Прятки в мясной лавке

Глава 1

Такое бывает, говорил Алисе врач, седой мужчина с равнодушным костистым лицом — слишком уставший, чтобы пытаться изобразить сочувствие. Бывает и у молодых, как она, и у женщин постарше — иногда беременность просто прерывается сама собой. Причины могут быть разными: случайное падение, инфекция, гормональный сбой, генетические отклонения плода… Главное, не нужно верить в страшилки про бесплодие — она молодая, крепкая, с хорошей маткой, еще сможет родить.

Алиса слушала все это с холодным спокойствием, но здравомыслящая часть понимала, что это никакое не спокойствие, а онемение. Иногда при травме боль наступает не сразу, а через мгновение. Для Алисы это мгновение затянется, но она понимала, что когда онемение пройдет, боль собьет ее с ног.

У нее должна была родиться дочь. О беременности Алиса узнала только после выкидыша, в больнице, но что-то внутри нее знало и подсказывало давно — у нее была бы девочка: с такой же бледной кожей, голубыми глазами и золотыми волосами, как у нее.

Алиса знала, что ее ребенок совсем бы не походил на отца — только на нее. Где-то глубоко внутри жил образ маленькой девочки, похожей на нее, как отражение в зеркале. За эти четырнадцать недель ее тело ничуть не изменилось, была даже кровь, которую она путала с менструацией, но странная тоска, чувство какой-то крохотной недостающей детали, сопровождавшее ее всю жизнь, наконец ушло.

Ее дочь с золотыми волосами и голубыми глазами, была рядом, но ускользнула. Может быть, поняла, что пришла не вовремя? Они с мужем планировали детей позднее, сначала хотели сделать ремонт, купить новую машину…

Сейчас, на больничной койке, под колючим тонким одеялом, все это казалось таким мелким, глупым, незначительным. Как какая-то рухлядь могла быть важнее новой жизни?

Алиса прикоснулась к животу сквозь одеяло. Липкий наркоз медленно проходил, и по телу медленно разливались волны тупой тянущей боли. Но больно было будто не ей, не Алисе, а кому-то другому, а она лишь гладила своей рукой чужое чрево, ставшее могилой ее ребенка.

Первым, что увидела Алиса, когда очнулась, была темно-синяя клетчатая рубашка мужа и застиранный, посеревший халат, наброшенный на плечи. Она подняла взгляд, но не узнала его — черты будто плавали в жидком тесте, не складываясь в знакомое лицо.

Алиса попыталась что-то сказать, но он приложил палец к губам, наклонился над ней и мягко обнял. От густых волос пахло сигаретами, щетина колола шею, но Алиса не оттолкнула его. Она снова попыталась что-то сказать, но слова перемешались в голове, и слезы сами собой катились по лицу.

Над ее кроватью солнечный луч мягко ложился на стену. Голубая, как небо, кафельная плитка, и яркий свет солнца — Алисе казалось, что она видит все это из другого, далекого грязно-серого мира.

Дима ушел только ближе к вечеру. Алисе стало чуть лучше, и она хотела уехать с ним, но врачи настояли, чтобы она осталась на несколько дней. В этот момент внутри что-то вновь надломилось, и от боли защемило сердце.

В палате пахло немытым телом, гнилыми фруктами, спиртом и хлоркой. Соседка была всего одна: глубоко беременная женщина лет тридцати с опухшими до красноты ногами и одутловатым лицом. Она постоянно ела фрукты из огромного пакета у кровати, неожиданно тонким и чистым голосом говорила по телефону, и листала дурные книжки в мягких обложках.

От запаха фруктов Алису тошнило; звуки чавканья ввинчивались в череп, как раскаленные шурупы.

Ночью Алиса почти не спала — бессвязные обрывистые кошмары перемежались с тяжелыми и вязкими, как патока, часами без сна под свистящее дыхание соседки, усилившуюся вонь и нескончаемую тянущую боль в животе.

Она на кладбище, бредила Алиса сквозь липкую дрему. Она на кладбище, у самого края могилы, но она не труп, не скорбящая мать, а гроб — слишком большой для уснувшего в нем ребенка.

Когда наконец наступил рассвет, и неуместное солнце прошмыгнуло сквозь застиранные тонкие шторы, Алиса нашла в себе силы встать, выйти в коридор и сесть на неудобную металлическую скамейку.

Сыро, холодно и нестерпимо воняло больницей, но после душной, провонявшей телом и гнилью палаты, Алисе стало легче. Теперь она сможет найти сил дойти до туалета, умыться, почистить зубы и причесаться. Ее никогда не волновало, видит ее муж заспанной, уставшей или растрепанной, но именно сейчас Алиса хотела, чтобы Дима встретил ее свежей, чистой и живой.

Муж навещал ее каждый день, и вместе они проводили по нескольку часов в душном коридоре, пропахшем хлоркой. Иногда Диме удавалось скормить ей конфету, яблоко, огурец или пару ложек творога. Когда их время заканчивалось, Алиса вновь возвращалась в душную вонючую палату с решетками на окнах. И начиналась очередная бесконечная ночь.

Через три дня все тот же равнодушный доктор с сухим костистым лицом сказал, что она может вернуться домой — отлежаться и прийти в себя она может в родных стенах, и ее здоровью ничего не угрожает.

Тогда почему ей так плохо? Алиса хотела задавать этот каждому встречному, но молчала, как немая.

В день выписки Алиса, как могла, привела себя в порядок, даже немного пощипала себя за бледные щеки, чтобы нагнать румянца, но в зеркале гардеробной все равно увидела зомби с темными кругами вокруг глаз и сальными свалявшимися патлами.

Дима, помогавший ей натянуть пальто, заметил ее долгий неприязненный взгляд, мягко развернул к себе и сам застегнул пуговицы — слабые холодные пальцы Алисы совсем не слушались.

Когда они вышли на крыльцо больницы, Алиса невольно застонала и зажмурилась: холодный весенний воздух обжег измученное тело, закатное солнце показалось неожиданно ярким и резануло по глазам. Дима прижал ее к себе, и повел вниз по ступеням. Алиса послушно переставляла ноги, и остатки сил покидали ее с каждым шагом.

Муж почти не говорил — ни о чем не расспрашивал, ничего не рассказывал, и Алиса была ему безмерно благодарна. Только иногда он интересовался, не дует ли ей, и не нужно ли включить обогреватель.

Дима всегда был отличным мужем, Алиса ни дня не сомневалась, что сделала правильный выбор. Хоть он и был ни самым богатым, ни самым красивым и ни самым галантным из ее ухажеров, что-то внутри толкнуло ее именно к нему. Да, Дима был отличным мужем. Только сейчас, на заднем сидении машины, Алисе становилось от этого только хуже. Она сама понимала, что все это глупо и бессмысленно, от нее ничего не зависело, но не могла перестать винить себя. Дима мог стать отличным отцом, а она не выносила его дочь.

Слезы вновь подкатили к глазам. Алиса с усилием подавила их, и сглотнула уже почти привычный ком в горле.

Алиса ненавидела лифты, но подъем на пятый этаж по лестнице сейчас казался невозможным. Лифт поехал вверх, все внутри ухнуло вниз. В глазах зарябила холодная темень, но Алиса взяла себя в руки — если она сейчас отключится, Диме придется вернуть ее в больницу, а этого хотелось меньше всего.

На родном этаже густо пахло стряпней. Алису замутило. Опираясь на руку мужа, она медленно пошла к своей квартире, и стук каблуков отдавался эхом по этажу.

Со стороны лестницы послышалось шарканье тяжелых шагов. Алиса обернулась на звук: по ступеням, переваливаясь с одной монументальной ноги на другую, спускалась соседка; под огромной синей блузкой и черными трениками ее плоть колыхалась, как желе.

Неожиданно, соседка, поймав на себе взгляд Алисы, замерла. Ее круглая от жира ступня в тапке застыла в воздухе над предпоследней ступенькой. Светлые глаза, торчавшие из белых, как мука, складок жира, вперились в Алису пронзительным взглядом.

