит, в руках я держала ее дневник.

С возрастом она заметно похорошела. Темные волосы теперь были собраны в элегантную ракушку, со вкусом подобранная одежда подчеркивала женственность фигуры. На лице только появились морщинки, но может от того, что женщина стала чаще улыбаться. В ней и тени не осталось от того хмурого, сторонящегося людей подростка.

События, в очередной раз изменившие девушку, заинтересовали меня, и я сосредоточилась на заметках дневника.

25\11\....

Хорошо в детстве получить самое необходимое, чтобы избежать бессонных ночей в компании с навязчивыми мыслями о собственной душевной незавершенности. Мой психолог как-то сказал, что у меня «затупившийся мир» чувств, который не смог развиться. Мир моих чувств беден: я не могу нащупать свое тело, услышать дыхание, не в состоянии описать настроение, не вижу радости, не ощущаю боли. Я не в отношениях даже с собой. И все из-за трагедии, случившейся со мной в пятилетнем возрасте, когда я потеряла единственного близкого человека.

Лечение от этого есть. По рецепту того же психолога – мое исцеление таится в новых встречах. Пускай неудачных, но, главное – пережитых. Пережитые встречи помогут миру чувств раскрыться и разовьют способности, благодаря которым я смогу встретить близкого человека.

Но мне уже далеко за сорок и возможность найти такого человека, кажется фантастикой. Кажется, я обречена на вечное скитание в одиночестве. Почему все так? За что духовный мастер своей рукой создал мне мою судьбу?

Чернила не успели закрепиться на бумаге, как хозяйка дневника окропила заметку каплями крепкой эссенции собственного горя. Воспоминание растеклось водянистыми пятнами в трех местах, и, глядя на них, я снова ощутила могильный холод детской. В том заброшенном склепе, какой мне показал темницу Лабиринт, в окружении мягких игрушек вместо девочки теперь лежал ее повзрослевший образ. Она не отпустила прошлое и не смогла начать иную жизнь.

Я перевернула страницу, и новый разворот оказался красочнее и ярче предыдущего: рисунки диковинных цветов, приклеенные засохшие лепестки розы и еще живой аромат сладких духов заставили меня вернуться к чтению.

22\02\....

Огненное колесо жизни крутится исключительно вперед. Возможности задать обратный ход просто-напросто не существует. Но ему удается совершать столь непредсказуемые повороты, что тебя сносит с ног! Вчера у тебя забрали самое драгоценное. Сегодня, потеряв веру в единство душ, ищешь спасение на сеансах у психолога, а завтра находишь в нем первого друга, настоящего и искреннего. Он живой, он существует, и любые нападки кровожадной реальности обходят тебя стороной, будто давая шанс на обретение покоя. Я не упущу этот шанс! Найду в себе силы сделать первый шаг уже вместе с новым другом.

Рядом с записью хозяйка дневника приклеила фотографию мужчины. Он был намного старше ее, о чем свидетельствовали сахарная седина, густо осыпавшая голову, и мудрый взгляд в глазах, в которых лепесток неба зацепился за радужку и с годами потускнел. Почтенный возраст придавал ему такую магическую привлекательность, что простая карточка с застывшим мгновением источала гипнотическую силу.

Кажется, прошла целая вечность, прежде, чем я поймала себя на мысли, что неспособна оторваться от снимка. Мне виделось, как этот незнакомец, обнимая женственный стан гитары, перебирает мозолистыми пальцами натянутые струны и хриплым, густым голосом поет старую балладу. Я потеряла голову из-за какого-то листа плотной бумаги! Как такое возможно? Но даже мое удивление не позволило сразу отвести взгляд от лица мужчины, пришлось побороть себя и перевернуть страницу дневника.

17\06\....

Прежде, не верила, что способна довериться человеку без остатка. Будучи подростком, старалась избегать людей, не доверяла им, подозревала каждого во лжи или стремлении причинить мне боль. Я надевала бесчисленное множество масок, скрываясь от чужих глаз, и со временем настолько привыкала к собственноручно созданным личинам, что забыла истинную себя и навсегда заросла огрубелой коркой.

Но удивительно, впервые я встретила человека, так похожего на меня взглядами, интересами, и, несмотря на род его деятельности, ему также не хватало собеседника. Я всегда хотела быть настоящей, чтобы меня принимали такой, какая я есть на самом деле. Со всеми недостатками, проблемами и замашками. Но окружающие видели во мне что-то свое. А этот человек… Он увидел меня, заглянул в саму суть и понял, тепло улыбнувшись в ответ.

Огненное колесо, неужели нам впервые по пути?

