Прозрение

Глава 1

Капли жглись люто, будто кто золы в глаз сыпанул. Михалыч зажмурился, сморщился, пережидая резь. По щеке ползла холодная, аптечно-горькая слеза.

— Терпи, дед, — вспомнил он слова молодого читинского хирурга. — Мозг адаптируется. Картинки могут быть, вспышки. Это нормально, нейронные связи перестраиваются. Хрусталик импортный, прозрачность идеальная, будете как орел видеть.

Михалыч сплюнул с крыльца. Осень нынче навалилась разом, словно грязную тряпку на деревню бросили. Воздух стоял сизый, колючий от дыма, соседи уже вовсю топили печи.

Он открыл глаза. Родной левый видел двор привычно: мутновато, тепло, как сквозь старую слюду. А правый… Правый, с чужой пластиковой льдинкой внутри, резал реальность как бритвой. Цвета стали стылыми, синюшными. Каждая щепка на дровянике торчала так четко, что тошнило. Когда Михалыч моргал, ему чудился тихий пластиковый щелчок внутри черепа.

Он поднял голову и посмотрел за околицу, на кромку леса у рассохи. Левым глазом — тайга и тайга. Темная щетина сосен на фоне серого неба. Ветер качает верхушки. Он прикрыл левый глаз мозолистой ладонью. Оставил только правый. Идеально прозрачный.

Сердце ухнуло куда-то в валенки, а во рту пересохло. На краю пади стоял не лес. Там, вцепившись в землю узловатыми корнями-лапами, покрытыми седой моховой шерстью, стояли они. Высокие, сгорбленные под тяжестью свинцового неба.

То, что Михалыч всю жизнь принимал за переплетенные ветви, оказалось длинными, иссохшими конечностями, прижатыми к бугристым туловищам.

Морок, — сглотнув, подумал Михалыч. — Врач же сказывал… дорисовывает башка-то.

Но тут в тайге ухнул, заскрипел старый ствол. И Михалыч увидел правым глазом, как одна из гигантских фигур на опушке медленно, с хрустом ломающихся суставов, повернула к нему свою безликую, заросшую лишайником голову. Она не шагала, а плавно перетекала в другое положение. Пока он моргал, она сдвинулась вместе с мерзлой землей.

Старик резко отшатнулся, чуть не улетев со старого рассохшегося крыльца. Рванул на себя тяжелую дверь, ввалился в сени, затем в избу, и грохнул что есть силы железным засовом.

В избе пахло жилым, родным: кисловатым тестом, печной золой, старой овчиной. Этот запах всегда давал чувство крепости. Но сейчас изба казалась картонной коробкой, брошенной посреди древней, враждебной хтони.

Глаз заныл. Не просто зачесался, а задергал тупой, тянущей болью, уходящей глубоко в затылок. Казалось, пластиковый хрусталик расширяется, пускает ледяные корни прямо в мозг.

Михалыч подошел к рукомойнику, зажег тусклую лампочку и глянул в осколок зеркала на стене. Левый глаз — красный, слезящийся, с желтоватым белком. Свой. Старческий.

А правый казался чужим. Зрачок в нем виделся черной, бездонной дырой, вокруг которой стыла неестественно чистая, прозрачная радужка. Глаз мертвеца.

В избе стало темнеть. Забайкальская осень съедает свет быстро, без остатка. Михалыч сел на табурет у окна, не зажигая в комнате верхний свет. За стеклом - огород, потемневший от дождей штакетник, а дальше — падь.

Он смотрел двумя глазами, и мозг буквально сходил с ума от раздвоенности. Левая половина мира тонула в мягком, привычном мраке. Правая — выхватывала из темноты графичные детали, подсвеченные бледным светом луны.

И там, за заплотом, где испокон веков росла кривая береза, правый глаз видел нечто иное. Березы не было. Там стояла, пригнувшись к самой земле, длинная, многосуставчатая фигура. Она шарила по жухлой траве похожими на корни пальцами. Вдруг фигура замерла. Медленно выпрямилась. Длинные пальцы потянулись вперед и легли на верхнюю жердь забора Михалыча. В тишине ночи жердь тихо, жалобно хрустнула.