Нет, неожиданно заметила Алиса, и ее прошиб холодный пот. Не «глаза». Глаз. Один, левый. На месте правого, под сальной темной челкой зияло углубление, заросшее тонкой кожей. Будто никакого глаза там никогда и не было.

Алиса не знала соседку по имени, но память на лица у нее была отличная, и она точно помнила, что еще неделю назад глаз у этой женщины было два.

Все это произошло за секунду. Дима не остановился — похоже, даже не заметил ее взгляда. Алиса прошла мимо двери на лестницу. Единственный светлый глаз невероятно огромной женщины неотрывно следил за ней, но ни один мускул не дрогнул под необъятной массой ее плоти. Нога, занесенная над ступенькой, так и осталась в незаконченном шаге.

Только единственный глаз пристально следил за Алисой.

Когда закрылась дверь квартиры, Алиса облегченно выдохнула, будто прошла по краю обрыва. Чего только не померещится после наркоза и голодовки. Нужно срочно поесть, пока от слабости ее совсем не унесло, хоть и от одних только мыслей о еде сводило желудок.

Муж снял с нее обувь и усадил на диван в гостиной.

— Дим, — от собственного голоса стало противно — он показался ей слишком слабым, слишком жалким, будто она притворялась, выпрашивая жалость и внимание. — Мне надо поесть, что у нас есть?

— Говядина есть, творог… — Дима начал перечислять все, что лежало у них в холодильнике, но умолк, увидев ее лицо. — Не хочешь? Тебе сейчас нужен белок.

Алиса слышала по его тону, с какой осторожностью он подбирает слова. Говорит, как с ненормальной, подумала она с досадой, но не подала виду.

— Слишком тяжелое, не хочу. У нас есть фрукты?

— Нет, но я могу сходить, — с энтузиазмом отозвался он. — Или заказать доставку?

Алиса помолчала. Разумной причины тратить лишние пару сотен сейчас не было — могли понадобиться лекарства. Ей стало чуть лучше, чем в больнице, и она вполне могла побыть одна. Совсем недолго.

— Не будем тратиться, — ответила Алиса. Голос звучал чуть живее. — Лучше сходи, купи яблок, бананов, персиков, если найдешь. И меда! Засахаренного.

Дима заварил ей чай. Он показался ей крепким и слишком сладким, но приятно согрел изнутри. Мягкое спокойное тепло медленно растеклось по ее телу, и собралось где-то в груди.

Алиса вышла в прихожую, где Дима одевался. Не произнося ни слова, она обняла его прижалась к нему. Муж обнял ее в ответ. Жизнь перестала казаться невыносимой.

Алиса отступила на шаг. Она вгляделась в лицо мужа, будто видела его впервые, и каждая черта его лица казалась яркой, словно подсвеченной изнутри.

— Я пойду. — Он чмокнул ее в губы. — Люблю тебя.

Вскоре после того, как ушел Дима, раздался стук в дверь. Алисе не хотелось никого видеть и ни с кем говорить. Она плотнее закуталась в плед и устроилась удобнее в кресле. Но визитер оказался настойчив — тихий стук никак не прекращался.

Как вор, Алиса подкралась к двери на цыпочках и выглянула в глазок. На тускло освещенной лестничной клетке стояла Наталья Сергеевна, милейшая старушка из квартиры напротив. Алисе стало неловко за свою трусость: несколько лет назад именно Наталья Сергеевна позвонила Алисе в другой город, когда умерла ее мама, она же помогала организовать похороны.

Она же несколько дней назад позвонила Диме, когда Алису, скрючившуюся от боли, увозили на скорой.

Алиса хотела тихо уйти обратно в комнату, но Наталья Сергеевна наверняка видела, как они подъезжали к дому, и как Дима выводил ее из машины — ее окна выходили на парковку, и она почти все время сидела дома.

Смущенная, Алиса решила притвориться, будто только что проснулась. Натянув на лицо добродушную улыбку, она сделала сонный вид и открыла дверь.

Хоть ее старомодная одежда всегда выглядела чистой и опрятной, от Натальи Сергеевны всегда пахло старой косметикой, и этот запах оказывался там, куда она шла, гораздо раньше ее самой, и надолго задерживался после ее ухода. Водянистые зеленые глаза она густо подводила темно-синей подводкой, а губы щедро красила морковно-оранжевой помадой. Выбеленные не возрастом, а перекисью волосы она укладывала во что-то, похожее на сахарную вату, и щедро поливала прическу едким лаком.

Алису вновь замутило; она порадовалась, что не успела ничего съесть.

— Здравствуйте, Наталь Сергевна. — Алиса сделала вид, что зевнула. — Я вот из больницы вернулась, сразу спать.

— Здравствуй, Алисонька. — Голос у нее был высоким и по-старчески дребезжал, как стекло. — А что с тобой случилось? Ничего серьезного, надеюсь? Помню-помню, как тебя увозили.

— Да так, камни в почках, — не моргнув глазом, соврала Алиса. Будто в укор, низ живота скрутило спазмом. — Пила раньше много воды из-под крана.

Алиса рассчитывала, что такой ответ удовлетворит добродушную бабульку, и она уйдет с причитаниями и пожеланиями здоровья, но все вышло иначе. Лицо старушки стало задумчивым, и ее мягкий взгляд затуманился, обратившись внутрь. Алиса была уверена, что Наталья Сергеевна ее больше не замечала.

— Алисонька, — начала старушка тихим, слабым и каким-то жалобным, как у ребенка голосом. — Алисонька, я что-то потеряла, и — вот, дура старая, — не могу понять, что. Представляешь? Ты не смейся, пожалуйста, ты молоденькая еще, а когда станешь, как я, то…

Алиса вслушивалась в то, что говорила милая добродушная бабулька, у которой еще позавчера не было никаких признаков деменции, и не могла понять, что та несет.

Алиса мысленно подыскивала отговорку, с которой можно закрыть дверь и вернуться в мягкое кресло, как вдруг заметила — что-то не так. Она не могла понять, что именно, но какая-то незаметная деталь изменилась, и эти перемены виделись лишь краем глаза, ускользая от пристального внимания.

Алиса моргнула, протерла глаза и…

Рука.

Алису окатило холодом. Ладони вспотели.

Наталья Сергеевна накинула бежевый свитер крупной вязки поверх тонкого цветастого платья. Правый рукав свитера болтался, как плеть.

Пустой рукав.

Еще пару дней назад, когда старушка выбежала во двор к плачущей от боли Алисе, рук у Натальи Сергеевны было две.

Нет, не может быть. Алиса отошла немного в сторону, изменив угол обзора, но ничего не изменилось — правая рука Натальи Сергеевны чуть ниже подмышки заканчивалась культей.

И та женщина сверху, некстати вспомнила Алиса. У нее не хватало глаза.

Невозможно. Галлюцинации? Неужели это и есть те самые осложнения, о которых ее предупреждал врач?

— Потеряла вот, — причитала старушка хныкающим тоном несправедливо обиженного ребенка. — А не помню, что, Алисонька. Может, у тебя где-то завалялось?

Не думая больше ни о благодарности, ни о приличиях, Алиса отступила на несколько шагов, нащупала ручку и захлопнула дверь с такой силой, что декоративная подкова отвалилась от косяка и со звоном упала на пол.

«Потеряла, Алисонька, а не помню, что».

Алиса замерла, не спуская глаз с двери, будто готовясь к тому, что она вот-вот слетит с петель. Эксцентричная старушка килограмм в пятьдесят весом выбьет железную дверь.

Однорукая старушка.

Невозможно. Ни безобидная Наталья Сергеевна, ни странная толстая женщина сверху не угрожали ей, не могли навредить, и скорее заслуживали даже большего сочувствия, чем она. Но Алиса дрожала от ужаса. Ей казалось, что она шла под тонкому льду, и он хрустел под ногами.