Я вернулась к снимку неизвестного мужчины. О нем ли пишет хозяйка дневника? Определенно о нем, ведь, глядя на него, я испытывала те же чувства, что и она.

Мне представлялось, как он входит в маленькую коморку, протягивает руку и зовет покинуть треклятый Лабиринт. Таинственный мужчина с фотографии знал, где выход, я уверена. Ведь он... ему все известно, и он на многое способен. Даже разрушить непроходимые стены одним только взглядом...

Накатывал жар, я уже бредила наяву. Надо убираться с чердака и найти какое-нибудь лекарство.

28\07\....

Сегодняшний день заставил меня признать неприятную действительность: после затянувшейся затворнической жизни, покинув невидимую клетку собственных страхов, я вывалилась в мир беззащитным птенцом – доверчивым и наивным.

Откуда во мне родилась вера в безупречность людей и их готовность бескорыстно поделиться теплом своего сердца? Человек, которому я открылась, чьему вниманию доверилась, на самом деле оказался безликим пятном, на время отделившимся от кишащей толпы за стенами моего пустого дома. Он натянул маску доброжелательности, отыгрывая ключевую роль в спектакле о дружбе и любви. И на том спектакле я была не единственным зрителем.

10\09\....

Я не верю в любовь, как и в возможность любить и быть любимой. Кажется, я совершенно не способна познать это чувство, оно чуждо мне. Духовный мастер написал мой образ, до конца не продумав детали. Наверно, это и не входило в его планы. Все произошло спроста: белоснежное перо, ведомое мимолетным вдохновением, случайно закрутило огненное колесо моей жизни, не успев обрисовать и подарить характер. Я – позабытый эскиз.

Следует забыть того человека и покончить с нашими сеансами. Забыть о дружбе, о времени, проведенном вместе. Я – затворница, вот и скроюсь привычно в четырех стенах, подальше от мира снаружи.

Обращу все мысли к себе и научусь жить в ладу с собой, оставив предательства где-то вне внутреннего мира. В такой жизни есть плюсы. Ведешь беседы интересные тебе, питаешь надежду на лучшее и сам же даруешь ее себе, при этом не оставаясь должен. Что же с другими? Им хорошо и без меня. Никакие заботы и чувство совести не одолевают их. Они будут вместе радоваться каждому дню. Мне остается лишь последний раз им тепло улыбнуться.

Анонимные воспоминания - всего лишь чернильные слова, засохшие на постаревшей бумаге - рассердили меня. Они словно оскорбляли дорогого мне человека. Нет, нет! Этот мужчина не мог быть, как все остальные. Откуда возникла такая уверенность? Я не могла себе объяснить, но все сомнения отпадали только при одном взгляде на его фотографию. Поэтому я бесцеремонно вырвала ее из тетради. Заберу с собой…

Я бросила дневник в самый дальний угол чердака, куда-то в глубь затхлого нутра свалки из старых вещей, будто отталкивая от себя его хозяйку. Жалкая эгоистка, не справившаяся с собственной судьбой! Под ее ногами стелилось множество дорог к разным жизням, в руках лежали перспективы для создания нетленного счастья. Но она лила слезы в «пустом доме», страдая от выдуманной немощности. Давно надо было отпустить прошлое, а не бежать от людей, раз за разом переживая собственные страхи и трагедии. Спрятаться от всего и запереться на засов намного легче, чем начать заново пройденный путь и вновь вступить в борьбу с самим собой.

Новые знакомства полностью пронизаны нашим воображением. Пока еще незнакомцам мы додумываем образ, приписываем желаемые черты. Они становятся нашей манией, живым воплощением идеального человека. Только когда выдуманный образ начинает таять под обжигающим пламенем реальности, мы вменяем им в вину притворство.

Хозяйка дневника попалась в эту ловушку собственных фантазий и оттолкнула от себя хорошего друга. Заперев себя в неприступных стенах, она задушила надежду на счастливую жизнь у хрупкой девочки из детской, лишенной по воле судьбы материнской любви, и у девушки из кинозала, которая пыталась справиться со страхами, чтобы найти свое место в будничной суете. Мне не было ее жаль. Я точно не хотела увидеть в себе сходство с ней и сдаться, так ничего не добившись.

Захлопнув за собой дверцу подвального чердака, я оставила позади отчаяние, завладевшее разумом при виде мнимой свободы на реалистичной картине.

Я снова в Лабиринте, снова среди его сумрачных стен. Безоблачная ночь скалилась единственным молочным клыком, сладко завывая в коридорах влажным ветром. Сегодня я намерена изменить ей с бессонницей: буду идти без отдыха, без привала в темницах и залах, пока разум не будет сломлен слабостью или пока тело, снедаемое лихорадкой, не повалится без сил.

