Психическое пробуждение

1. Психическое пробуждение человечества

Сэт никогда не был… Да много кем. Сколько он себя помнил, всё время он был таким – несуразным, слабым. Он был худым, несмотря на все усилия родителей откормить его. Он был слабым и никакой спорт не помогал набрать хоть пару кило мышц, а его посещения секции айкидо закончились тем, что ему неловким захватом сломали руку, попутно повредив сухожилья. Сэт тогда почти полгода не мог пользоваться правой рукой, и пришлось учиться всё делать левой. Единственным оружием и важным достоинством, каким Сэта одарила природа, был острый ум.

Сэт никогда ничего не забывал. Никогда и ничего. Врождённая аномалия разума, помогающая и вредящая в равной степени. Гипертимизия. Он помнил, как впервые услышал это слово из уст врача. Сэту было шесть, и в тот день шел сильный дождь. Сэт помнил, как крупные капли стучали по крыше и стеклу машины, по дороге в клинику. Помнил лица и фамилии всех до единого докторов. Помнил, как один из них поправил другого, сказав: «Гипертимизия это архаичное название. Сейчас говорят гипермнезия». Первый, худощавый старик в очках с толстыми линзами и пышной копной седых волос, сказал шепотом, что плевать он хотел на крыс из бюро, и как они там теперь называют болезни.

Сэт помнил всё. От многочисленных издёвок и драк в младших классах школы, до заискиваний половины учеников перед ним, лишь бы получить объяснение. Он помнил каждый вопрос каждого теста, который он сдавал в конце семестров, чтобы «перепрыгнуть» ещё один школьный год. В четырнадцать он оставил школу позади. В восемнадцать имел два высших образования: медицинская генетика и киберпротезирование. В двадцать четыре за плечами у него было более сотни научных работ и ему прочили Нобелевскую премию до тридцати лет. В двадцать восемь Сэт стал передовым исследователем и главой самой лучшей лаборатории в стране.

У Сэта не было большего врага чем Дэн Катмэн и большего достижения чем Анна Кис. Дэн был главой корпорации, которой принадлежала лаборатория, и которая, соответственно, выделяла средства на проекты Сэта. Анна, в свою очередь, была девушкой Сэта. Он никогда не понимал, что произошло, и что толкнуло такую красотку как она на подобное решение, но она увидела в нём что-то, и решила быть с ним. Она была убийственно страстной, и он, изредка теряя голову, и удивляясь своему поведению, любил её в ответ.

***

Сэт стоял, прислонившись плечом к стене, и курил. Открытый балкон двенадцатого этажа давал неплохой обзор на город внизу, даже несмотря на дождевые тучи, затянувшие небо от горизонта до горизонта, изредка поливая землю желанной влагой.

Сэт приходил сюда чтобы успокоиться, и, как многие другие, чтобы выкурить пару сигарет. Раньше он не позволял себе такого, но по приезде в лабораторию, Сэт сразу направился сюда. Будь его воля – не появлялся бы в этом здании ни сегодня, ни в ближайшие недели. Не после случившегося.

Сэт сжал сигарету немного сильнее, и потёр руки. Они дрожали, стоило их рассоединить, и делали это так сильно, что он пытался подкурить не менее минуты, прежде чем смог это сделать. Когда-то Сэт терпеть не мог табачную вонь, ведь именно ею разило от тех старшеклассников, что иной раз оставляли его без денег на обед в школе. Теперь Сэт цеплялся за сигарету, как за спасательный круг цепляется утопающий. Он всё ещё не мог прийти в себя от увиденного.

Сэт обнаружил себя посреди комнаты, окрашенной в алый цвет. Брызги крови, куски тела. Полицейские, чей номер пришлось набирать окровавленными руками, по приезде даже не стали считать его первым подозреваемым. Криминалист, едва осмотрев комнату, сказал, что тут не обошлось без взрывчатки, и что будь сам Сэт в этот момент в комнате – получил бы тяжелейшие травмы.

Сэт не помнил, что произошло. Или не пытался вспомнить.

Сэт всегда ненавидел эмоции, ведь они делали его слабым. Анна всегда смеялась на это в ответ и говорила, что они делали его сильным. Сэт не соглашался. Анна изменяла его, но говорила ему, что он меняется сам.