Хватит. Нужно вернуться в комнату. Снова закутаться в плед, включить какую-нибудь веселую муть, ждать Диму и оплакивать потерянного ребенка.

Вместо этого, не владея собой, Алиса привстала на цыпочки и выглянула в глазок. Наталья Сергеевна стояла за дверью: ее лицо искажала гримаса боли, морковные губы шевелились, будто она что-то говорила, но Алиса ничего не слышала. Старушка едва заметно покачивалась на пятках, и свитер соскользнул с ее плеч. Алисе не померещилось — там, где еще несколько дней назад была обычная здоровая рука с дряблой кожей и старческими пятнами, торчала зажившая культя.

Ни крови, ни швов, ни бинтов — будто ампутация прошла давным-давно.

Рядом с Натальей Сергеевной, смотря в глазок пристально, будто могла видеть Алису, стояла соседка сверху. Там, где еще несколько дней назад Алиса видела голубой водянистый глаз, зияла заросшая кожей глазница.

Ей не могло померещиться дважды, не могло!

Алиса зажала рот ладонью, чтобы не закричать. Проглоченный крик больно сдавил горло. Что с ней происходит? Она сходит с ума? Или это последствия наркоза?

Алиса резко развернулась спиной к двери. Слишком резко. Прихожая закружилась перед глазами; внизу живота вновь тянуло болью. Алиса оперлась о стену и приложила ладонь к животу. Держась рукой за стену, она медленно пошла на кухню. Нужно поесть. Даже если после еды ее сразу вырвет, нужно впихнуть в себя хоть что-то.

Алиса остановилась на пороге кухни. Надо позвонить Диме, но телефон остался в комнате. Дорога туда показалась непреодолимой. Сначала нужно поесть, иначе она рухнет без сознания.

Из холодильника пахло так же, как и обычно, но сейчас этот запах казался Алисе смрадом гниения. Ничего из того, что стояло на полках, съедобным не выглядело. Но оставалось еще немного творога и сливок, сейчас это казалось меньшим злом.

Алиса бросила на стол пачку творога и обернулась за сливками, когда заметила нечто странное на нижней полке, и наклонилась.

На стеклянной полке в самом низу стояло небольшое белое блюдце. На нем, влажно поблескивая, лежал круглый белый шарик с голубым пятном.

Алиса смотрела на шарик несколько секунд прежде, чем осознала, что в ее холодильнике, на тарелочке из любимого чайного сервиза лежал глаз.

Голубой глаз, смотрящий прямо на нее.

«Потеряла, Алисонька, а не помню, что».

Она закрыла холодильник и отвернулась. В холодильнике что-то несколько раз стукнуло. У Алисы перехватило дыхание. Механическим, преувеличенным жестом она подвинула к себе стул и села.

На столе перед ней лежала пачка творога, и Алиса вцепилась в нее с неожиданным для себя интересом. Она принялась разглядывать упаковку и читать все надписи, но ни одно слово не задерживалось в голове, будто она пыталась читать на незнакомом языке.

Может, это просто шутка? Любящий муж решил развеселить ее после выкидыша, и подговорил соседок ее напугать. Ха-ха, очень смешно.

Алиса пыталась уцепиться за эту мысль, но не получалось. Дима не был способен на такое.

У нее галлюцинации. Она потеряла ребенка, лежала под наркозом, голодала несколько дней, ее кололи разной дрянью — у кого после такого не начнутся видения?

Надо позвонить Диме. Лечь в постель, позвонить мужу и заснуть. У него есть ключи, он откроет дверь.

Он подойдет к двери, шепнул гаденький голосок, а там эти. Что тогда случится?

Алису вновь обдало ледяной волной ужаса. Не контролируя себя, она резко вскочила со стула. Предобморочная чернота вновь растеклась перед глазами, но Алиса оперлась о столешницу и удержалась в сознании.

Что будет, если Дима столкнется с ними? Или никаких «их» вовсе нет, и это тоже ее галлюцинации?

Что из этого хуже?

Алиса легонько пошлепала себя по щекам. Мысли уносили ее слишком далеко. Голова горела, будто от сильного жара. Самым здравым решением было позвонить мужу и лечь спать, пока оставались силы, чтобы дойти до кровати.

Алиса взяла в руки мятую, уже совсем неаппетитную пачку творога, чтобы убрать ее обратно в холодильник, но вместо этого бросила в мусорное ведро.

Коридор, ведущий в спальню, показался темным, будто наступила ночь. Гостиная впереди утопала во мраке, и Алиса едва могла различить очертания мебели.

Уже стемнело? Или это часть ее галлюцинаций?

Мысли отнимали последние силы. Держась руками за стены, Алиса медленно брела по коридору, казавшемуся бесконечным.

Алисе не показалось — в комнате действительно стояла темень: за окном разливался непроглядный мрак ночи, ни в одном окне соседних домов не горел свет, и единственным источником слабого неверного света оказался уличный фонарь, сияющий далеко внизу.

Почему стемнело так быстро? Она вышла из больницы на закате, и вернулась домой спустя полтора часа после выписки. Сейчас же стояла глубокая ночь. И Дима остался где-то в этой ночи.

Почему ни в одном окне нет света? Или это она осталась блуждать в ночи? В ночи обморочного кошмара и наркоза. Она до сих пор лежит под наркозом, окровавленная и распятая в гинекологическом кресле? Или ее тело, обвешанное трубками и проводами, лежит в реанимации, а подобие в жизни в нем поддерживает аппарат? Что, если…

Мысли, одна безумнее другой, вились в голове, как рой мух над грудой падали. Реальность перед глазами медленно подергивалась маревом кошмара.

— Нет, нет, нет, — забормотала Алиса, и звук собственного голоса привел ее в чувства. Гудящее в голове безумие отступило. Алиса задернула шторы и отступила от окна.

Наверное, она задремала в кресле, вот и не заметила, как стемнело. Нужно найти телефон, позвонить Диме и говорить с ним до тех пор, пока он не войдет в квартиру. Мысль о том, чтобы лечь спать, теперь повергала в ужас.

Алиса включила свет. Гостиная была точно такой, какой ей следовало быть — диван, два кресла, компьютерный стол в углу. Алиса обшарила оба кресла, но не нашла ничего, кроме старых крошек. Ни на диване, ни на столе телефона тоже не оказалось.

Она сидела здесь, когда пришла соседка. Здесь, в кресле, закутавшись в плед, который держала сейчас в руках. Телефон был рядом с ней, на подлокотнике. Но сейчас его не было. Стараясь не поддаваться панике, Алиса сбросила на пол подушку, но в кресле телефона тоже не было.

Значит, он в спальне. Бросила на кровать и забыла.

Алиса бросилась в спальню. Она метнулась к окну и задернула шторы, спрятавшись от голодной тьмы и света одинокого фонаря. Загорелся свет; спальня тоже совсем не изменилась. Это вселяло надежду, что безумие еще не успело прорваться в ее дом.

Она пошарила руками по кровати, сбросила на пол подушки, одеяло, матрас — телефона нигде не было. Неприятно заныл низ живота. Алиса приложила к нему руку. Внутри медленно поднималась паника.

Надо посмотреть под кроватью. Если нет сверху, значит, он просто упал.

Алиса дышала медленно и глубоко, загоняя панику подальше. Аккуратно опустившись на четвереньки, Алиса заглянула под кровать, но не разглядела ничего, кроме темноты и обрывков бумажек. Она сунула руку под кровать, медленно ощупывая толстый слой пыли на полу. Неожиданно, Алиса нащупала что-то — длинное, мягкое, прохладное…

С пальцами.

Вскрикнув, Алиса отскочила от кровати. Стало жарко, как в бреду, но по телу струился ледяной пот.

Нога. Под ее кроватью лежала человеческая нога.

Комната расплылась перед глазами. Во рту появился вкус соли. Кто-то плакал и выл, и Алиса не сразу поняла, что слышала саму себя.

Когда слезы кончились, Алиса нашла себя вжавшейся в дальний угол спальни, как наказанный ребенок. Почему-то, Алиса привстала на цыпочки. Все ее тело было напряжено, а на обоях осталось большое влажное пятно.