Михалыч нутром, до спазма в кишках почуял, что оно его заметило. Словно невидимая, тяжелая волна ударила в окно. Правый глаз взорвался ледяной болью. Михалыч, охнув, сполз с табурета на крашеные половицы.

До него вдруг дошло. Страшная, простая истина, от которой волосы на затылке встали дыбом. Слепота, катаракта, мутные стариковские глаза — это не хворь. Это заслонка, защита, которую природа милосердно опускает на человека, чтобы тот не сошел с ума. Люди и эти из тайги веками жили рядом, не пересекаясь, потому что человек не мог их разглядеть. Договор слепых.

А теперь читинский хирург со своей импортной стекляшкой эту заслонку сорвал, а Михалыч в непроглядной тьме зажег маяк, на который они пошли.

Снаружи раздался тяжелый, влажный звук. Будто кто-то огромный с чавканьем вытащил ногу из промерзшей грязи.

Михалыч на брюхе переполз к печке, забился в глухой угол, прижавшись спиной к шершавому кирпичу.

В деревне не лаяли собаки. Тишина стояла мертвая, ватная. Только у соседей в стайке глухо, сдавленно заскулила цепная Найда, да так жалобно, словно ее уже давили.

Шурх… Шурх…

Кто-то терся о бревенчатую стену избы. Тяжело, с нажимом. Бревна тихо застонали.

Михалыч зажмурил левый глаз, но правый закрываться не хотел. Веко спазмировало, стеклянная линза словно сама требовала смотреть. И сквозь щели в веках он видел, как лунный свет на полу перерезала огромная, уродливая тень. Потом еще одна. Они стягивались к дому, ища того, кто нарушил закон.

В сенях звякнула железная скоба наружной двери. Кто-то вошел внутрь и взялся за ручку внутренней двери, ведущей в избу. Засов натянулся с противным железным скрежетом.

— Михалыч… — раздался из-за двери голос.

Он был глухой, утробный, словно говорили из пустой бочки. И говорил этот голос интонациями покойной жены Михалыча, Нюры.

— Открой, однако… зябко тута… Погляди на меня, Михалыч… Ты ж теперь видишь браво …

Дверь дернулась так, что с притолоки посыпалась сухая земля. Кованый пробой, державший засов, жалобно скрипнул, выходя из старого дерева.

— Что ж ты, Михалыч… — забубнил голос, превращаясь в треск ломающихся веток. — Глазок-то твой сверкает сквозь щели, ровно гнилушка… Дай выковыряю…

В одуревшей от ужаса голове всплыли слова старого Гомбо, соседа-бурята: «Тайга живая, Михалыч. Увидел чужое — закрой глаз землей да кровью, иначе они через этот глаз твою душу вытянут».

Михалыч зашарил трясущимися руками по печной полке. Пальцы наткнулись на туесок с крупной солью. Рядом, в печурке, лежала зола.

Земля и кровь…

Он сгреб в горсть щепоть золы, сыпанул туда соли. Михалыч не раздумывая сунул в рот большой палец левой руки и изо всех сил, до хруста сустава, впился в него зубами. Рот наполнился горячим вкусом железа. Он выплюнул кровь прямо в ладонь, на смесь золы и соли. Быстро растер пальцами в густую, черную грязь.

— Иду-у-у… — выдохнуло за дверью.

Пробой с влажным хрустом вылетел из косяка. Дверь со скрипом приоткрылась. В избу пахнуло могильным холодом и сырым мхом. Михалыч зажмурился и с размаху впечатал ладонь с черной жижей себе в правый глаз.

