Провожатый

Глава 1

Если подняться по лестнице, пройти по длинному коридору до запертой двери и прижать к деревянным доскам ухо, то можно услышать, как завывает на улице ветер. Сэм мог простоять так до ужина, тревожно вслушиваясь в визжание, скрип и поскуливание на чердаке. Он представлял, что находится в плену на старом корабле, что его везут к опасным берегам, чтобы продать в рабство врагам, но он не сдастся, он подслушает коварные планы капитана и сбежит, подговорив боцмана, а потом… В эти предзимние дни бабушка ни за что не выпустит его на улицу: «Там слишком ветрено, милорд!», «Так вы точно подхватите простуду, сэр Сэм!», «Сэмюэль, скажи на милость, что лорду бродить по двору?! Ты выучил урок?»

Сэм вздохнул, тихо-тихо, чтобы не спугнуть ветер. Вслед за вздохом последовала тишина. Абсолютная. Замолк порывистый ветер, утихли все звуки, с ударом сердца стены коридора за его спиной словно бы сжались, со следующим – сжались еще сильнее, тусклый свет переносной лампы задрожал. Сэм резко обернулся. Камень был неподвижен, лампа, отставленная в угол, освещала ровный яркий круг на полу, коридор уходил в тепло дома прямой стрелкой красной ковровой дорожки. Он рискнул, сжал пальцы в кулаки и вновь приложил ухо к двери.

Тук! Сэм отшатнулся и почувствовал, как зашевелились волосы на затылке, — стучали с другой стороны двери. Тук! От неожиданности и страха Сэм шлепнулся на пол. Тук! Дверь росла на глазах, прогибаясь с каждым ударом в нее. Тук! Сэм медленно отползал, нашаривая дорогу ладонями, боясь подняться, боясь повернуться к двери спиной.

— А-а-а!

Лестница случилась так неожиданно, что он потерял равновесие – и пролетел, кувыркаясь, все десять ступенек.

Где-то наверху шумел ветер. Потирая ушибленный локоть, Сэм поднялся, сделал первый неуверенный шаг на ступеньку. Затем еще один. Ровно столько, чтобы был виден коридор, ведущий к двери на чердак. Оставленная лампа одиноким светлячком маячила в густой темноте. Ветер никак не унимался.

— Сэмюэль, позволь узнать, зачем ты кричишь?

Бабушка возникла за его спиной, вызвав еще один вскрик.

— Я повторю вопрос, но не потерплю повторения подобной реакции.

Её тонкие ноздри трепетали, а губы сложились в ниточку.

— Мэм, мне показалось, что там…

— Там, друг мой, чердак. А более ничего. Правда, — она задумчиво посмотрела на лампу в конце коридора, – один юный бездельник оставил там лампу. Я ведь просила вас, сэр, чтобы вы не ходили сюда?

Каждый раз, стоило бабушке хоть чуточку разозлиться, она начинала обращаться к Сэму на вы. Могла даже припомнить все его титулы. В такие минуты Сэму ничего не оставалось, кроме как покорно слушать и помалкивать в ответ на риторические уточнения.

— … Постарайтесь и впредь сохранять столь же серьезное лицо, граф Чедвиг.

— Да, бабушка… мэм.

— Леди Чедвиг, куда прикажете подать ужин? – Перкинс появилась на нижней ступени лестницы. Сэм в который раз поблагодарил её за то, что она приходит в самый нужный момент.

Леди Чедвиг поднесла руку к нитке бус на шее, раздраженно щелкнула одной жемчужиной о другую и повернулась к служанке, медленно спускаясь в холл.

— В зеленую комнату, Перкинс, лорду Чедвигу стоит успокоиться, – не оборачиваясь, царственная и всегда прямая, как игла, леди Чедвиг обратилась к внуку: – Мыть руки. И не забудьте забрать лампу, прежде чем спуститесь к ужину, юный сэр.

Сэм с отчаянием переводил взгляд с высокой прически бабушки на темный коридор, ведущий к чердаку. Он ни за что не решился бы сейчас преодолеть десяток ступенек, тем более, пройти по длинному коридору к страшной двери. Так и стоял бы, если бы не Джек. Старый Хоппкинс, дворецкий, поднимался по лестнице на второй этаж.

— Хоппкинс! – шепотом позвал Сэм, перевесившись через перила. – Хоппкинс, идите сюда!

— Чем могу помочь, сэр?

Улыбка тронула губы дворецкого, его лицо, имеющее грозный вид всегда, когда рядом не находился молодой лорд, словно бы ожило, зашевелилось: и брови, и глаза, и щеки – всё пришло в движение.

— Хоппкинс, нужно забрать лампу, – Сэм заговорщически глянул вниз, намекая на того, кто отдал такой приказ.

Джек кивнул, поднимаясь по лестнице к чердачному коридору.

— Нет, подождите! – Сэм уставился на остановившегося дворецкого. – Там… там…

— Там чердак, сэр, и ничего больше.

Сэм прикусил губу: так был похож ответ Хоппкинса на бабушкин. Должно быть, они сговорились. Только вот зачем? Там что-то прячется? Чудовище? Надо бы спросить у Перкинс. Да, у Перкинс. Сэм прищурился, глядя на спускающегося дворецкого: тот явно что-то скрывает и ничего не расскажет, а вот Бэтси могла бы. Она всё знает. Сэм кивнул протянутой лампе и, не глядя на Хоппкинса, убежал в комнату мыть руки. Бабушка не любила, когда опаздывали к ужину.