Алиса шмыгнула носом. Внутри было пусто, будто из нее вырвали огромный кусок. Больше она ничего не чувствовала — ни страха, ни боли, ни ужаса, но легче от этого не становилось. Она обернулась.

Комната не изменилась, и кровать осталась такой же разгромленной. Алиса хорошо помнила, как сначала сбросила все с кровати, а потом сунула руку под нее… После этого все погружалось во мрак.

Потому что под ее кроватью лежала человеческая нога.

«Потеряла, Алисонька, а не помню, что».

Толстая соседка сверху лишилась глаза — Алиса нашла его в холодильнике. Наталья Сергеевна потеряла руку, но под кроватью Алисы лежала нога. Значит, руку Натальи Сергеевны еще предстояло найти.

Стоит ли сейчас за дверью кто-то третий, опираясь на одну ногу?

Сквозь звон тишины Алиса различила тихий стук — настолько тихий, что она не услышала бы его, если бы не перестала рыдать. Алиса прислушалась.

Стучало под кроватью.

Алису охватило ощущение чего-то… знакомого? Это не походило на дежавю — скорее, будто она вспоминала что-то, давно забытое.

В холодильнике ведь тоже что-то стукнуло, вспомнила Алиса. Стук раздался сразу после того, как она нашла глаз. Стук из-под кровати послышался именно тогда, когда она могла его услышать.

Совсем как игра в прятки.

Кто-то — что-то? — был здесь, с ней. Кто-то отнимал у ее соседей части тела, и хотел, чтобы Алиса их искала. Он же украл ее телефон, чтобы она не могла позвать на помощь или предупредить мужа.

Осознание было ужасающим, и Алиса ждала страха, но его не было. На месте выплаканной пустоты зарождался гнев. Она уцепилась за него, как за спасительную соломинку. Враг прятался в ее доме, и Алиса не могла позволить себе забиться в угол и дрожать. Не важно, сон это, явь, кома или Ад — нельзя плакать и прятаться, как загнанная мышь. Нужно либо бежать, либо драться. Но как?!

Остов кровати без матраца оказался достаточно легким, чтобы Алиса смогла осторожно отодвинуть его в сторону. Нога исчезла. Под кроватью не нашлось ничего, кроме смятых бумажек, резинки для волос и размазанной пыли.

Алиса вернулась на кухню и открыла холодильник. Она угадала — на полке стояло белое чайное блюдечко, но глаза на нем не было. Части тел исчезали сразу, как только раздавался стук. Но куда?

Где-то в квартире лежала рука Натальи Сергеевны, и, вполне возможно, еще чьи-то конечности. Взгляд невольно скользнул по стойке с ножами, но Алиса отказалась от этой безумной идеи, не дав ей оформиться. Что эта тварь сделает с ней, если Алиса вздумает ломать ее игрушки?

Игрушка. Это слово показалось Алисе незнакомым, будто на чужом языке, и само значение его изменилось. Человеческая плоть вдруг стала чьей-то игрушкой.

— О господи, — прошептала Алиса пересохшими губами. — Нет, нет, нет, так нельзя, нет…

Нельзя здесь оставаться. Нужно уходить, как можно скорее, пока от ее рассудка осталось хоть что-то.

Алиса подкралась к дверному глазку и выглянула на лестничную площадку. Они никуда не исчезли, и их все так же было двое: огромная соседка сверху грузно привалилась к перилам и тяжело дышала, глядя единственным глазом на дверь Алисы; Наталья Сергеевна бродила по площадке кругами, как зомби, низко наклонившись вперед, и шарила оставшейся рукой по полу и стенам.

Рука легла на замок. Если оттолкнуть Наталью Сергеевну и рвануть вниз, то толстая женщина не успеет ее догнать. Но куда бежать? В темноту? Да плевать на темноту — она прожила в этом дворе большую часть жизни, сможет ориентироваться даже с закрытыми глазами.

Даже совсем без глаз.

Алиса набрала в грудь воздуха, будто перед прыжком в воду. Резко выдохнув, она отперла дверь, распахнула ее, выпала на лестничную клетку — и побежала.

Толстая соседка отошла от перил и подалась к Алисе, но та ловко увернулась. Наталья Сергеевна обернулась, потянула к Алисе оставшуюся руку, и холодные пальцы скользнули вверх по ноге. Алиса вскрикнула, пнула старуху по протянутой руке, и бросилась вниз по лестнице.

Каждый шаг отдавался тупой болью в животе, но Алиса бежала вниз, не оглядываясь. Свет остался где-то наверху, и вокруг клубилась густая тьма. Бесконечные ступени мелькали под ногами. Сколько этажей она уже пробежала?

Ее бег оборвался внезапно и болезненно. Алиса врезалась во что-то твердое, затянутое в жесткую ткань, и дух выбило из груди. Неожиданно, преграда зашевелилась, и десятки рук схватили ее со всех сторон.

Алиса сбежала вниз по лестнице, но у входа в подъезд ее ждали другие люди — те, кто не успел или не захотел подняться, чтобы поджидать ее у самой двери.

Десятки рук мяли, сжимали, скручивали и рвали ее плоть, зажимали рот, проталкивая крик обратно в глотку. Чьи-то рты присасывались к ее телу, как к материнской груди, отгрызая куски, высасывая кровь, вгрызаясь в кости.

Дима больше не вернется. Они поймали его, и разорвали. Разорвали на части так же, как невидимая тварь разрывала их, как рвали Алису.

Чьи-то горячие ладони накрыли то, что осталось от ее лица, и сознание растворилось в ничто.

Алиса отняла ладони от лица. Все мышцы натянулись, как канаты, и тело болело от напряжения. Она почему-то стояла на цыпочках.

Что это было? Она снова дома? Алиса узнала светлые обои своей спальни. Она встала на всю стопу, и развернулась. Знакомые стены, знакомая мебель, знакомая комната. Знакомый бардак — на полу лежал матрас и смятое белье, пустая кровать оказалась отодвинута со своего места, и под ней лежал слой размазанной пыли.

Она вновь оказалась дома. Но побег, тьма, люди, рвущие ее заживо — неужели это все просто кошмар в кошмаре?

Нет, поняла Алиса, и это осознание ударило ее под дых. Она отодвигала кровать, под которой нашла человеческую ногу — и все осталось именно таким, как она помнила.

Алиса выбежала в коридор с такой скоростью, будто за ней гнались, и приникла к глазку.

Они все были там — стояли на лестничной площадке у ее двери, оттесняя и прижимаясь друг к другу. На этаже горел свет, и она отлично видела их всех: толпа девушек, женщин, старух — толпа инвалидок без рук, ног, глаз, ртов, челюстей; у кого-то не было видимых повреждений, но их глаза смотрели так же пронзительно и жадно — уже знакомый Алисе взгляд.

Чего не хватало у этих? Внутренних органов?

Это не сон. Алиса поняла это со всей ужасающей ясностью. Даже если она спит, лежит в коме или… нет, все не могло быть настолько плохо — это стало ее новой реальностью. Нечто играло с ней, оно же устанавливало правила этой игры.

Она отошла от двери. Сбежать не выйдет. Убить себя тоже не получится — Алиса не сомневалась, что существо, игравшее с ней в прятки, не отпустит ее, пока не наиграется вдоволь, и даже смерть не была для него преградой.

Неужели она уже…

Внезапная идея, выплывшая на поверхность из бурного водоворота мыслей, показалась простой и гениальной. Она уже потеряла две попытки, но что, если найти украденные у этих женщин детали, и вернуть их им? Только как? Открыть дверь на щелку, и просунуть конечность наружу? Но как не позволить им прорваться к ней?

Алисе казалось, что она осталась на крохотном островке посреди бушующей черной воды. Идея казалась ей спасительной, вселяла надежду и придавала сил. Но следом за этой мыслью пришла другая — та, с которой ее разум растворился в тишине смерти.