Сэт задумался слишком глубоко, втягивая в себя очередную порцию табачного дыма, так что не услышал шагов. Дэн Катмэн подошел слишком тихо, так что Сэт едва не подпрыгнул. Дэн говорил слишком громко для Сэта, который, в свою очередь, терпеть не мог лишнего шума не только в лаборатории, но и по жизни.

- … убил её?

- Что? – спросил Сэт, тряся головой, будто пытался вытрясти что-то из ушей.

- Кто убил её? – повторился Дэн.

- Уже передали в новостях? – тот пожал плечами, - Не знаю. Криминалист сказал, что это было сделано взрывчаткой.

- И… - протянул Катмэн, намекая на продолжение речи.

- Тело в клочья, - дрожащим голосом ответил Сэт, - Комната… будто в алый покрашена.

- Жесто-о-окое убийство супермодели, - с неясной интонацией протянул Дэн, и у Сэта по спине прошла сильная дрожь – столь сильно было отвращение к тому подтексту, что, казалось ждал возможности вырваться из-за нейтральных слов, - Раньше она носила на себе по подиуме клочья, а теперь, - он хохотнул, и так противно стало на душе от его смешка, - А теперь она сама… в клочья, - и Катмэн загоготал так, будто только что услышал лучшую шутку в своей жизни.

Ком подступил к горлу, сигаретный дым внезапно перестал быть хоть сколько-нибудь опьяняющим, и будто бы растворился внутри. Сэт внезапно ощутил своё сердце, и ощутил его именно в тот момент, когда хотел бы навек забыть о его существовании. Тяжелые красные молоты начали свой громовой ход в груди. Каждый нерв, казалось, обнажился, до предела усиливая восприятие. Он чувствовал, как кровь толчками движется по сосудах внутри тела, как сигаретный дым клубится в лёгких, как вздрагивает каждый волосок на теле.

Что-то рвалось наружу. Из груди, истерзанной болью. Из разума, усиленного и ослабленного эмоциями. Что-то большее, чем прежний Сэт. Голые нервы искрили, точно высоковольтные провода. Разум впитывал в себя всю гамму ощущений, что только могли дать слабые человеческие чувства; и в то же время работал на пределе, выдавая информацию с такой скоростью, что, казалось, Сэт видит будущее.

Микросекунды растянулись в минуты. Молния, вспыхнувшая между облаков и устремившаяся к земле, была столь медлительной, будто бы он мог простым шагом обогнать её и схватить в руки, как хватают детей, что лишь учатся ходить. В ту же секунду имматериальные тысячетонные глыбы, легли ему на плечи, и Сэт рухнул на колени, до невозможности больно ударившись ими об пол. Глаза от бесконечно усилившейся боли полезли из орбит, а тонкие сеточки капилляров буквально взорвались, превращая белки глаз в кровавые поля.

Сэт никогда не верил в магию, псионику и прочие пси-штучки, о которых так любили писать многие профессионалы и аматоры. Верить, как оказалось, было не обязательно.

Психический крик новопробуждённого псайкера разорвал в клочья незадачливого директора, всё ещё находившегося рядом. Волна невиданной мощи просто лишила структурных связей все молекулы: вначале в теле Катмена, а затем и в неживой материи. Метр за метром железобетон и стекло плавились, текли как вода, испарялись и разносились по ветру. Сила психического крика была такова, что небоскрёб внезапно лишился значительной части своего веса и объема практически у основания. Тела многих, находившихся на ближайших этажах, лишились душ ещё до того, как здание начало складываться, будто карточный домик.

Десятки погибших, сотни раненых – вот что передали в новостях по всему миру. Власти пытались расследовать произошедшее, но слишком рьяно отметали версии тех, кто был хоть сколько-нибудь близким к правде. И всё же, со временем, истина явила себя миру, и всем стало ясно.

Что в тот день.

И в тот час.

Психическое пробуждение человечества.

Началось.

2. Город Бетона

Канис любил и ненавидел свою работу. Его практически приводил в экстаз тот факт, что он мог делать мир чище от всяких ублюдков. И в то же время, он терпеть не мог… подобного.