Зеленая комната была мрачной. Сэм не любил здесь находиться. Когда-то нежно-зеленые портьеры потемнели, бархат обивки мебели отливал зловеще-черным, бронза тускло поблескивала в свете камина. Дожидаясь ужина, Сэм бродил вдоль каминной полки, то и дело поглядывая на семейные фотографии в разномастных рамках. Некоторые из них появились здесь совсем недавно и были еще довольно яркими: вот, например, он — лорд Уильям Сэмюэль Чедвиг – сжимает в руках огромную игрушечную яхту, счастливо улыбаясь в камеру и прижимаясь к отцовскому бедру. Сэм быстро отвел от нее глаза…

Большая же часть фотографий была наследством старины. Для Сэма даже десятилетие казалось огромным сроком, а здесь были фотокарточки, которым больше сотни лет. Вот лорд Пакстон с леопардом. Он поймал его в Африке. Африка находится на юге, прямо под Средиземным морем. В Африке Пакстон воевал с чернокожими людьми, а еще, кажется, с французами, поэтому всегда брезгливо морщил нос, когда кто-то говорил «Bon appétit» или «Bonjour». Во всяком случае, так рассказывал предатель Хоппкинс. Можно ли верить предателям? Несколько секунд Сэм серьезно обдумывал этот вопрос, даже попытался представить, что верит похитившему его капитану вражеского судна…

— Bon appétit, лорд Пакстон! – Сэм внимательно уставился на фотографию. Леопард как будто бы наклонил голову. Нет, показалось. Лорд Пакстон выпад проигнорировал.

А вот леди Пакстон с маленьким лордом Пакстоном, тогда он еще не добыл леопарда и не дрался с французами, поэтому Сэм не стал разговаривать с ним, а вот леди Пакстон вежливо кивнул. Он всегда здоровался с леди Пакстон, кузиной леди Чедвиг. Она была красивая и похожа на маму. Так говорила бабушка, а леди Чедвиг не предатель. Матери Сэм не помнил, она умерла в родах, но фотографии бережно сохранили её темные кудри, добрую улыбку и светлые глаза. Мама. Она тоже здесь. Еще школьница. Задорно смеется, качаясь на качелях. Наверное, бабушка тогда была добрее и разрешала хохотать и качаться на качелях круглый день.

Лорд Уэсли в мантии гордо воззрился на Сэма с еще одной фотокарточки. Когда-то давным-давно лорд Уэсли был членом парламента. Бабушка любила лениво стряхивать платком несуществующую пыль с этой фотографии, когда в зеленой комнате были гости. Потом она словно бы невзначай вспоминала своего дядюшку, который был членом парламента и видел королеву Викторию четырежды. Гости восхищенно смотрели на бабушку, иногда – на лорда Уэсли, но чаще всё-таки на бабушку, и начинали расспросы. Леди Чедвиг тяжело вздыхала, опускалась в ужасных размеров зловещее зеленое кресло и принималась рассказывать всю родословную аж с семнадцатого века. Такая даль вообще была Сэму непредставима, и он не понимал, зачем нужно обо всем этом помнить и как вообще возможно всё это помнить.

Сэм вздохнул. Звякнул подносом Хоппкинс, извинился. Сэм подошел к столу, усаживаясь напротив бабушки. Леди Чедвиг расправляла салфетку на коленях.

— Bon appétit, mon cher.

— Merci, madame, — Сэм бросил взгляд на каминную полку. Лорд Пакстон презрительно поморщился и раздосадовано покачал головой, почесывая за ухом леопарда.

Сэм икнул. Леди Чедвиг гневно посмотрела на внука, опуская ложку в тарелку с супом непривычно стремительно.

— Pardonnez-moi, madame, me semblait…

— Il lui semblait! D'accord, — бабушка считала, что за ужином можно говорить только по-французски. — Il te semblait.

Уточнять, что показалось, не следовало. Сэм еще раз украдкой посмотрел на каминную полку. Фотокарточки неподвижно хранили замершую историю. Похоже, действительно показалось.

Ужин закончился под аккомпанемент молчания. Сэм попрощался с бабушкой, она коснулась его лба сухими холодными губами и напутствовала тяжким вздохом.

Пола умерла в родах, но «погибла» задолго до рождения мальчика. Конечно, она не сбежала с циркачом, как дочь лорда Уэверли из Кента, но Полли могла претендовать на любого из дворянского круга, а предпочла университетского преподавателя. Он даже не был профессором. Леди Чедвиг вновь вздохнула. Свободные нравы! Двадцатый век! Хорошо, что удалось благодаря задействованным связям и собственному влиянию выхлопотать титул для Сэмюэля. Всё-таки заслуги его деда перед короной были очень велики. А отец… А что отец?! Леди Чедвиг остановилась у фотографии маленького Сэма. Весь в мать: и лицо, и волосы. Только бы умом пошел в бабку. Десять лет, а всё как маленький! Ни почтения, ни уважения к роду. Чтобы успокоиться, леди Чедвиг принялась стряхивать пыль с фотографии лорда Уэсли.

— Что скажете, многоуважаемый дядя? Нынешнее поколение вовсе не ценит прошлое!

— В моё время такое было непозволительным, дорогая Агата, — изображение ожило, дядюшка сокрушенно покачал головой.

— И что мне с ним делать?

— Может быть, еще не время? – лорд Уэсли задумчиво потер переносицу.

— Самое время, — лорд Пакстон покрепче намотал на руку поводок ошейника леопарда.

— Что вы задумали? – леди Пакстон склонилась к еще маленькому сыну.

— Мы приоткроем дверь!

Старая леди Чедвиг победно отбросила платок, подобно флагу противника, поправила прядку седых волос и вышла не попрощавшись. На мгновение улыбка сошла с лица юной темноволосой Полли, но качели не замедлили своего скольжения. Леопард лениво зевнул и свернулся клубком у ног лорда Пакстона.

Ленивый ветер игриво перекатывал опавший листок с бока на бок, словно кошка, забавляющаяся с пойманной полузадушенной мышью. Он не приподнимал его над землей, не уносил в неизведанные дали, он мучил и не давал покоя. Листок поддавался. Они всегда поддаются. Листья осенью. Небо хмурилось грядущим дождем, облака толстой пленкой уже который день облепляли город. Здесь, в парке, еще можно было ощутить биение воздуха, а в каменных проулках и промозглых квартирках казалось, что все застыло и уже умерло, начало разлагаться и вздрагивать, готовясь вот-вот лопнуть.

Ангел поморщился. Иногда собственные мысли становились ему противны. Однако он никак не мог избавиться от навязчивой картинки перед взглядом: пульсирующая опухоль большого города разлетается прогорклым гноем, капли попадают на лицо Ангела, кожа начинает дымиться, ее разъедает, точно кислотой… Ангел сильнее сжал пальцы на мягко изогнутой ручке трости. Давно пора взять себя в руки, подняться со скамейки и двинутся по направлению к церкви. Аллея как раз упиралась в невысокое здание недавно выстроенной часовни. Ангел улыбнулся.