Что стало с Димой?

Голова шла кругом от вороха мыслей. Потом, все потом! Алиса зажмурилась, и яростно затрясла головой, прогоняя тревогу. Что бы ни произошло, ее переживания и страдания не помогут ни ему, ни ей. Нельзя сейчас думать об этом — надо действовать.

Алиса начала прямо в коридоре. Но в ящичках коридорного комода не нашлось ничего, кроме счетов за коммуналку и барахла.

Впереди еще туалет, кухня, гостиная и спальня. Достаточно просторных для конечностей мест там не так уж и много. А для органов? Теперь это еще больше походило на игру в прятки.

Что будет, когда она соберет этот паззл? Ужас станет настолько сильным, что разбудит ее от кошмара? На больничной койке, на каталке в морге — Алиса знала, что ее кошмар закончится, только если решить эту загадку. Спит она, или агонизирующий в предсмертном ужасе мозг рисует эти картины, сейчас это — части тел, обезумевшие люди, стерегущие ее дверь, бесконечная ночь — это было ее реальностью.

Алиса вернулась на кухню. Методично она открывала все шкафы и дверцы, вытряхивая содержимое, и ноздри щипало от рассыпанных специй.

Средний ящик гарнитура заело. Алиса сунула в него руку, ощупав все внутри. В ладони упирался металл, пластик — и что-то еще. Что-то крупное, закругленное, как подкова, и немного влажное. Что-то, чего в этом ящике раньше не лежало.

Алиса жадно вцепилась в находку и вытащила на свет. Пальцы сжимали человеческую нижнюю челюсть в розоватых ошметках мяса.

Алису передернуло от отвращения, но она не выпустила мерзость из руки, а принялась пристально изучать, надеясь найти на ней хоть какую-нибудь подсказку, но не увидела ничего, кроме нескольких пломб и пары молодых кариесов.

Это мелочи, подумала она. Теперь нельзя дать ей исчезнуть, даже если придется тащить ее в зубах.

Что-то резко и громко стукнуло в окно. Алиса подскочила от испуга и развернулась. Сквозь неплотно закрытые жалюзи виделась только глубокая беспощадная тьма и бледный свет фонаря где-то далеко внизу.

Громкий пронзительный стук. Алиса вздрогнула. Камни! Кто-то кидал камешки в окна! Она бросилась к окну, отбросила жалюзи и посмотрела вниз, но увидела только, как на дне бесконечной ночи, в крохотном участке света промелькнуло что-то яркое и большое, будто проползла огромная жирная гусеница.

Выругавшись, Алиса отступила от окна, и поняла, что ее руки пусты. Челюсть исчезла. Алиса огляделась по сторонам, но вокруг был лишь кавардак из обычных, знакомых ей, нормальных вещей.

Уловка. Нужно обернуться на стук, чтобы исчезло то, что нашла Алиса. Со злости она пнула сброшенный на пол ящик.

И снова это чувство. Вновь ощущение, будто она вспоминала что-то, давно забытое. Неожиданно, перед глазами ярко, как метеор, вспыхнуло чистое летнее небо, пальцы стали липкими от газировки, а ноздрей коснулся запах полыни.

А потом она увидела их, своих подруг. Они сидели перед ней на скамейке, с загорелыми, грязными, искусанными комарьем, но радостными лицами. Алиса помнила их имена очень смутно — связь с ними потерялась, когда мама увезла ее из родного села в райцентр.

Машка, Лена, Саша, Иришка, Ната. Имена всплывали в памяти сами собой, будто поднимаясь с илистого дна. Она вспомнила тот самый день: как они сидели на лавочке возле дома одного из них — кажется, у дома Саши — и решали, на что потратить собранную по карманам мелочь.

Еще Алиса вспомнила, как однажды ночью, когда мама уже спала, девчонки кинули камешек Алисе в окно и попросили выйти на улицу.

Холод скользнул по спине. Алиса тяжело сглотнула; в горле пересохло. Между этими двумя эпизодами произошло… что-то. Что-то очень важное. Что-то очень плохое. Но Алиса не могла дотянуться до этого воспоминания — разум упирался в глухую стену.

Пока не могла.

Ужас, смешанный с больным любопытством, подталкивал ее. Не вполне понимая, что делает, Алиса сжала руку в кулак, и несколько раз постучала костяшками по столешнице.

Что-то изменилось. Алиса поняла это сразу, но не могла объяснить, что именно. Будто сам воздух стал другим. Алиса поняла, что на правильном пути.

Скорее всего, это началось еще в больнице, думала Алиса, сбрасывая на пол содержимое кухонного шкафа над плитой. Сейчас она уже могла позволить себе думать о происходящем безумии и пытаться понять его. В больнице все было нормальным, насколько это вообще возможно, но мир сдвинулся с оси, едва она переступила порог дома.

В шкафчике над тем ящиком, где Алиса нашла челюсть, в жестяной коробке из-под печенья, в груде мотков ниток и иголок, нашлась теплая влажная почка.

Не спуская глаз с находки, Алиса ринулась в коридор. Всего несколько шагов оставалось до входной двери, когда неожиданный приступ тупой боли пронзил низ живота. Боль была настолько сильной, что Алиса вскрикнула, и едва не упала. Поясницу прострелило, тело непроизвольно дернулось, согнулось пополам — и жестяная банка вылетела из рук, с грохотом рухнув на пол.

Звук показался громким, как выстрел, и резанул по перепонкам. Алиса не сдержала вопль отчаяния. Рухнув на колени, она перевернула банку и принялась разбрасывать иглы и нитки. Иголки втыкались в пальцы, но Алиса не замечала боли.

Почки не было. Не было. Тварь украла ее.

Будто в насмешку над Алисой, где-то позади нее послышался тихий стук.

Челюсти сжались так сильно, что казалось, вот-вот сломаются зубы. От злости затряслись руки. Алиса сжала банку в руках; металл скользил от крови и пота.

— Играть тебе нравится, сука? — голос вырывался из глотки тяжело и хрипло. — Вылезай, скотина! Покажись!

Алиса швырнула в гостиную смятую банку, и она загремела по полу. Тяжело дыша, Алиса озиралась, надеясь увидеть, услышать, почувствовать тварь, блуждавшую вокруг нее.

Ничего. Тварь ей не ответила. То ли еще не нашла себе уши, то ли язык.

Алису осенило. Паззл в голове сошелся. Все казалось настолько очевидным и понятным, что Алиса поразилась сама себе — как, как она могла не понять этого раньше?!

Тварь не просто играла с Алисой в прятки — она собирала себе тело.

Она. Почему Алиса решила, что это именно «она»?

За этой мыслью, будто подцепленная крючком, пришла другая. Чудовищная, кощунственная, недопустимая, жестокая. Алиса проще смирилась бы с тем, что умерла на операционном столе, и теперь блуждала в собственном Аду, чем…

Давай, сказала Алиса сама себе со странной жестокостью. Давай, произнеси это. Хотя бы в мыслях. Имей хоть каплю мужества. Димы рядом нет, и возможно нет вообще. Тебя уже почти нет.

Скажи это.

… чем с тем, что ее пытал дух собственной дочери. Нерожденной дочери.

Нет, нет, нет. Неужели ее ребенок, ее собственное дитя было готово истязать ее? Ее дочь, такая же голубоглазая и белокурая, как и Алиса, хотела отомстить матери за то, что ее тело предало их обеих?

Мать не смогла дать пригодную для жизни плоть, и дочь решила собрать ее сама.

Глаз, нога, челюсть, почка. Что произойдет, когда мама соберет ей все тело?

Холодный липкий ужас сдавил горло Алисы. Этого нельзя допустить. Умершие должны лежать в могилах, пока живые их оплакивают. Нужно найти всю плоть, что она украла из-под носа матери, и уничтожить. Нельзя выпустить это в мир. Нельзя дать этому обрести плоть. Это, чем бы оно ни было, перестало быть ее дочерью в тот самый момент, когда заперло мать в игрушечном Аду.