Канис встал на ноги и сделал шаг назад, отдаляясь от трупа. Волосы девушки нелепыми протуберанцами угасшей звезды застыли в крови, успевшей засохнуть на полу. Ком встал в горле, и Канису пришлось глубоко вдохнуть и медленно выдохнуть чтобы сдержаться. Где-то в этом городе была тварь, лишившая девушку жизни. Был лишь крохотный лучик надежды, что у этой твари проснулась совесть, и в мире уже стало на одного убийцу меньше. Впрочем, шансы были мизерны.

Канис вздохнул ещё раз и жестом показал судмедэксперту, что тот может приступать к работе. Всё, что было ему нужно, следователь уже ощутил. Остальную необходимую информацию он, конечно, как и прочие полицейские, получит из отчетов лаборатории, патологоанатома и всех остальных. Скорее всего убийца основательно наследил, так что его личность – тайна Полишинеля. Однако, к тому моменту, когда всем станет известно имя, на горле твари уже стянется удавка правосудия. Воображаемая, конечно.

Канис бы не опустился до того, чтобы лишить жизни подозреваемого. Впрочем, подозреваемый и убийца могут оказаться разными людьми – практика показывает, что так оно часто и бывает.

Канис найдёт убийцу. Это его суть.

***

- Шеф?

- Чего тебе? – буркнул Канис, неодобрительно косясь на своего подчиненного.

- Что думаешь про жертву? – спросил Дерек Рипли, выдыхая в окно очередную порцию табачного дыма.

- Обычная девушка, как по мне, - пальцы Каниса отбили короткую очередь по рулю автомобиля, как и всегда, когда он пытался подавить излишнюю импульсивность.

- Красивая дамочка, жаль, что мёртвая, - ответил ему Дерек заезженной шуткой, - Но если честно, то я не об этом.

- Знаю, - мрачно кивнул тот, - что ты не об этом. Ты хочешь понять, что я увидел, и что понял.

- Ага.

Канис нахмурился. Ему совершенно не нравилось то, что они застряли в этой пробке, и вдвойне не нравилось, что «они» включало в себя Дерека. Рипли приставили к Канису специально, чтобы молодой коп, почти что вчерашний практикант, перенял методы работы самого успешного следователя города. Канис, к некоторому своему разочарованию, и сам не знал, ни как передать, ни как объяснить настырному парню происходящее. Оставалось лишь показывать на примерах и терпеть сигаретный дым, которого главный следователь на дух не переносил, но был вынужден мириться в ситуациях подобных этой.

- Молодая девушка, не старше тридцати, убита ударом в глаз, при помощи длинного, тонкого предмета, вызвавшего, в результате, травматическую ампутацию означенного глаза. Наркозависимая, хотя пыталась завязать: есть свежие дорожки от уколов и старые, практически рассосавшиеся шрамы на внутренней стороне левого предплечья. Скорее всего фанатка какой-то метал-группы. На место убийства пришла по своей воле, и убийце доверяла до определённой меры. Думаю, что в момент смерти была накачана дурью по самые брови.

- Метал-группа?

- Да. Цепочка с металлическими буквами, которые я не смог разглядеть, наполовину залитый кровью символ группы на футболке, совпадающий с символом на цепочке. Кроме того, одежда практически стереотипна для эдакой метал-девочки.

- Понятно. Что насчёт подозреваемого?

- Нет. Подозреваемого. Пока нет.

Канис не солгал. Подозреваемого и впрямь не было. Для него существовал только убийца. Тощий, бородатый, белокожий, рост чуть ниже шести футов, возраст где-то недалеко от тридцати, край тридцати пяти. Дёрганный торчок, одетый в … Канис нахмурился, но не смог четко вспомнить во что был одет убийца. Плохо. Следователь дёрнулся от неожиданности – ему сигналили сзади: машины в пробке сдвинулись вперёд на пару корпусов, а он упустил этот момент.

- Засыпаешь, шеф? – весело хмыкнул Дерек.

- Есть немного. Плохо спал сегодня, - снова не солгал Канис, проведший половину ночи в госпитале.

- Это из-за того случая? Фрэнк Торнтон, вроде?

- Да. Пришлось немного побегать, а затем подождать пока меня осмотрят и перебинтуют.

- И сегодня снова в строю? Железный ты человек, шеф.

- Справедливость и безопасность, Дерек, справедливость и безопасность, - напомнил подчинённому девиз полиции их города старший следователь.