Он не любил церкви в выходные дни: они полнились зазнайками из высшего сословия, лентяями – из низшего, они пестрили показной благостью, добротой, сочились жесткостью проповедей, лицемерием, неверным толкованием и всей той мерзостью, что осела на теле церкви за долгие века. Ангел поймал себя на том, что слишком глубоко вонзает конец трости в вымокшую землю.

Сегодня вторник. День, когда на каменный зал святого места – Ангел едва не сплюнул — нисходит святой дух. Ему мгновенно полегчало. Именно здесь и именно сегодня. Он почувствовал, как дух святой забился и в нем, забился сладостным предчувствием прекрасного единения с Богом, с высшим существом, которому забыли по-настоящему поклоняться. Они заменили плоть хлебом, а кровь – вином, слабаки, жалкие, жалкие людишки! Он бы рассказал им, чего хочет Бог, но Бог не хочет этого. Не в том предназначение Ангела. Его вновь сотрясли шелковые конвульсии предвкушения. Он даже остановился на минуту, чтобы перевести дыхание. Сейчас ему казалось, что он распят на нитях, закрепленных на каждом из его нервов, — и сам Создатель тянет эти нити на себя, привлекая Ангела, рождая в бренном человеческом теле небесный экстаз.

Ангел замер у паперти, сделал несколько шагов и остановился за одной из колонн. Они прекрасны: нежнейшие цветы Бога, не погрязшие в пороке, не утонувшие в невежестве и похоти, их голоса – голоса ангелов, поющих в небе осанну. Ангел скользил взглядом по лицам девочек: такие серьезные, сосредоточенные в вере, нанизанные на музыку, тонкие, чистые. Сильнейший спазм сковал все тело, Ангел обессилено прижался спиной к холодной колонне. За что Господь так щедр к нему, неужели воздает? Ангел растворился в пении церковного хора, мыслях, слабости – и преисполнился праведным стремлением скорее воздать Богу, который так любит его.

Он обошел колонну и присел на дальнюю скамью, практически скрытую за драпировкой балкона. Если бы поющие девочки заметили его, то вряд ли прервали бы пение. Мари увидела бы соседа, мистера Вьюкомба, который за какой-то надобностью пришел в церковь, а не пошел в свою аптеку. У мистера Вьюкомба были большие водянистые глаза, тонкие белесые брови и нервные губы. Эвелин обратила бы внимание на то, что посетитель похож на ее двоюродного дядю: такой же длинный, тощий и постоянно поглаживает ручку трости. Барберри вообще не обратила бы на него внимания, а Агнесса на секундочку испугалась бы, она всегда боялась новых людей, тем более, когда они одеты во все черное, но и она тут же успокоилась бы: человек держал в пальцах четки с крестом и лицо его было исполнено жадного умиротворения. Девочки были слишком увлечены пением, чтобы подумать о том, что их слышит, на них смотрит Ангел. И это только радовало. Маленькие создания до самого конца останутся неиспорченными гордыней за то, что он их избрал, до самого финала они будут почти святыми. Ангел до хруста сжал четки в пальцах. Под потолком разливался гимн о вечной любви.

Глава 2

Когда лорд Чедвиг впервые оказался в родовом поместье, он вовсе не догадывался о том, что он лорд, а поместье принадлежит ему, также как и акры земли вокруг. Он был Уиллом Дженинксом, ему было пять лет и он всё знал о мире вокруг: отец и его кабинет – вот весь мир. В этом мире вкусно пахло табаком, пылью и мятой, а иногда овсяным печеньем. Тут было так много книг, что перечесть за всю жизнь невозможно. Тут было темно, уютно и…

— Накурено! Как же у вас накурено, мистер Дженинкс!

Женщина, страшная и высокая, отдергивала в стороны шторы, то и дело демонстративно чихая от пыли. Она так сурово смотрела на папу, что Уилл едва не расплакался.

— А вам, сэр, я не советую плакать!

Естественно, Уилл разревелся. Отец взял его на руки, успокаивая.

— Простите, леди Чедвиг, кто вам позволил…

— Дайте-ка подумать… Вильгельм третий мне позволил! И всё славное древо Чедвигов! У мальчика хотя бы есть отдельная комната?

— Разумеется, у нас большая квар…

— Не смешите меня! – женщина опустилась в кресло. – Мальчику нужен воздух и достойное воспитание.

— Простите, но я не понимаю…

— Чего вы не понимаете, Дженинкс? Я забираю мальчика с собой. И вы не посмеете мне помешать. Он станет достойным продолжением достойнейшего рода!

В тот же вечер машина увезла Уилла в дом, где он превратился в Сэмюэля — бабушка ненавидела имя, данное мальчику отцом, потому никогда не использовала его, — графа Чедвига. Его отец не был слабым: его почти невозможно было запугать, нельзя было подкупить. Его адвокаты год от года тщетно боролись за право забрать ребенка, а университет год от года отправлял Дженинкса в геологические экспедиции всё дальше. Естественно, финансирование исследований подворачивалось совершенно случайно, кандидатура доктора Дженинкса становилась самой подходящей, а районы исследований очень важными в стратегическом смысле…

Огромный дом поначалу пугал мальчика, затем он освоился, перестал плакать по ночам, взялся за изучение родословной, языков, географии. Конечно, изучать дом было веселее, чем учиться, поэтому юный лорд предпочитал прятаться от учителей усерднее.

Из цокольного этажа, где располагались комнаты слуг и кухня, его немилосердно гонял Хоппкинс, а первый этаж для пряток был почти непригоден. Белая столовая для торжественных празднеств, алая гостиная, такая скучная: одни стулья, шкафы с книгами да прозрачные шторы, огромный холл с огромной же вазой ежедневно сменяемых цветов, пара темных комнат под лестницей, используемых как гардеробные и по большей части запертых.