Взгляд вновь наткнулся на стойку с ножами. Раз тварь не дает ей выйти из игры, нужно сломать ее игрушки. Алису больше не пугало то, что тварь могла сделать с ней — лучше ужасный конец, чем ужас без конца.

Но что она сделала с Димой?

Алиса сбросила со стола весь хлам, и разложила ножи перед собой в ровный ряд. Тяжелый тесак сгодится для разрубания костей — Алиса сунула его за пояс домашних штанов. Острый нож для мяса Алиса сжала в руке.

Дима наточил его позавчера, подумала Алиса отстраненно, разглядывая лезвие. Она попыталась вспомнить лицо мужа, но никак не получалось — выше шеи зияла холодная черная дыра.

Воздух загустел, как в жару. Лампочка над головой замигала. Низ живота налился тупой ноющей болью.

— Что ты сделала со своим отцом? — спросила Алиса, и ее слова повисли в вязком воздухе.

Не вполне понимая, что делает, Алиса протянула руку и несколько раз четко и раздельно постучала по столу.

Переворачивать каждую шкатулку в поисках органов Алиса не собиралась. Играть нужно быстро, и по-крупному — даже если чудовище соберет себе полный набор кишок, без конечностей это бессмысленно. Сколько еще раз она сможет забрать что-то у тех калек, что стерегли дверь?

Быстро, пока не погас свет, Алиса распахивала ящики и шкафы, шарила в них рукой и переходила к следующим. Ничего, хоть отдаленно похожего на плоть, в них не находилось.

В коридоре между кухней и гостиной стояла тьма, вязкая и липкая, как мед. Каждый шаг отдавался болью в животе, будто тварь била ее тупым ножом.

Она боится, с удовлетворением подумала Алиса. У меня преимущество, но какое? Если бы она могла причинить мне настоящий вред, она бы уже это сделала. Она может только отмахиваться, но не ударить. Она спасла меня от тех тварей внизу.

Потому что я ее мать, поняла Алиса. Чрево матери дает плоть ребенку. Но как же отец?..

— Что ты сделала со своим отцом? — вновь спросила Алиса, но не получила ответа.

Лампочка в гостиной взорвалась с громким хлопком; Алиса зажмурилась и почувствовала, как ее осыпало осколками. Следом взорвалась лампочка в спальне.

Алиса открыла глаза. Вопреки ожиданиям, она не осталась в полной тьме — фонарь, светивший далеко внизу, теперь светил прямо в окно.

Луна. Алиса вспомнила луну. Тогда, в далеком детстве, когда девочки кидали камешки ей в окно, луна светила так же ярко, как фонарь сейчас.

Той ночью, едва Алиса спрыгнула с подоконника на землю и заговорила с девочками, ей почему-то очень сильно захотелось вернуться назад, завесить окно, накрыться одеялом с головой и больше никогда их не видеть.

С ее подругами было что-то не так.

Машка, Лена, Саша, Иришка, Ната. Они все вновь предстали перед ней, как в тот жаркий день, пахнущий полынью и газировкой, но больше они не улыбались. Теперь у них всех было кое-что общее. Точнее, не было — части руки, части ноги, глаза или уха.

«Потеряла, Алисонька, а не помню, что».

Они все приходили к Алисе, чтобы забрать то, что отняла у них тварь. Ее друзья не всегда были такими. Как и те безумные, что стерегли ее дверь. Что-то плохое случилось между солнечным днем, пропахшем полынью, и лунной ночью, пронизанной страхом.

Алиса сжала нож крепче. В гостиной стояли два кресла, компьютерный стол и просторными ящиками и диван. Полно места. Успела ли тварь перепрятать свои игрушки?

Аккуратно, чтобы не напороться на стекло, Алиса двинулась к дивану. Под подушками полно места, там можно спрятать целую груду оторванных рук и ног.

Но ни в диване, ни в одном из кресел, ни в столе Алиса ничего не нашла. Отчаянная решимость, придававшая сил, все еще шумела в крови, но медленно отступала.

Нельзя позволять себе трезветь. Алиса чувствовала, что еще чуть-чуть, и она вновь начнет убеждать себя в том, что это были всего лишь галлюцинации после наркоза. Лихорадочные мысли проносились в голове, как подхваченные ветром листья.

Не обращая внимания на боль от осколков, Алиса твердым шагом двинулась в спальню. В просторном шкафу не нашлось ничего, кроме тряпок. Тяжелые ящики дорого антикварного комода, подаренного свекровью, беспощадно летели на пол.

Ничего.

Больной азарт сменялся отчаянием. Чертово отродье снова, снова обмануло ее! Алиса рухнула на матрас, и громко зарыдала, но слезы не текли из глаз.

— Выходи, сучье отродье! Покажись!

Алиса била, била, била матрас ножом, пока не свело плечо. Тьма вокруг нее молчала. Алиса без сил рухнула на неровную груду разорванного матраса.

Там, за окном, были они, изуродованные женщины. Их неполноценные тела срослись, как куски тающего мяса, и то, что смотрело на Алису из окна, не походило больше на человека — за стеклом притаилась жадная гусеница.

Вот оно, снова. Алиса снова вспомнила то лето в родной деревне. Только теперь она видела не чистый ясный день, не лунную прохладную ночь, а сонный вязкий вечер на самом краю села. Здесь была свалка, откуда мусор забирали на грузовиках.

Она играла с подружкой в прятки, и была ее очередь водить. Алиса точно помнила, что в тот раз играла с только одной девочкой, но как ни старалась, не могла вспомнить с кем. Зато Алиса вспомнила, что ее подружка пряталась в куче мусора.

Рядом с жестяными баками громоздились несколько свернутых в рулон матрасов, разбитый телевизор, панцирная кровать — и шкаф. Уродливый квадратный шкаф, покрытый коричневым лаком и наклейками из жвачек.

Подружка Алисы пряталась в этом шкафу, и пряталась плохо — Алиса видела тонкие грязные пальцы, торчащие из-за дверцы, и подглядывавший за ней глаз.

Алисе совсем не хотелось подходить к этому шкафу и находить свою подружку. Совсем. От всего этого веяло жуткой неправильностью. Алиса развернулась и побежала домой, ощущая прожигающий взгляд на своей спине.

То, что произошло сразу после, Алиса помнила смутно. Милиционер ее чем-то спрашивал, но она не помнила, о чем.

Очень скоро после этого мама увезла Алису в город, и в село они больше не возвращались. Но тварь все равно нашла ее. Нашла, проникла в ее тело, и впала в ярость, когда это тело отторгло грязную душонку.

Что-то шевельнулось под животом Алисы. Она поднялась с распотрошенного матраса. Под грудой ткани, как раненная змея, дергалась и извивалась тонкая женская рука, загребая воздух мертвыми пальцами.

Размахнувшись, Алиса вонзила нож в жадную ладонь.

Громко и отчетливо, вдавливая костяшки в доски пола, Алиса постучала по полу. Она поняла правила игры. Тварь искала части чужих тел, Алиса находила детали самой себя — своего потерянного в забвении детства.

Плоть за жизнь. Мать дает ребенку тело сквозь свои страдания.

Они с Алисой знали друг друга, очень хорошо знали, только Алиса забыла об этом. Но однажды она смогла победить, значит, сможет и сейчас.

А Дима? Это имя стало почти незнакомым, почти ненастоящим — полузабытой тенью из прошлой жизни. Спасет ли Алиса его?

Что-то вновь изменилось. Воздух сжался вокруг Алисы, загустел, наэлектризовался, и ноздрей коснулся мерзкий молочный запах — запах сырого мяса. Тогда, когда Алиса играла в прятки с этой тварью, она тоже чувствовала его, но он смешивался с вонью мусорки, простоявшей весь день на жаре.

— Что ты сделала с Димой?

Слова вырвались сами собой, как дыхание, и повисли в загустевшем воздухе. Алиса не ждала ответа и не надеялась на него.