Канис лишь слегка улыбнулся, когда Рипли уважительно покивал.

***

Канис вздохнул, перенёс вес с одной ноги на другую, и ещё раз мазнул туда и обратно взглядом по одному из домов, оценивая разные варианты захода и ухода – в конце концов не стоило давать твари ни единого шанса. Уйти из полицейского участка и оторваться от сопровождения Рипли было довольно просто: по давней договорённости с капитаном Пулманом, Канис мог приходить и уходить, когда ему вздумается. Зачем? Он всегда отшучивался что на ходу думает лучше, но, конечно, Пулман понимал, что это лишь отмазка. Пулман всегда крайне остро чувствовал ложь и оттенки полуправды. Точно так же, как чуял её сам Канис, одновременно с тем осознающий, что капитан догадывался, а может даже знал.

Канис снова вздохнул и посмотрел вначале на свои наручные часы, а затем по сторонам. Имитировать обычного человека, ожидающего на остановке, было довольно просто ещё и потому, что недовольство «опаздывающим автобусом» было довольно реальным. Убийца никак не хотел появляться, хотя уже должен был проявить себя. В конце концов, чутьё никогда не ошибалось.

Канис, впрочем, раздражался зря: двумя минутами позже одна из дверей открылась и, пошатываясь, убийца вышел из дома. Десяток шагов до мусорного бака, взмах рукой, и этот наркоман отправился обратно в дом. Едва дверь захлопнулась, Канис быстро зашагал к ней – острый слух подсказал, что замком убийца так и не воспользовался.

- Какая восхитительная глупость, - с неестественной улыбкой, больше похожей на звериный оскал, тихо пророкотал мужчина, - Впрочем, чего ещё ждать от такого отброса…

Канис, пускай и был довольно мускулистым, но явно не был одним из тех увальней-бодибилдеров, не способных даже в дверь пройти, чтобы не задеть её. Нет, Канис умел красться, и сейчас он делал это далеко не в первый, или даже сотый раз. И с каждым тихим шагом, старший следователь ощущал, как всё громче поёт его чутьё, в предвкушении скорой расплаты. Всего лишь двадцать один шаг, и он уже за спиной едва стоящего на ногах тридцатидвухлетнего Айзека Бернсхофа, безработного наркомана, наркоторговца и, по совместительству, убийцы.

Канис знал это, ведь чем ближе он был к человеку, тем точнее мог ощутить и больше узнать. Однако в этом случае, он уже знал всё необходимое. Всё, что только могло понадобиться правосудию: судье, присяжному и палачу; единому в трёх лицах. Всё, что ему самому было необходимо знать.

Канис, действуя полностью автоматически, единым быстрым, но плавным движением, обхватил убийцу за шею – тот даже не попытался сопротивляться.

- Не дури, а то шею сверну, - прорычал старший следователь, - Где то, чем ты убил её?!

- На кухне, под посудомойкой есть скрытое отделение, - мерзким фальцетом пропищал Айзек, - Доска снимается на себя.

- Отлично, а теперь отключись.

Канис чуть сильнее сжал руки, пережимая сосуды на шее этой твари, выглядевшей как один из людей. Когда та перестала дёргаться, он уложил её на пол, а затем нацепил одноразовые наручники на её запястья. Теперь свои руки в перчатки, и, главное, не трогать шапку на голове – сеточка на волосах может съехать, и тогда, если криминалисты сюда попадут конечно, какой-то следователь может узнать лишнего. А пока что – восемь шагов на кухню и аккуратно опуститься на колени возле посудомойки – единственного предмета, выглядевшего здесь хоть сколько-нибудь чисто.

Канис аккуратно провёл пальцами по деревянной панели и злобно ощерился, когда всё же нашел место, где смог уцепиться пальцами. Небольшое усилие, и панель накреняется вперёд, позволяя снять себя. Сразу за ней, в лотке с каким-то химическим раствором, плещется металлическая шпажка для гриля, и всё бы ничего, но на поверхности жидкости отчётливо видны красные разводы.

Канис изгибается в пароксизме удовольствия – чутьё, получив подтверждение в виде главного доказательства, ликует и делится этой безмерной эйфорией со своим носителем. Огромного труда стоит старшему следователю не упасть на пол, визжа от восторга и счастья – опыт десятков подобных «приступов» всё же кое-как помогает. И тем не менее, почти минута требуется мужчине, чтобы отойти от эйфории, встать, на дрожащих ногах дойти до виновного.