Второй этаж хранил мир за рядом плотно закрытых дверей. Здесь была спальня Сэма, классная комната, спальня бабушки, её кабинет и гостиная, куда ему иногда разрешали войти, несколько комнат для гостей, тоже чаще всего закрытых на ключ. А вот третий этаж… Да, там было волшебно. Несколько больших комнат, заставленных дивными старыми вещами: мебелью, игрушками, книгами, подсвечниками, посудой. Почему-то их не выносили на чердак, а предпочитали хранить здесь. Это место стало царством Сэма: здесь был его корабль, сейчас захваченный пиратами, его тайная лачуга на острове, где он хранит клад, его замок, куда он никак не может вернуться, потому что злой колдун наложил на дороги свои чары. Сэм столько раз пытался его найти!..

Лишь один лестничный пролет отделял волшебное королевство от чердака. И вот туда-то Сэм стремился попасть всей душой. За запертую накрепко дверь. Быть может, там и находится его замок?

Вот и теперь вместо того, чтобы учить историю корнуольской ветви Чедвигов, он лежал на полу под столом, затянутым белой тканью, и размышлял о том, что странные события вечера наверняка как-то связаны с чердаком.

Сэм уже не боялся. Страх отступил, как только верх взяло любопытство. Во всех историях, что рассказывали ему отец или Перкинс, за закрытыми дверями прятали несметные сокровища, волшебные мечи или прекрасных принцесс. Сэм уставился на свои ладони. Вот бы сейчас иметь меч, острый и тяжелый, им можно было бы разрубить дверь и защититься от тех, кто скрывается за ней. А вдруг они могут угрожать всему дому? Сэм представил, как много-много лет назад еще молодой Хоппкинс с трудом удерживал дверь чердака и рвущихся из-за нее тварей, бабушка склонялась над раненым дедушкой и с отчаянием умоляла Хоппкинса помочь. Сэм скривился: бабушка умоляет? Такое точно невозможно. Скорее, она накричала бы на дедушку за то, что он растяпа, позволивший себя ранить, пригрозила бы Хоппкинсу увольнением, если он не закроет дверь, а сама в это время лупила бы кочергой по костлявым рукам, цепляющимся за косяк, пытающимся выбраться из чердака на свет.

Сэм был в самом разгаре Великой битвы за Чердачное графство, когда кто-то быстрыми шагами прошел по коридору. Мальчик приподнял край ткани, прислушался. Шаги удалялись. Сэм вовсе не хотел быть обнаруженным за игрой, а не за уроками, но всё-таки очень любопытно, какую вещь сослали на третий этаж в этот раз. Он был уверен, что это жуткие подсвечники из гостиной бабушки. Кажется, они принадлежали какому-то троюродному прапрапрадедушке леди Чедвиг, который привез их из Константинополя. На мгновение Сэм представил, что на чердаке могут прятаться сарацины со своими страшно изогнутыми саблями. Наверное, если бы они увидели эти подсвечники, то вспомнили бы о храбрости прапрапрапра и испугались…

Сэм выглянул в коридор. Свет лампы скрылся за углом. Неужели кто-то идет на чердак?! Сдержав победный клич, Сэм бросился к лестничному пролету, задержавшись лишь на секунду у первой ступеньки: а вдруг стены коридора снова захотят заключить его в вечную каменную ловушку? Нет, сейчас медлить нельзя. Нельзя поддаваться. Сэм поднялся по лестнице. Чердачная дверь была открыта и чуть поскрипывала, поддаваясь сквозняку, гуляющему под крышей. Кто же там? Сэм подкрался ближе, опасливо заглянул в щель.

Темнота. Мальчик прищурился, протискиваясь в проем так, чтобы не выдать своего присутствия, и замер. Темнота не желала рассеиваться даже спустя минуту. Тишина. Словно бы и нет никого здесь. Сэм подавил желание позвать того, кто только что вошел. Огня лампы нигде не было видно. Потухла? Или её потушили? Сэм резко присел, словно бы в это мгновение удар изогнутой сабли мог снести его голову с плеч. Дверь вновь скрипнула. Тонкая полоска света из коридора становилась всё уже, глаза Сэма всё расширялись. Линия света была не толще волоска, и этот волосок рвался… Ему бы броситься к двери, подставить ногу, протиснуться в коридор и нестись вниз, но Сэм не мог пошевелиться. Лязг захлопывающегося замка был оглушительным, волос порвался. Сэм остался в темноте и тишине. В чужом царстве. И без подсвечников.

Как долго он сидел там, на полу, боясь пошевелиться, Сэм не знал. Зато точно знал, неизвестно откуда, но совершенно точно, что никто не придет, даже если он начнет кричать, бить кулаками в дверь, прыгать или попытается выбраться на крышу. Отсюда нельзя выбраться. Потому что это – не просто чердак. И всё же…

— Эй! Кто-нибудь! – Сэм отчаянно забарабанил по двери, он пинал её ногами, сбил в кровь ладони. – Хоппкинс! Бэтси! Мэри! Бабушка-а-а! Помогите!

И ничего. Словно бы за дверью вдруг выросла стена – или пустота. Сэм еще много раз звал на помощь. Уже без надежды. Затем устало сел на пол, обняв колени руками, и тоскливо уставился во мрак.

— С-с-сэр Че-е-едвиг пожа-а-аловал, — откуда-то справа донесся едва слышный шепот.

Сэм вздрогнул, повернул голову.

— К-к-кто здесь?

— З-з-здесь я, с-с-сэр Че-е-едвиг, — голос звучал всё яснее, всё ближе. Сэм вжал голову в плечи.

— Кто это – я?

— Я.

Слабые огни зажглись под потолком. Словно светлячки в саду летней ночью. Несколько секунд они повисели на опорной балке, затем медленно поплыли вниз, освещая огромный чердак. Сэм наконец разглядел заставленное старой мебелью пространство, белые чехлы на портретных рамах, своды крыши, крохотное слуховое окно – и странное существо, похожее на скорпиона, только раз в двадцать больше. Восемь лап загадочного Я были обуты в разномастные тапочки, вместо клешней у существа оказались руки, вполне похожие на человеческие, только ладоней не было, а пальцев три, а не пять; спина и живот Я грелись в меховом жилете, а глаза в обрамлении густых золотистых ресниц сверкали ярко-синим. Сэм бы вскрикнул, только никак не получалось – как в страшном сне.