Рука, пронзенная ножом, не исчезла. Черная во мраке кровь растекалась холодной лужей.

Алиса поднялась на ноги. Рукоять ножа лежала в ладони естественно, как продолжение руки.

У Алисы должна была родиться дочь — с такой же бледной кожей, голубыми глазами и золотыми волосами, как у нее самой. Алиса знала, что ее ребенок совсем бы не походил на отца — только на нее. Где-то глубоко внутри нее всегда жил образ маленькой девочки, похожей на нее, как отражение в зеркале.

Потому что Алиса знала эту девочку, всегда знала, и ее тень всю жизнь мелькала где-то за спиной. Все те обезумевшие, лишенные частей тел женщины, толпившиеся под ее дверью — Алиса вспомнила их: все они чем-то походили на нее саму — цветом кожи, волос, глаз, чертами лица.

Тварь внимательно выбирала их, чтобы все они походили в чем-то на Алису — потому что сама хотела быть на нее похожей.

Алиса подошла к шкафу. Запах сырого мяса усилился.

Она перепрятала свои игрушки, и хотела, чтобы Алиса нашла их. Что-то плохое случилось тем далеким, забытым летом. Что-то вытащило на свет зло, дремавшее во тьме. В этом шкафу были все ответы.

Дверь шкафа отъехала в сторону. Вонь хлынула наружу, и стала такой сильной, что Алису затошнило. В шкафу колыхалась тьма. Алиса протянула руку в глубину шкафа и взмахнула ножом, но лезвие рассекло воздух, не встретив преграды.

Алиса забралась обратно в дом почти сразу, как только Саша заговорила. Кто-то из них хватал за ноги, но Алиса смогла отбрыкаться и залезть в дом.

В комнате пахло, как в сарае после забоя свиньи. Алиса зажала нос. Дверь шкафа приоткрылась с тихим скрипом, и что-то блеснуло внутри, будто маленькое зеркальце.

Глаз. Кто-то сидел в шкафу, подглядывая за ней в щелочку. Короткие бледные пальцы показались из-за двери.

Кира, вспомнила Алиса. Ее звали Кира.

Кира, с которой она очень хорошо сдружилась. Остальные подруги Алисы за что-то на нее обиделись и больше не хотели с ней играть, а только смотрели на нее странными злыми глазами.

Кира сидела у нее в шкафу, и оттуда воняло забитой свиньей.

С чего Алиса вообще взяла, что они дружили? Когда они познакомились с Кирой? Алиса лихорадочно перебирала воспоминания в голове, но никак не могла найти того, что искала.

Они друзья. Алиса должна ее любить. Алиса должна играть с ней в прятки, и всегда водить.

Что-то плохое, очень плохое случилось после того солнечного дня, пахнущего полынью. Она должна это вспомнить.

Сжимая нож в потной ладони, Алиса шагнула в шкаф. Свободной рукой она достала тесак из-за резинки штанов. Внутри было жарко и влажно, как в натопленной бане. Раскинув руки в стороны, Алиса нащупала стены узкого прохода, уходящего во тьму.

Алиса замерла на пороге. Она уже была здесь, в этой душной вязкой темноте. В ту ночь, когда Кира сидела в ее шкафу, Алиса не побежала к маме, а зачем-то подошла к шкафу и открыла его. Внутри было так же темно, душно и сыро, как сейчас.

Но зачем? И что было потом?

Голос, вспомнила Алиса. Чей-то голос позвал ее из шкафа, и это не был голос Киры. Этот голос был сильным, глубоким. Мужской голос. Голос кого-то близкого.

Голос папы.

Алиса задохнулась, будто получила пощечину. Ее всю жизнь воспитывала мама — одна только мама, но ведь у всех детей есть отец! И у нее он был. Мама отказывалась говорить о нем, и лишь однажды обронила, что он умер, но никогда не рассказала, как и когда.

Слабый, как отражение в мутной воде, перед глазами встал образ высокого плотного мужчины с темными волосами. Он стоял на крыльце их дома вполоборота к Алисе, но на месте лица зияла черная голодная яма.

Алиса стояла во мраке, сжимая ножи. Против этой твари они не помогут, Алиса все яснее понимала это, но не выпускала их из рук. Опасное чувство ложной безопасности — но на большее она не могла надеяться.

Эта тварь забрала ее отца. Затащила в свой воняющий мясом и смертью шкаф. Теперь она украла Диму. Пусть Алиса не смогла спасти папу, мужа она просто так ей не отдаст. Однажды она уже победила, значит, сможет сделать это снова.

Алиса сделала шаг во тьму. Еще один. И еще.

Двери шкафа с шумом захлопнулись где-то позади. На миг внутри поднялась паника, захотелось развернуться, побежать прочь, попробовать снова, пойти в обход — но Алиса подавила этот порыв. Кира держала ее в плену, и что-то сделала с Димой и ее отцом. Нельзя отступать, ведь только этого она и ждет. Эта сука хочет запугать Алису, чтобы она отступила. Но отступать некуда — позади только бездонная тьма и свора обезумевших женщин.

Шаг. Еще шаг.

Алиса уже не могла понять, взрослая она женщина или маленькая девочка. Прошлое и настоящее накладывались друг на друга и сливались воедино.

Жар. Влага. Пол под ногами стал мокрым и упругим. Лезвие ножа скользило по мягкой стене, маленькие детские руки касались склизкой поверхности.

Откуда-то из глубины горячей тьмы послышался голос. Сердце подпрыгнуло в груди. Голос звучал едва слышно, но в тишине, нарушаемой только рваным дыханием и шорохом крови в ушах, голос прогремел, как раскат грома.

Мужской голос. Дима! Он еще жив! Она может его спасти!

Алиса ускорила шаг. Ступни скользили на влажном упругом полу… домика.

Домик. Алиса помнила это слово.

— Пойдем ко мне в домик, — сказала Кира.

Они с Алисой сидели на корточках в огороде за домом, под кустом жимолости. Алиса пыталась вспомнить, как выглядела Кира, но видела лишь грязные ступни в поношенных рваных сандалиях. Мама всегда говорила Алисе, что не важно, как человек выглядит, и можно дружить со всеми, но Алиса решила, что больше не будет с ней играть, когда другие девочки перестанут на нее дуться. И что она им сделала?

— Пойдем в домик, — повторила Кира, и Алису окатило мерзким запахом из ее рта.

— Не, мне мама не разрешает по гостям ходить без нее, — лениво соврала Алиса. На самом деле, ходить ей разрешали где угодно, кроме реки и кладбища, но в гости к Кире идти не хотелось совсем.

— Ну пойдем.

Голос у Киры был противный, дребезжащий, как у маленького ребенка, и Алисе постоянно казалось, что ее подружка вот-вот расплачется.

— Нельзя.

— Там папа, — сказала Кира. — Пошли.

Папа.

Кира забрала ее папу, теперь забрала ее мужа. Но почему именно она, почему именно Алиса? Почему именно ее семья? Что они сделали? Что она сделала?

Стало жарче. Воздух вливался в горло, как густой кисель. Легкие горели. Голова кружилась, но Алиса кольнула себя ножом в плечо, и боль привела ее в чувства.

Домик. Она придет в этот домик, сломает его, и убьет это сучье отродье. Сколько жизней забрала эта дрянь? А ее, Алисы, так и не смогла. Кишка тонка.

Злость и предвкушение предали сил. В проходе чуть посветлело — тьму медленно разбавлял тусклый красноватый свет.

— Я иду к тебе в домик, — прохрипела Алиса, и сжала ножи крепче. — Открывай дверь.

Когда тьма превратилась в красноватый полумрак, Алиса оказалась перед дверью: красноватой, и такой же влажной и упругой, как стены коридора, но с белой ручкой.

Алиса подергала ручку, и дверь открылась.

Она снова была там, в доме своего детства — в доме, в который она больше никогда не вернулась после того, как кричащая и рыдающая мама выдернула ее из шкафа и выбежала на улицу.