Роскошь интерьеров теперь мне безразлична. Скучны мне стали и сны-предвестники. Впредь перестану разгадывать тайну их посланий. Просто буду искать выход. Он где-то впереди, уже близко. Такой в сердце подался росток уверенности.

Сон четвертый

Вот уже три захода солнца я спала без образов, будто под покрывалом кромешной пустоты: ни ночного дежавю, когда от ночи к ночи повторялся старый сон, ни его продолжения.

Внезапная сновидческая слепота вполне могла оказаться злой шуткой подсознания. Мне следовало бы опасаться, когда сны-предвестники, до этого шагавшие впереди событий, оборвались и неожиданно исчезли. Но я не испугалась. Наоборот, решила, что это первое знамение о завершении бесконечного путешествия в стенах загадочного Лабиринта. Еще парочка поворотов и на пути возникнет выход на свободу. Только вот за каждым следующим поворотом шел очередной коридорный перекресток. Число оставленных позади комнат лишь росло, а я с волнением заглядывала за угол и встречала надоевшие интерьеры, от одного вида которых моя надежда постепенно меркла.

За несколько коротких дней я стала заложницей губительной хвори. Легкая простуда разрослась в тяжелую болезнь, требующую внимания врачей. Сама я не могла себе помочь. Сильный кашель терзал грудь подобно раскаленным добела ржавым иглам. Одежда на мне промокла насквозь от испарины, выступившей на измученном лихорадкой теле. Я едва передвигала ноги, и мне казалось, будто топчусь на одном месте.

Небо над Лабиринтом, как и ускорившее шаг время, стало безжалостно ко мне: затянувшись свинцовыми тучами, оно не радовало лазурной бесконечностью и золотистыми нитями солнечного сияния. За серыми стенами должно быть наступила осень. Иногда мне казалось, что слышу шуршание янтарных листьев на кронах вековых деревьев. Это приводило меня к духовному бессилию. Единственным способом спастись от неминуемого упадка оказалось признание воспринимаемых чувств галлюцинациями. Только так я могла двигаться дальше.

Однажды, когда Лабиринт накрыло ливневыми облаками, я пережидала дождь в какой-то темнице. В ней тусклым одиноким огоньком горел ночник возле скрипучей софы, на которой я и расположилась, от озноба укутавшись в меховую накидку с проплешинами от моли. Несмотря на сильный жар и усталость, меня мучила бессонница, и чтобы хоть как-то занять себя, я подолгу вглядывалась в помятую фотографию мужчины, украденную мной из чужого дневника.

Мне нравилось смотреть на него, будто он настоящий, живой, стоит передо мной, в пух и прах развеивая гнетущее чувство одиночества. Рядом со мной находился мужчина без имени. Пускай только на снимке. Главное, что у него кроме меня тоже никого не было.

Мы разговаривали. Я делилась с ним историями, придуманными на ходу, а он тепло улыбался. Когда наступала его очередь говорить – он улыбался виновато, боясь признаться, что не помнит прошлого. Я не настаивала на ответе, а потом даже призналась, что тоже ничего не знаю о себе. Спрашивая его о наивных вещах, я чувствовала себя маленькой глупой девочкой, но он никогда не осуждал, всегда реагировал спокойно. Потому, осмелев, я вдруг поинтересовалась, не знает ли он, где выход из Лабиринта. Мужчина добродушно улыбнулся и покачал головой:

− Все это время я лишь следовал за тобой.

Колючее пламя стыда прожгло кожу изнутри. Слепо потакая эгоизму, я совсем упустила из виду, что мужчина с фотографии оказался таким же затворником треклятого Лабиринта, как я, и только благодаря мне, смог сбежать со страницы дневника, запертого в чердачной комнате. Извинившись перед ним, я вжалась в спинку кресла и попыталась отдохнуть, не терзая себя вечным повторением глупого вопроса. Зачем я вообще его задала?

Под монотонный шёпот дождя мне удалось задремать, но раскатистый гром от мерцающей молнии, рассекшей графитовое небо, мгновенно пробудил меня. Я подскочила на месте, как ужаленная, и вскрикнула от испуга, отзвенев в стенах темницы неприятным гулом.

В минутной дреме я выпустила из рук заветную фотографию. Она валялась под ногами снимком вниз, притягивая к себе половую пыль и мой заинтересованный взгляд:

«конец близок», - гласила надпись на обороте, куда я никогда прежде не обращала внимания.