Светлячки удобно устроились на спине существа после того, как изобразили в воздухе улыбку, выстроившись в изогнутую линию. Сэм потер глаза, поморгал, видение не проходило и, кажется, не торопилось нападать. Мальчик вспомнил о том, что говорила ему бабушка не так давно: «Лорд, Сэмюэль, — это не только привилегии, лорд – это достоинство, долг и манеры». Сэм поднялся, несмотря на то, что колени его дрожали, и вежливо поклонился.

— Рад приветствовать вас в моем доме.

— Это я рад тебя приветс-с-ствовать в моем доме, сэр Чедвиг.

— Но я…

— Юный с-с-сэр Чедвиг еще ничего не з-з-знает? – казалось, существо было удивлено.

— А что я должен знать?

— Пойдем с-с-со мной.

Светлячки сорвались со спины неизвестного создания и, освещая дорогу, двинулись вперед. Сэм последовал за ними. Странно. Казалось, что чердак можно обойти за несколько минут, но они шли никак не меньше получаса. Существо молчало, Сэм ни о чем не спрашивал, только оглядывался по сторонам. Шкафы, поцарапанные, с отломанными ручками дверей, стулья, у которых не хватало одной ножки или порвалась обивка, картины, которыми нельзя полюбоваться из-за полумрака, свернутые в рулоны ковры…

— Приш-ш-шли.

Светлячки всей гурьбой остановились, превращаясь в зависший в воздухе шар света. Сэм оглядывался. «Тропинка», проложенная между вещей, шла дальше, конец ее терялся в темноте. Синие глаза сверкнули на мальчика.

— Меня з-з-зовут Ш-ш-шайн. Я – домовой.

— Домовой? Ой, — Сэм помотал головой. – Ты настоящий?

Шайн презрительно фыркнул, толкнув дверь одного из шкафов. Сэм икнул. Дверь открылась в уютную комнату, выдержанную в нежно-розовых тонах. Здесь был камин, два кресла, чайный столик и книжный шкаф. Только вместо книг в нем находились фотоальбомы. Фотографии были рассыпаны и по полу, они украшали стены, неровными стопками лежали на каминной полке.

— Вх-х-ходи, сэр Чедвиг, выпьем ч-ч-чаю.

Сэм неуверенно сделал шаг вперед. Дверь за ним закрылась бесшумно. Шайн уже расположился в кресле, держа в руке чашку. Сэм последовал его примеру.

— Пожалуйста, объясните…

— Что вс-с-сё это з-з-значит, кто вы, где я, з-з-зачем я здесь, где Хоппкинс-с-с… Знаю-знаю вс-с-с-е, что хочешь с-с-спросить. Только пока нельз-з-зя.

— Почему?

— Потому что, с-с-сэр Чедвиг, мы ждем еще одного гос-с-стя.

Сэм еще раз икнул, сделал глоток чая, бросил взгляд на одну из фотографий. Пара, изображенная на ней, рассмеялась и приветливо помахала мальчику. Сэм едва не выронил чашку.

— С-с-спокойнее, юный с-с-сэр, это всего лишь герцог и герцогиня Нортумберлендские. С-с-седьмая вода на кис-с-селе, но вс-с-сё же родс-с-ственники.

— Но они же…

— Приветс-с-ствуют лорда Чедвига. Уверен, не они одни.

Сэм вгляделся в те фотографии, что находились ближе к нему. Все изображенные на них улыбались и кланялись. Сэм сильнее сжал в пальцах чашку, растерянно глядя на домового. Сон. Это всего лишь сон. И сейчас он проснется… Зажмурится – и откроет глаза под столом в одной из комнат третьего этажа. Конечно! Сэм зажмурился.

— Лорд Чедвиг!

— Хоппкинс! Как я рад… — Сэм открыл глаза. Он всё еще находился в розовой комнате, все еще держал в руке чашку, а Хоппкинс обменивался рукопожатием с Шайном, домовым.

— Знаете, я уже ничего не понимаю.

— Это неиз-з-збеж-ж-жно, юный сэр. Кто же согласится что-то понимать в домовых, — Шайн выглядел несколько обиженным и Сэм уже приготовился извиниться, — в русалках, в рыцарях и загадках? Никто в трез-з-звом уме.

Хоппкинс солидно покивал, поддакивая, Шайн продолжил:

— Однако вам, с-с-сэр, придется во всем разобратьс-с-ся, иначе никак нельзя.

— Но почему?!

Некоторые господа с фотографий испуганно вздрогнули, толстая дама в чепце презрительно скривила губы: где же манеры у этого ребенка!

— Потому что каждый, кто приходит в этот дом, чтобы связать с ним жизнь, должен познакомиться с теми, кто здесь жил до него, — терпеливый Хоппкинс попытался внести ясность.

— Но я знакомлюсь! Бабушка рассказывает мне о них, и вы, Хоппкинс, тоже, и книги заставляют читать, и смотреть фотографии…

— Это само собой, но разве вы, сэр Чедвиг, кого-нибудь полюбили после всего, что узнали?

— Н-не особо, — Сэм растерялся, начал теребить манжет.

— А этот дом, юный с-с-сэр, любит, чтобы его любили… и всех, кто в нем жил, любили.

— Зачем?

— Кто его з-з-знает, он очень забавный с-с-старикан, — Шайн подлил немного чая в чашку и сделал шумный глоток. – Иногда он и меня удивляет…

Сэм смотрел на домового, Хоппкинса, сосредоточенные лица на фотографиях. Он не любил зубрить родословные, он путался даже в спряжении французских глаголов, что уж говорить о ветвях семейного древа Чевигов. А тут… это нужно полюбить? Странно как-то… Сэм пожал плечами.

— Неужели с-с-сэр Чедвиг не любит приключения?

— Люблю. Но в этом доме так скучно, что никаких приключений не бывает, — пришла очередь Сэма обидеться, — а если и бывают, то бабушка потом так смотрит…

— О! Да разве стая голубей – это приключение?! Или скрипящая дверь? Настоящие приключения были у лорда Пакстона, у сэра Уэсли ничего особенного, но он не в счет, однажды даже сэр Брайтон поучаствовал, но он, кажется, не понравился дому, и даже после всего дом вышвырнул его.

— Да-а-а, — тоном знатока протянул Шайн, — с-с-сэр Брайтон был дурным мальчишкой, с-с-славился дерзостью и ложью, конечно, дом не любит таких.