Алиса узнала столик у окна, стулья, советский холодильник, печь, старую софу в гостиной, ковер на дощатом полу.

Только это не дом Алисы, а домик Киры. Домик Киры, вылепленный из мяса и костей.

Мясо. Стены влажно поблескивали в свете, пробивавшемся внутрь домика сквозь слои плоти; в складках между волокнами мышц Алиса видела белеющие кости, сложенные, как бревна. Фальшивые окна никуда не выходили, и провалы в массиве мяса затягивала тонкая розоватая мембрана. Глаза — десятки, сотни, тысячи голубых, как у Алисы, глаз следили за ней.

Мясо, мясо, мясо. Живая, дышащая плоть, отзывавшаяся на прикосновения Алисы. Со скольких людей Кира содрала мышцы, чтобы построить себе домик?

Алиса чувствовала, как мало времени у нее осталось. Нечто живое, копошащееся, как клубок могильных червей, шевелилось и подрагивало где-то в глубине головы, и вот-вот было готово затопить сознание.

Что-то страшное. Что-то из далекого, забытого лета.

Кира никому не нравилась: грязная, смердящая потом, мочой, сигаретами и той несъедобной гадостью, что варила ее мать; голос у Киры был отвратительный, и несла она всякую дурь — про то, как дяди дают ее маме еду и водку, чтобы она мыла их в бане, или как папа писает в кровать, когда засыпает пьяным.

Девчонка ходила за ними хвостом, и даже если ее выгоняли, она просто отставала на пару шагов, но и не думала уходить, и через какое-то время, как ни в чем ни бывало, влезала в разговор.

Почему-то, особенно ей нравилась Алиса. Она часто ловила на себе жадный взгляд Киры, а однажды вечером увидела, как та прячется в кустах у ограды, подсматривая за ее семьей. Иногда мама пригашала Киру зайти к ним, но Кира каждый раз убегала, как испуганный зверек.

А потом Кира куда-то пропала. В ее доме всю ночь стоял дым коромыслом, и Кира на следующий день на улице так и не появилась. Отсыпалась, наверное, решили девочки. Невелика потеря — они этого почти не заметили.

Кира показалась на улице через несколько дней.

Они играли в прятки. Алиса водила. Она повернулась лицом к большому дубу с развесистой кроной, и принялась считать, привстав на цыпочки от нетерпения.

Алиса никого не нашла. Никого, кроме Киры: она подглядывала за Алисой, притаившись в кустах у ее дома. Алиса видела ее лихорадочно сверкающие глаза, потертые босоножки и грязные пальцы, сжимавшие тонкие веточки.

Так началась их странная, непонятная дружба. Все девочки, будто сговорившись, резко невзлюбили Алису.

Что-то страшное случилось с Кирой. Она пропала не просто так. То, что вернулось и подружилось с Алисой, уже не было Кирой.

Милиционер спрашивал Алису о чем-то, только она не помнила, о чем. Теперь в памяти всплыла картина, как из веселого дома Киры каких-то мерзких людей, и мужчин, и женщин, выводили мужчины в форме. Мерзкие люди шли шеренгой, наклонившись вперед, и задрав руки. Они походили на тех тошнотворных волосатых гусениц, шныряющих в гниющем трупе.

Если бог был на свете, он привел Алису сюда, он же сохранял ей рассудок, чтобы она избавила мир от этого чудовища, не позволила Кире убивать дальше. Но время уходило.

— Кира! — позвал чей-то веселый, звонкий и чистый, как у ребенка, голос. — Я пришла! Встречай!

Алиса прошла в гостиную. Плоть пружинила и сжималась под ее шагами. Мерзкая, тошнотворная пародия на дом ее детства, порожденная больным рассудком. Но твари здесь не было.

Копошащиеся черви хаоса подползали все ближе и ближе к глазам Алисы. Время кончалось.

Шкаф. Тот самый шкаф на свалке, воняющий мясом. Кира лежала там горкой разрубленных конечностей.

Ее родители, подсказало что-то внутри. Шалава-мать и выродок-отец. Эти существа давно перестали быть людьми, и ничто не помешало бы им убить собственную дочь. Только не хватило мозгов, чтобы правильно избавиться от тела. Та шумная ночь — Алиса помнила эхо громкой музыки и далекие приглушенные крики.

«Там папа».

Папа Алисы — такой, о каком мечтала дочь этих отбросов. Наверняка с ней расправился папаша — вечно пьяный, смердящий мочой и блевотиной биологический мусор. Поэтому она украла папу Алисы.

Алиса вновь услышала голос мужа. Сердце в груди сжалось. Голос шел будто отовсюду сразу, просачиваясь сквозь стены мясной камеры. Дима пел. Алиса различала стройный мотив, но слова звучали, как хаотичный набор звуков.

— Дима! — громко позвала Алиса. — Кира! Где вы?

По стене из плоти прошла рябь. Красные волокна мышц сжались, и поползли в стороны, как черви. В стене открылся небольшой проход, и Алиса увидела свою спальню: в массивах мяса она узнала копию шкафа, широкой низкой кровати и тяжелого антикварного комода.

Только здесь стояла детская колыбель. Тяжелая, громоздкая, с прутьями из костей, уже чуть пожелтевших от времени.

«Твой папа такой большой и сильный», скрипела Кира. «Он покачает меня на руках, если ты попросишь?».

Рядом с колыбелью мерно покачивалось кресло-качалка, собранное из одного скелета: грудная клетка стала спинкой, руки — подлокотниками, таз и бедренные кости превратились в сиденье, обтянутое мягким мясом.

В этом кресле очень удобно кормить и укачивать ребенка, подумала Алиса. Она подошла к креслу, и прикоснулась к обнаженным мышцам подлокотника. Плоть болезненно сжалась от касания горячих пальцев.

Голос зазвучал громче и ближе — настолько близко, что Алисе показалось, что Дима пел в ее голове.

Папа и Дима. Вот она их и нашла.

Черви медленно заползали в глазницы и вгрызались в глаза. Времени не осталось. Сейчас или никогда.

Алиса сжала нож в руке и склонилась над колыбелью.

Сжавшись в комок и тихо постанывая, на подушках из живой плоти лежала Кира. Нечто непропорциональное, уродливое, противоестественное — чудовище, выросшее из кусков, украденных у детских тел.

Кира плохо понимала, что из себя представляет анатомия человека: у левой руки было два предплечья; из правой подмышки росла вторая правая рука; длинные — длиннее, чем у взрослой Алисы ноги с парой лишних коленей, напоминали лапки кузнечика; ямы хнычущих ртов зияли на щеках, на шее, на животе; глаза, как тяжелые капли росы, осыпали лоб и виски.

Но даже будучи грудой разномастного мяса, Кира походила на нее, на Алису: бледная кожа, голубые глаза, светлые волосы. Пусть рук и ног было чуть больше, чем следовало — больше она не была чудовищем. Алиса поняла все, что должна была понять.

Она подняла Киру из колыбели. Девочка оказалась поразительно легкой. Она всего лишь хотела, чтобы Алиса все вспомнила, и пришла к ней.

Стала ее мамой.

У Алисы родилась дочь. С такой же бледной кожей, голубыми глазами и золотыми волосами — похожая на нее, как отражение в зеркале. Странная тоска, чувство крохотной недостающей детали, сопровождавшее ее всю жизнь, наконец ушло. Слезы радости и любви — болезненной и острой, как открытая рана — текли по лицу. Безумие наполнило ее голову и пролилось через край.

Дима пел колыбельную, поняла Алиса. И почему только она раньше не разбирала слов?

Небо за окном было таким же чистым и светлым, как в детстве. Пахло цветущей жимолостью, гниющим мусором и забитой свиньей. Массивы плоти истекали красноватым молоком, и пальцы слипались от сукровицы. Сквозь кладбищенскую ограду под окном Алиса видела, как толпы похожих на нее женщин под большим деревом считают до десяти, а потом идут искать.

Алиса приложила дочь к груди, и раскрытые ребра мужа сжались в объятии вокруг нее.