Гулкий звон ударил по ушам, когда от волнения кровь хлынула к голове. Я на мгновение оказалась будто в вакууме, слыша только, как бьется пульс в висках и как кружатся в серпантине два загадочных слова.

"Конец близок". Почему именно эти слова?

Перечитывая надпись снова и снова, я старалась понять ее смысл. Почему она оказалась на обороте фотографии? Она была здесь всегда или, может, кто-то оставил это послание, пока я дремала? Ответов не было. Каждое новое предположение о ее природе казалось бредовее предыдущего, но я продолжала перебирать любые варианты.

"Конец". Означает ли он смерть? А может это выход? Выход из треклятого Лабиринта!

"Близок". Меня уже не пугала скоропостижная кончина. Я давно приготовилась к ней. А если выход? Если это выход из Лабиринта, то он уже близко! Но в какой момент я была к нему ближе всего? В последней комнате, когда нашла фотографию или же сейчас?

Вопросов становилось все больше, а моего терпения - меньше. Мне нужно было узнать смысл двух слов прямо сейчас, и я просто пошла вперед. Прочь из темницы, под занавес дождя.

Шла я долго, или так воспринималось в бреду. Коридор расплывался перед глазами, как если бы ливень слизывал непросохшую краску с холста импрессиониста. На пути теперь попадались залы и темницы без сквозного выхода, что диковинно для Лабиринта, а вскоре стены вовсе вытянулись в узкий тоннель без дверей, закончившийся тупиком.

Я оказалась в просторной кухне, покинуть которую можно было, только если повернуть назад. Вот он конец... Наступивший неожиданно, как и предсказывала надпись на обороте фотографии. Здесь, среди покрытых паутиной кастрюль и разбитой посуды с плесенью завершится мой путь. Я окунусь в призрачный мир за изумрудной полосой, и, обратившись фантомом, буду вечностью оплакивать несбывшуюся мечту.

Дождь кончился, и посреди иссякших туч над Лабиринтом распустился огненный цветок со жгучими иглами. Солнечные лучи пронзили пространство кухни, пропахшей гнилью недоеденной и забытой пищи. Тягучий смрад давно расползся за пределы зала, а в эпицентре - душил до слез. Мне следовало бы прикрыть нос и рот ладонью или вовсе пойти прочь, но я была очарована игрой света: кухня переливалась бликами, словно море в ясную погоду.

Я, как маленький ребенок, любовалась солнечными зайчиками на стенах, кружась на одном месте, и даже не заметила, что в комнате оказался кто-то еще. Пожилая женщина. Заметив ее, я вздрогнула от неожиданности: она не походила на тех призрачных людей из детской и, казалось, состояла из плоти и крови. Она тоже вздрогнула, видимо, как и я, не ожидая увидеть перед собой живого человека.

− Давно Вы здесь? − спросила я.

− А Вы? – переспросила незнакомка.

− Я была уверена, что одна в Лабиринте!

− И я, что одна, − вторила в ответ женщина.

− Кажется, мы в тупике, − я обреченно ухмыльнулась.

− В тупике, − как бы соглашаясь со мной, она тоже улыбнулась.

Беседа складывалась неумело. За все время одинокого скитания я совершенно разучилась общаться с людьми. По всей видимости, незнакомка испытывала схожие чувства. Она, как и я, была смущена нелепостью сказанных фраз и вместе со мной, растягивая паузу молчания, искала в себе решимость для нового вопроса.

Все же это был разговор. Разговор двух одиночеств, встретившихся в стенах бесконечного Лабиринта. Как же долго я мечтала об этом.

Из-за горячих слез лихорадки, обволакивающих глаза, мне не удавалось хорошо рассмотреть женщину и как следует познакомиться с ней. Я осмелилась сделать шаг навстречу, и она поступила точно так же. Мы думаем с ней об одном! Какое чудесное единство мыслей!

Я вгляделась в черты ее лица, и каково было мое удивление, когда узнала в незнакомке хозяйку дневника: это было не сложно, так как множество морщин и седые волосы не сильно изменили ее к старости. Я посмеялась поразительному совпадению:

− Так это о Вашей жизни я читала в дневнике?

− О Вашей.

− Я Вас не понимаю, − ее ответ застал меня врасплох.

− А я Вас, − молвила она.

− В комнатах Лабиринта я нашла ваш дневник, смотрела фильм, снятый о Вас, была в вашей детской! – рассердившись, я сделала очередной шаг навстречу, словно сопротивлялась дразнящим ответам незнакомки.

− Ваш дневник, фильм о Вас, ваша детская, − попугайничала женщина, приблизившись ко мне на шаг.