— А каких любит? – Сэм представлял лорда Пакстона с ружьем и всеми африканскими кошками, пробирающегося по завалам старых вещей на чердаке, замирающего в стойке охотника и ожидающего нападения. Сэм расправил плечи.

— Смелых, сильных, упрямых, воспитанных, — Хоппкинс улыбнулся: он понял, что уже выиграл битву.

— Мне такие тоже нравятся, — Сэм взял в руки одну из случайных фотографий, ему помахал пухлый малыш, а его мать в длинном черном платье, что-то тихо шепнула мальчику на ухо, и тот замахал еще сильнее.

— Так вы хотите подружиться с домом, с-с-сэр Чедвиг?

— Хочу. Только я не совсем понимаю, что я должен сделать. Убраться тут?

Шайн и Хоппкинс совсем не учтиво расхохотались, Сэм отложил фотографию.

— Что вы, сэр Сэм, что вы! Вы всего лишь поближе с ним познакомитесь, гуляя по чердаку.

— И всё?

— А как иначе?

Сэм помолчал немного, а потом спросил:

— Шайн, а… бабушка, леди Чедвиг, она тоже здесь… была?

— Была, — Шайн внимательно смотрел на Сэма своими удивительными глазами и едва заметно кивал. – Дом очень любит ее и никогда не даст в обиду.

— А мама?

Шайн и Хоппкинс переглянулись, нависло неудобное молчание, настолько неудобное, что Сэму захотелось стряхнуть его теплые нити с ушей и щек. Наконец Шайн произнес, сосредоточенно рассматривая тапочки:

— Если дом пож-ж-желает рас-с-с-сказать вам, вы уз-з-знаете…

— Я согласен!

Сэм даже подскочил с кресла и принялся расстегивать манжеты и закатывать рукава. Ему вдруг очень сильно захотелось узнать все-все тайны, что скрывают чердак, домовой с дворецким, сам дом. Ему очень захотелось увидеть маму. Или просто послушать о ней.

Домовой с хрустящим шелестом поднялся, собрал полупустые чашки и выбросил их в мусорное ведро, и без того набитое обрывками газет, листовок, бумаг с нечитаемым печатным шрифтом.

— Ч-ч-чтож-ж-ж, юный с-с-сэр, мы в вас-с-с не ош-ш-шиблись, пора, — Шайн распахнул дверь, выпуская Сэма в захламленные коридоры чердака.

Сэм замешкался на пороге:

— Разве вы не пойдете со мной?

— Нет, сэр, мы дождемся вашего возвращения здесь, — Хоппкинс покровительственно похлопал Сэма по плечу.

— Тогда дождитесь, пожалуйста. Сам я ее никогда не открою, — он кивнул вправо, где-то в глубине сложносплетенного лабиринта вещей тускло светилась входная дверь.

Дворецкий улыбнулся и кивнул. Шайн щелкнул пальцами – Сэм ожидал, что от щелчка они сломаются, до того тонкими и длинными были, – и несколько светляков зависли чуть впереди Сэма:

— Они помогут вам.

— Спасибо, — Сэм сглотнул и вышел из квартирки домового, тут же потеряв из вида вход в неё. Вокруг сгущался полумрак, слабо разъедаемый жадными до темноты светлячками.

— Ну что, пошли, — Сэм сделал несколько шагов и завернул за угол огромного серванта.

Девочки разлетаются из церкви подобно стайке птиц. Они уже сняли белые одеяния, оттого перестали походить на белых голубков, но за каждой из них тянется шлейф запаха мирры, чистейшего сопрано и неуловимый, только Ангелом чувствуемый привкус невинности, оседающий на губах и ресницах. За ними несложно идти: его ведет сам Господь. Он скрывает его за газетным киоском, когда девочка оборачивается, почувствовав пристальный взгляд на сутулой спинке, он бросает пыль в глаза полицейским, он заливает дождем окна и витрины, в которых Ангел мог бы отражаться.

Ангел идет за каждой из них, он провожает каждую до дома, он оберегает каждую по дороге в школу, он согревает их библии на прикроватных столиках; он ведом тонким нюхом, он похож на собаку, большую и поджарую, верную – и прячущую клыки.

Он знает, прекрасно знает, когда Барберри выйдет из дому. Да, на этот раз он избрал ее. Детская полнота еще не оставила её, темные волосы утянуты в две тонкие косички, пальтишко недавно купили: Ангел видел, как отец клерк выписывал чек в магазине, а Барберри с матерью радовались красной клетке. Если бы Бог знал, как падки его творения на материальное, если бы Барберри знала, что и безо всяких украшений она прекрасна, потому что создана по образу и подобию божьему. Но она не знает, пока еще не знает. Узнает, непременно узнает, как и те семь девочек, что уже поют по правую руку Бога.

Ангел очень осторожен. Он верит, что Бог защищает его, но нельзя собственной безалаберностью поставить под удар всю миссию. Ангел каждый раз тщателен, как и подобает истинному служителю веры. Он никогда не оставляет следов, он никогда не говорит о том, чем он занят, он вообще ни с кем не говорит. Ему не нужны друзья или отпущение грехов: у него есть Бог и дело. Ангел продумывает мельчайшие детали, он никогда не заходит в одну аптеку дважды, он подозрителен, ведь дьявольские слуги ждут его за каждым поворотом, стоит только позволить им, они вгрызутся в спину стальными зубами, разорвут глаза железными когтями, вывернут наизнанку всю ту музыку, что он копит в себе во имя Господа.

Барберри не успевает вскрикнуть, слабый затихающий всхлип давит бархатный платок, пропитанный снотворным. Ангел долго искал место, но его нашла сама Барберри: в узкую улочку, вдвое сокращающую путь домой, темный проход между глухими стенами контор, ее направил святой дух. Она недавно открыла для себя удобный маршрут и еще не успела поделиться им с подружками. Он появился за ее спиной, чтобы не спугнуть раньше времени, не поселить раньше времени радость в ее сердце.

Ангел выглядывает из-за угла. Туманом заволакивает сумерки, фонари еще не зажгли, народ вьется вокруг офисов, отец несет уставшую спящую девочку на руках, гордо улыбаясь прохожим и малышке. Кто-то, может, и обернется умиленно, а кто-то вовсе не обратит внимания: нужно спешить, дела не ждут. Ангел сворачивает и сворачивает, хитрой спиралью, запутанным лабиринтом он уносит от людских глаз сокровище, теплое, трепетное, маленькое, но бесконечно ценное.