Крупная соль впилась в слизистую. Боль была адской, ослепляющей. Она резанула так, что из горла вырвался хриплый рык. Но это была *своя*, человеческая боль. И она схлестнулась с мертвым холодом импортного хрусталика. Зола и кровь запечатали веко. Печная сажа — сердце дома, соль — защита, кровь — плата.

В дверном проеме стояла высокая, сгорбленная тень. Левый, старческий глаз видел лишь смутный силуэт. Тень замерла. Водила из стороны в сторону безликой башкой, принюхиваясь. Михалыч сидел ни жив ни мертв. Соль разъедала глаз, но он чувствовал, как ледяная пульсация хрусталика затихает. Маяк погас.

— Спря-я-ятался… — шелестнуло по избе. — Нету…

Силуэт медленно попятился. Тень вытекла обратно в сени, растворилась в ночи. Дверь осталась открытой, впуская осенний сквозняк.

Утро пришло не со светом, а с лютым холодом. Избу за ночь выстудило насквозь. Михалыч очнулся на полу у печки. Правая половина лица превратилась в стянутую, зудящую маску — кровь и зола спеклись в твердую корку.

— Слава те, Господи… Ушли, однако, — прохрипел он.

Надо было вставать. Затопить печь, закрыть дверь. Михалыч потер онемевшее лицо здоровой рукой и открыл левый глаз. Ничего не произошло. Он заморгал. Потер глаз кулаком, сильнее, до боли. Вокруг стояла плотная, серая мгла. Ни окна, ни печки. Только густая муть. Паника ледяной змеей скользнула в живот. Он поднес ладонь к самому лицу — не видно даже контуров пальцев.

Давление… — с ужасом понял он. — От страха-то ночью скакануло, сосуды и не выдержали. Врач предупреждал: сосуды никудышные, беречься надо.

Михалыч остался в абсолютной темноте. Слепой, как кутенок. Он попытался встать, но рухнул на колени. Вокруг — выстуженная изба, а за порогом — тайга. Как жить слепому в деревне? Дров не принести, воды не набрать. Верная смерть от холода.

Выход был только один. Михалыч пополз на четвереньках по ледяным половицам. Нащупал крашеную жесть рукомойника. Поднялся, цепляясь за раковину. Если он смоет корку — он снова включит «маяк». Но если не смоет — сдохнет здесь, в темноте.

— Прости, Господи, — прошептал он.

Нажал на пипку рукомойника. Ледяная вода ударила по пальцам. Михалыч плеснул в лицо. Корка размокала неохотно. Соль снова впилась в глаз, заставив его глухо завыть. Он остервенело тер лицо, отдирая спасительную грязь ногтями, пока вода не стала чистой.

Веко дрогнуло. Михалыч глубоко вдохнул и открыл правый глаз. Мир вспыхнул. Идеальная, пугающе резкая прозрачность импортного хрусталика мгновенно выхватила из полумрака каждую деталь избы. Зрение было настолько острым, что резало мозг. Михалыч выдохнул. Изба была пуста. Обычная, родная изба. Он перевел взгляд на открытую дверь. Там занимался серый рассвет. Никаких теней.

Привиделось… — нервный смешок вырвался из груди. — Точно морок. Доктор правду баял.

Он оторвался от рукомойника, повернулся к печке, чтобы взять растопку, и замер. Сердце остановилось. Они не ушли. Они просто ждали, пока он снова включит свет. В углу, на его старой кровати, сидело нечто. Длинные, узловатые конечности, покрытые седым лишайником, были аккуратно сложены на коленях. Бугристая, лишенная лица голова медленно повернулась к Михалычу. А за столом второе длинным, похожим на сухой корень пальцем с тихим скрипом ковыряло клеенку.

В избе их было пятеро. Они сидели тихо, по-хозяйски, заполняя комнату запахом прелой земли. Тот, что сидел на кровати, чуть наклонился вперед. В голове Михалыча, резонируя с ледяным пластиком в глазу, снова зазвучал утробный голос покойной Нюры:

— Вот и славно, Михалыч… Вот и развиднелось. Теперь-то мы заживем…