Меня охватила злость: я подлетела к ней, чтобы одернуть за руку, но наткнулась на гладкую, холодную поверхность. Скрежет собственных ногтей о стекло быстро привел меня в чувства.

Я разговаривала с собственным отражением в огромном зеркале. Первое зеркало за все путешествие по Лабиринту! Я страстно желала вспомнить свою внешность, но, когда нашла утерянное воспоминание, оно не принесло мне радости. Вместе с ним я наконец прозрела: обрела знание о прошлом, которое следовало за мной по пятам.

Маленькая девочка с лентой в волосах, потерявшая мать при трагической случайности, нелюдимый подросток, жалкая и эгоистичная женщина - их истории на самом деле принадлежат мне. А из зеркала на меня смотрело отражение моего настоящего: измученная глупыми страхами старуха, забредшая в Лабиринт по собственному желанию.

Я разозлилась и с яростью ударила по зеркалу голым кулаком. Со звоном оно разбилось на мелкие осколки, открывая скрытый проход. Меня обдало порывистым ветром, словно ждавшего этого момента уже давно. Сжимая в руке фотографию мужчины, имя которого навсегда вычеркнуто из сердца, я прошла вперед по битому стеклу. Внезапный кашель отдавался эхом от стен тайного коридора. У меня больше не оставалось сил: болезнь властвовала надо мной, с жадностью отбирая минуты жизни.

За первым же поворотом - проблеск света. В конце коридора я видела лазурное небо и различала далекий горизонт. Странный стон вырвался из груди, и я, как могла, торопилась. Выход... впереди выход, и его границы расширялись с каждым шагом. В конце концов, я побежала, заплетаясь в собственных ногах.

Я оказалась по другую сторону стен. В этот раз по-настоящему. Остановившись на границе между каменной кладкой коридора и свободой, я поняла, почему другие люди не пытались добраться до таинственной постройки. Мой Лабиринт находился на отвесной скале, окруженный бушующим всепожирающим океаном. Дым от костра был плодом разыгравшейся фантазии, как и пряный аромат древесной коры и хвои.

Я была свободна, но было уже слишком поздно. Мне не спуститься по отвесной скале, не преодолеть разгневанные волны, плюющие пеной. Я слишком стара, чтобы продолжить борьбу и изменить свою жизнь. Уже слишком поздно.

Опустившись на каменную кладку и любуясь сиянием Большого Светила на лазурном небосводе под рев океана, очень скоро я погрузилась в легкую дрему, чтобы увидеть последнее сновидение.

…Меланитовые глаза всматривались в смутную даль, где маячила белым флагом эфемерная свобода. Птица сидела неподвижно, слушая, как гомонливо кружили над головой злостные шептуны, пока капля за каплей стекала кровь с перьев, что обтягивали ее измученное тело бархатом траурного платья. Она не жила… Она существовала и была узником мраморной клетки.

Холодный камень окружал птицу со всех сторон: белоснежный купол был увенчан золотыми пиками, а прутья, словно хрустальная роза, - усыпаны невидимыми шипами. Дно темницы сверкало бриллиантовыми зернами, из питейника сочилось вино, но птица не замечала эти богатства под когтистыми лапами. Ей хотелось оказаться в садах, цветущих пушистыми цветами позабытой свободы. Своим острым клювом она пыталась расколоть мраморные прутья клетки, что была открыта

Пернатая узница мраморной клетки пребывала в поисках ответов на жестокий океан вопросов. Птица хотела знать, в силах ли она выбраться из плена: хрупкое тело изнывало от боли, на растрепанных крыльях из ран продолжала сочиться густая кровь. Она хотела знать, встретит ли за сдерживающими прутьями то, о чем страстно желает?

Когда Птица сделала неверный шаг, приведший ее к свободному заточению? Когда ее еще крепкие, здоровые крылья совершили лишний взмах по направлению к нестерпимым мукам? Был ли это осознанный выбор?

Чвакающие личинки безответных вопросов объедали Птицу изнутри. Она металась по клетке, разливая ароматное вино, подсоленное слезами из меланитовых глаз, и когтистые лапы скользили на мраморе в пьянящем напитке. Птица хлестала каменные прутья растрепанными крыльями, сметая со дна клетки бриллиантовые зерна. Она безжалостно рвала на себе перья и заживо склевывала измученное тело.

Продолжая отчаянно биться за потерянную свободу, Птица разрушила мраморную клетку, что выстроила в собственной напуганной душе, но утратила способность летать. Она не могла отправиться в вдогонку за мечтой, чтобы встретить волнительный рассвет иной эпохи. Посреди руин рукотворной темницы Птица ожидала конца своего существования…