Барберри проснется, но не сможет вскрикнуть. Ангел предусмотрительно использует кляп. Карие глаза девочки наполнятся прозрачными слезами чистого счастья, Ангел слизнет их, чтобы очиститься и самому. Очиститься перед самым важным действом. Он никогда не тянет. Ему нужно успеть как можно больше. Нет времени на то, чтобы наслаждаться, выполняя необходимое.

Он уже полчаса назад распял детское тельце на кровати, накрепко зафиксировав запястья и лодыжки веревками, он запер дверь, он убедился, что никто не видел его, а пьянчугам-соседям вовремя поднесли бутылки с ромом и кислым пивом. Он успел умыться и помолиться, он достал нож и бережно протер его детским платьишком. Он улыбается, когда поворачивается к Барберри. Он улыбается, когда прикрывает глаза, чтобы вновь воскресить в памяти ее звонкий голос, бьющийся в тенетах камня. Сейчас, именно сейчас он вонзит нож в ее сердце – средоточие музыки, которую он подарит Богу.

Вниз и вверх! Кровь разливается алым вином, пропитывает солому, предусмотрительно щедро усыпавшую пол. Ангел на секунду останавливает ритуал, как делает это всякий раз, чтобы заглянуть в изумительно красивые, широко распахнутые глаза, будто удивленные, не ожидавшие, что Бог так прекрасен и так добр. Ангел смотрит, как гаснет взгляд, а затем припадает к ране губами, целуя и причащаясь святого духа.

В этот момент он чувствует, что готов вот-вот взлететь, он понимает, что за его спиной распахнулись огромные белоснежные крылья, тяжелые настолько, что тянет позвонки. Ангел хочет покинуть этот мир, но не может: еще не все, еще не все… Не весь хор собран, чтобы петь на небесах восхваления Истине.

И Ангел ловко отрезает кусочек плоти, теплой, сладковатой, чтобы причаститься и телом, уже воспарившим духом над всеми мирскими горестями. Еще одно мгновение величия цели. Лишь одно мгновение.

Ангел знает, что не имеет права медлить. Он проворно собирает солому, пропитанную кровью в мешки. Река рядом, он черным ходом выносит красную влажную траву из дома, выбрасывает в мутную воду и возвращается. Барберри уже укутана в саван. Ее кровь не должна оставить следов. Ее тело должна омыть вода в знак нового крещения. Ангел относит тело к реке, бережно целует девочку в лоб и погружает в темные волны. Нет ни секунды, чтобы проводить Барберри взглядом, пора возвращаться.

Ангел убирает комнату долго, мягко сворачивает клееную подстилку, которой обычно оберегает матрас от крови, внимательно оглядывает свой костюм и застирывает рубашку. Хозяйка притона, в котором он снимает жилье, не может намолиться на молчаливого аккуратного педанта. Она никогда не сует нос не в свои дела, но каждый раз благодарно кивает. Ангел подарил бы ей благость Господа, но она слишком стара и уродлива. Слишком.

Ангел ложится на постель. Ему кажется, что она еще слабо подрагивает от высоких нот той музыки, что он подарил Создателю. Ангел улыбается. И засыпает.

Глава 3

В тусклом, будто ленивом свете виднелась тропинка. То тут, то там, словно корни странных деревьев, торчали ножки или спинки стульев, подлокотники кресел, неизвестно зачем хранимый штакетник; они цеплялись за одежду, будто стараясь остановить Сэма, задержать. Сначала он аккуратно отставлял встречных в сторону, потом, набив очередной синяк и едва не упав, начал отбрасывать и обиженно сдвигать мебель со своего пути. Светляки роились над головой, время от времени Сэм проверял, рядом ли они: слишком быстро привык к их слабому свету, казалось, что и нет их вовсе, а он сам уже научился видеть в темноте.

Тропинка искривлялась, выгибалась, вела все дальше в темноту. Еще несколько часов назад Сэм подивился бы тому, что не идет кругами по большому, но все же ограниченному размерами дома чердаку, а продвигается вперед, не возвращаясь к уже виденному. Сейчас же в голове спокойно жилось мысли о том, что чердак безграничен. И тих. Тишина стояла пугающая. Даже ветра не было слышно. Звук шагов утопал в толстом слое пыли. Когда Сэму надоело прислушиваться в ожидании хоть какого-то движения, он принялся говорить сам с собой и со светлячками.

— И почему бабушка так не хотела, чтобы я сюда ходил? Боялась, наверное. И я боялся. Нет! Я не боялся! Разве что совсем чуточку, — Сэм глянул на светляков, нет ли в них сомнения в его искренности, кивнул. – Если нужно было всего-то пройтись по этим ходам… Чего ж не пускать меня? Интересно, мама тоже ходила здесь?

Сэм остановился у затянутого посеревшей тканью… чего-то. Он потянул полог, который с легким присвистом осел на пол – и Сэм вскрикнул. На него смотрел белый мальчик в серой одежде и скалился. Сэм шлепнулся на пол и зажмурился, светляки всполошились и зажгли свои лампы поярче. Сэм осторожно приоткрыл один глаз, затем второй – и рассмеялся. Всего лишь зеркало, огромное зеркало на колченогой подставке. Вот как может испугать собственное отражение! Сэм, привстав на колени, вгляделся в того, другого себя. Отражение тоже приглядывалось. Сэм протянул руку, чтобы коснуться черной глади, но отражение не шелохнулось. Сэм так и замер с вытянутой рукой.

— Нельзя, — заговорило отражение.

— Ч-чего нельзя?

— Прикасаться к отражению.

— Почему?

Сэм перебирал в голове все приметы, что Перкинс знала в изобилии и которыми сыпала в любой ситуации: ни одной про прикосновения к зеркалу он не слышал. Между тем, отражение поднялось во весь рост, оглянулось, посмотрело вправо, влево, поманило Сэма пальцем, тот подался вперед, а отражение указало наверх. Там, у самого верхнего угла, прикреплена была фотография. Светляки взмыли вверх и выхватили из мрака мужское лицо.