Канис уже не присяжный. Не судья. Приговор вынесен, и обжалован быть не может. Он – палач. Око за око. Шпажка с тихим хлюпаньем входит в левый глаз преступника – тот же, что был отнят у жертвы. Мгновением спустя, тело казнённого дёргается, следуя последним приказам агонизирующего мозга, но всё ещё будучи обездвиженным, лишь обмякает в последний раз.

Канис замирает. Привычная эйфория не накатывает, как должна была бы. Что-то происходит. Что-то меняется. Что-то вне пределов понимания старшего следователя, но невероятно могущественное.

Канис падает на пол. Неведомые силы жгут его снаружи и изнутри, жидкими волнами пламени накатывая и проникая под кожу. Это не эйфория. Это сверх-эйфория. Нечто, чего он не мог себе представить даже в самых сладких фантазиях или самых страшных кошмарах. Проходят минуты, а затем и часы. Лишь когда последний луч солнца скрывается за горизонтом, в темноте комнаты вспыхивают два оранжевых огонька.

Цербер открывает глаза. Он чётко осознаёт всё вокруг, а лёгкая доля эйфории теперь всегда с ним. Мысль-желание, и оранжевое пламя загорается в комнате тут и там – на каждой потенциально горючей поверхности. Когда он выходит из комнаты, практически вся она охвачена буйством огня, и лишь сам свежеинициированный псайкер не покрыт пламенем. Выходя на улицу, он ощущает, что коридор за его спиной тоже горит.

Цербер весело скалится, уходя от здания, объятого пожаром. В конце концов, всё всегда заканчивалось подобным, а теперь ему даже не придётся нигде искать бензин и прочее.

Цербер ощущает свою нарастающую эйфорию и силу, радуясь, что теперь сможет быть ещё эффективнее. Ведь, если задуматься, то это правильно: серый город со своим диким законом, и адский пёс, стоящий на его страже.

3. Симфония жизни

Бетти Робинс всегда жила своими пациентами. Не медициной, не наукой или ассистированием, а именно пациентами. Профессию Бетти не выбирала: едва ли у тебя есть выбор, когда все дядюшки с тётушками, родители, дедушки с бабушками, а также двое старших братьев – медики. Большим счастьем было уже то, что ей позволили самой выбирать направление и специализацию (после большой семейной ссоры, с последующим трёхмесячным разделением почти всей семьи на несколько лагерей). Решив, что не стоит соглашаться ни на одно из предложений, ещё сильнее ссоря всех между собой, она выбрала для себя стезю хирурга, что, как и предполагалось, стало соломоновым решением. Да и в целом, при удачном стечении обстоятельств, с этой работы можно было получить крайне много полезных бонусов. Не стоило также забывать, что среди всей родни до этого не было ни одного хирурга, а «клан Робинс», как в шутку говорил отец Бетти, «должен иметь знакомых медиков во всех направлениях, чтобы в один прекрасный день полностью подмять под себя сферу медицины в городе».

Трель звонка прозвучала столь неожиданно, что пришедшая домой и разувающаяся в этот момент Бетти едва не упала. Было понятно, что звонят из больницы – девушка специально установила отдельный рингтон на целый список своих знакомых и коллег.

- Да? – устало спросила она, отвечая на звонок.

- Бетти, это Саманта. Саманта Нокс.

Конечно же Робинс узнала её – темнокожая женщина в возрасте, работавшая в качестве координатора отделения была не той персоной, которую забудешь: на это работало как её добродушие, так и та атмосфера дружбы и сотрудничества, которую умела создавать только она. Благодаря таким личностным качествам все более-менее молодые работники госпиталя обращались к ней не иначе как «тётя Саманта» или «тётушка Сэм»

- Да, тётушка Сэм, узнала. Что-то случилось?

- Нужно чтобы ты пришла на работу. Как можно скорее, - серьёзно произнесла та.

- Но ведь я только что с суточного дежурства, - едва не захныкала Бэтти.

- Я знаю, детка, прости, но у меня некем тебя заменить. Тут была авария на перекрёстке улиц Грин и Карвера. Почти полсотни раненых и двенадцати людям необходима помощь хирурга, а на месте только Войтович и Крашхилл. Нортон на конференции на другом конце страны, Лив живёт почти в полутора часах езды, Шоу сама попала в эту аварию и сейчас на операционном столе. Остальные сама знаешь.

- О боги! Ладно. Сейчас сменю вещи и буду через пятнадцать минут.

- Жду.

- Что бы вы делали если бы я жила где-то в отдалении? – задала риторический вопрос Робинс.

- Ждали бы дольше… - мрачно хохотнула Саманта и положила трубку.

***

Бэтти была на месте уже через десять минут – жила она и впрямь неподалёку. Больница напоминала растревоженный улей: выли машины скорой помощи, от крыльца до приёмного отделения постоянно сновали сотрудники всё тех же машин, одни перевозя пациентов, а другие в экстренном порядке пополняя растраченные медикаменты, чтобы как можно скорее отправиться к следующим пациентам; люди толпились в коридорах, очевидно ожидая любой информации о состоянии своих близких, постоянно мешаясь под ногами врачей и медсестёр, то и дело не давая им пройти… Бэтти вдохнула и выдохнула: типичная, в общем, ситуация для крупной аварии, коих на памяти девушки только за время интернатуры было целых шесть.

- Разойдитесь! Дайте пройти! Дайте дорогу! Разойдитесь, пожалуйста! – то и дело приходилось выкрикивать Бэтти, чтобы протиснуться в толпе: силы явно не хватало на то, чтобы просто пробиться насквозь.

- В СТОРОНЫ! – послышался властный голос Симмонса, медбрата, а заодно и друга Робинс, - Вот ты где! – произнёс он, шагая ей навстречу сквозь толпу и помогая выбраться наперёд, после чего тут же крикнул на столпившихся, - Этой девушке сейчас спасать ваших близких, а вы не давали ей пройти! Выйдите на улицу уже, не то к кому-то помощь может не успеть! ВЫЙДИТЕ!

- Ты чего? – тихо спросила Бэтти, - Я сама виновата, что не пошла через технический вход, а застряла в толпе.

- Ничего. Мне просто нужен был повод, - усмехнулся тот, - Давай быстро распишись у Саманты и топай к третьей операционной. Там наш анестезиолог пациента уже выключил – ждёт только тебя.

- Что по самому пациенту?

- Открытый перелом руки, смяло грудную клетку слева, и ещё…

***

- Дерек, зажми вот здесь, - скомандовала Бэтти.

- Есть.

- Сама вижу, - девушка нанесла несколько стежков хирургической нити, стягивая вместе разрезанные прежде внутренние связки, и снова скомандовала, - Отпускай.

- Ага.

- Теперь здесь.

- Сделано.

- Кэт, приготовь поддон для использованного инструмента и набор для работы с кожей. Пора заканчивать. И глянь на табло – сколько там ещё?

- Пока что всё как было – одиннадцать человек.

- Да чтоб тебя! Такое впечатление что мы одни тут работаем, а те в своих операционных просто сидят и курят дурь! – воскликнула Бетти, отбрасывая на поддон инструменты.

- Бэтс, успокойся, - прогудел Дерек, - ты же слышала, что Войтович какой-то девушке едва ли не череп собирает, а у Линды Крашхилл на столе дедуля с семью ножевыми.

- Да город будто с ума сошёл! Сначала та авария, а потом один за одним, один за одним. А я ещё жаловалась, что вчера почти посреди ночи пришлось полицейского латать.

- Что за полицейский?

- Да какой-то офицер. Я и запомнила то его больше потому, что человеку с именем не повезло. Кто назовёт сына – Канис?

- Серьёзно? Как собаку в латыни?

- Именно. И кстати… Вы слышите этот писк?

Остальные помотали головами. Но писк был. Мерзкий, высокий, и Бетти никак не могла уловить ни откуда он идёт, ни на что он похож, хотя и была уверена, что слышала его раньше.

Тихий, звучащий на самом краюшку разума, он почти не мешал спаивать в единое целое кожу новомодным дерматологическим лазером. Пока операционную чистили в срочном порядке, Бетти пришлось отправиться к Саманте, потому что писк нарастал и раздражал всё сильнее.

- Это давление, - заверила тётушка Сэм, - Вот у меня есть чудесная таблеточка – тебе поможет. Там и кофеин есть, чтобы тебе легче было в сознании быть после вчерашнего дежурства, и спазмолитики…

- Спасибо, - только и сказала Бетти, запивая таблетку водой.

- Вроде как всё стало тише. По крайней мере мне уже двадцать минут не звонили с просьбами принять пациента, - уточнила женщина.

- Хоть одна хорошая новость, - вымученно улыбнулась девушка, отправляясь обратно к операционной, чтобы успеть подготовиться.

Звон в ушах действительно ненадолго исчез, но затем вернулся вновь с такой силой, что Бетти пришлось посмотреть, не слетел ли датчик пульсометра с пальца пациента: звук был точно такой же, как при остановке сердца у пациента под наблюдением.

Она не была уверена, что сделала не так, но в один момент пациент спазматически дёрнулся, а затем приборы запищали, уверенно рисуя прямую линию. Пульса нет. Шокированная и немного оглушенная Бетти так и стояла, замерев, со скальпелем в руках. Её голова тряслась, но влетевшей в операционную реанимационной бригаде было сейчас не до неё.

Даже когда девушку оттолкнули от тела на столе, она осталась практически в той же позе, что и была – лишь скальпель, звякнув, упал на пол. Она понимала, что должна помогать реаниматорам, что должна сделать хоть что-то, но не могла заставить себя сдвинуться с места. Все звуки доходили словно сквозь толстый шар воды, а зрение внезапно стало туннельным и немного туманным. Картина мира, внутренности маленькой операционной комнаты внезапно показались чем-то далёким и отчуждённым. Надоевший звон в голове, сливающийся с точно таким же звуком аппаратуры, внезапно стало очень необходимым и понятным. Будто десяток скрипок, лёгший звуком поверх непонятной какофонии, создал симфонию, так звон лёг поверх происходящего и рассыпался десятком инструментов и тысячами нот, создавая симфонию жизни. Линию, что проходила от рождения и до смерти с её радостями, печалями, взлётами и падениями, большими потерями и ещё большими приобретениями.

Реанимационная бригада зря билась над телом. Бетти ощутила это симфонией, что звенела в её разуме. Она поняла, что им не под силу спасти пациента. Но не ей.

Понимание того, какие ноты нужно добавить к прощальным аккордам, Бетти получила, казалось, из ниоткуда. Это было интуитивнее и проще чем дышать. Она ощущала, что если не сделает этого сейчас, то осколками нот и краями нотных листов её изрежет в сотни мелких кусочков. Ещё на какое-то мгновение она задержалась в этом состоянии, отчуждённо осознавая что именно сейчас её симфония на пике, и дальше будет сложнее, а затем… выдох.

Барабанной дробью, незримой волной, нотным рикошетом симфония жизни вырвалась из Бетти и затопила всё вокруг. В бешеном ритме застучало сердце, что мгновения назад было не в силах запуститься под руками опытных реаниматологов. За стеной, в соседней операционной, медсестра с удивлением наблюдала как мелкие ранки на руках женщины, которую только что закончили оперировать, затягиваются молодой и ровной кожей без единого шрама. В ординаторской не было никого, но будь там в этот момент наблюдатель, он бы заметил как ожили цветы, забытые кем-то на шкафу и не получавшие полива уже добрых две недели. Тремя этажами выше, в отделении детской онкологии, мальчик, прошедший недавно химиотерапию, снова ощутил у себя на голове ёжик колючих волос. И даже в здании напротив больницы, мистер Перкинс, три с лишним десятка лет страдавший от аритмии, ощутил, как его сердце перестало тяжёлым камнем лежать в груди, застучало ровнее и живее.

Сотни небольших чудес случились в тот момент, в самой клинике, и в небольшом радиусе вокруг неё. Волна энергии жизни, прокатившаяся во время инициации молодого псайкера, дала второй, а подчас и третий шанс тем, кто на него уже не надеялся. И лишь Бетти Робинс, сама новоявленная пси-одарённая, или, как её позже будут называть, магесса жизни, сидела на полу, устало привалившись к стене, и улыбалась тому, что другим было не понять. Теперь симфония жизни звучала чуточку лучше.