— Потому что попадешь в Никуда, — мальчик в отражении продолжал указывать на фотокарточку. – Надо достать.

Сэм окинул рассеянным взглядом пространство вокруг зеркала. Услужливые светлячки зависли над несколькими стульями и тумбочкой. Сэм принялся двигать мебель. Когда оба стула бы поставлены друг на друга и на тяжеленную – между прочим – тумбу, Сэм аккуратно вскарабкался на высоту, необходимую для того, чтобы добыть изображение. Мальчик из зеркала внимательно наблюдал за ним, задрав голову.

Еще. Еще немного. Приподняться на цыпочки. Не так уж и просто в жестких еще, новых ботинках. Потянуться.

— А-а-а!

Стул всё-таки не удержался на узком собрате, ножка соскользнула, и Сэм полетел на пол, пребольно ушибив плечо. Он даже зажмурился, чтобы не расплакаться от боли. Однако фотография была в его руках, Сэм чувствовал ее шершавую поверхность под пальцами. Он открыл глаза и – обомлел.

Никакого чердака. Осенний сад, шуршащий сухой листвой. Небо расчертил слетевший с ясеня ворон. Грай разорвал тихое оцепенение. Сэм вздрогнул. Где-то хрустнула ветка. Сэм вскочил и подобрался, готовый бежать, но тишина больше не нарушалась. Он огляделся. Деревья и кусты неухожены, в прозрачном воздухе едва заметно колыхались нити паутины и хрупкие, еще не слетевшие листья, мох уже давно победил газонную траву и теперь поскрипывал под шагами мальчика. Сэм пошел, как ему показалось, к дому. Он откуда-то точно знал, что идет к дому, хотя никогда не бывал в этом саду. Еще несколько поворотов – и он вышел к калитке, когда-то белой, а теперь побуревшей и облепленной все тем же мхом. Воротца скрипнули. Сэм увидел невысокую крышу и облупившуюся краску на двери.

— Кто-нибудь дома?

Ответом послужил спертый кашель. Дверь распахнулась, на порог ступила нога в охотничьем ботинке, за ней вторая, а за ней – третья. Лапа. Рыжая в черных отметинах. Сэм отступил. Морда леопарда была вытянутой и любопытной. Зверь облизнулся и поднял взгляд на хозяина. Лорд Пакстон серьезно смотрел на Сэма:

— Тише, Эмма, этот благородный сэр не кто иной как лорд Чедвиг.

— Добрый день, — Сэм вежливо поклонился, все еще косясь на Эмму, которая разочарованно, как ему показалось, покачала головой и бесшумно ушла вглубь дома.

— Давненько у меня не было гостей. Вас, юный мой товарищ, я ждал никак не раньше следующей осени… Однако все меняется так быстро, — меланхолично заметил он.

Лорд Пакстон поманил Сэма за собой. В гостиной пахло большой кошкой и корицей. Почему-то Сэму понравился этот запах. Может быть, потому что никогда прежде его не слышал, а леди Чедвиг предпочитала ароматы жасмина и лаванды, которые Сэм не любил. Пакстон указал ему на кресло. Удобное, глубокое. Взгляд Сэма пробежал по стенам: ружья, чучела, кинжалы, арабские ковры. Именно в таком доме и должен жить лорд Пакстон. Сэм кивнул сам себе.

— Я не понимаю, как тут оказался.

— Ты же держишь в руках мою фотографию, которую нашел на чердаке! – лорд Пакстон говорил таким тоном, словно само собой очевидно, коль взял фотографию с чердака, попадешь к нему в дом.

— Но как это возможно?

— Очень долго объяснять, — неизвестно откуда взялась Эмма, бесшумно обошла кругом кресло Сэма и легла у ног Пакстона, — но если вкратце, то дом хранит воспоминания, в которые можно попасть, прикоснувшись к ключу. Прикоснулся, попал в представления дома о нас, его жильцах.

— А… а зачем мне было нужно сюда попасть?

— А вот это совсем другой вопрос, — лорд Пакстон достал тонкий серебряный портсигар, вынул коричневую сигаретку и закурил. – Ты должен мне помочь.

— Вам?! Помочь?! – в голове Сэма как-то не укладывалась мысль, что военному и охотнику можно помогать, что такому суровому и непобедимому лорду Пакстону может потребоваться хоть какая-то помощь от мальчишки вроде Сэма. А если еще и подумать о том, что лорд сотня лет как умер…

— Да, помочь. Время от времени нам нужна помощь. Накапливается, знаешь ли, всякая ерунда с годами.

— И у вас накопилась?

— Именно так. Видишь, Эмма, лорд Чедвиг достаточно проницателен, а ужинать проницательными мальчишками вредно для твоего желудка, — Сэм икнул, а лорд Пакстон продолжил: — Очевидно, один из тех ограниченных берберов, коих мы пытались включить в состав нашей славной монархии, не упокоился с миром, не приняв наших даров, а пришел мстить мне в моем тихом уголке…

Сэм снова икнул. Лорд Пакстон поднялся с кресла, Эмма недовольно села и уставилась на Сэма пронзительным взглядом желтых глаз, кончик ее хвоста подрагивал.

— И этот абориген тревожит по ночам Эмму! Ему хватает наглости шататься неупокоенным духом по комнатам и шуметь! И его не берут мои пули и кинжалы!

— Призрак?

— Именно, именно призрак! Я не имею дел с призраками. Тем более, с такими невоспитанными… Ты должен заставить его уйти.

— Но как?

— Откуда же я знаю! – Сэм решил, что привидение порядком надоело лорду Пакстону, если он так выходит из себя, рассказывая о нем. – Но раз уж ты попал сюда, стало быть, должен сделать это.

— Но я…

— Ты лорд Чедвиг. Ты наследник нашего дома. А что если на поместье нападет армия призраков, а ты понятия не будешь иметь, как их остановить… О, как они будут шуметь! Будут воровать твою еду, перекладывать вещи с место на место. Будут пугать тебя!

Сэм вжался в кресло. Похоже, ему не отвертеться, а сбежать из этого места возможным не представлялось. Очень захотелось домой и за уроки. Или даже услышать, как повышает голос бабушка. Между тем, лорд Пакстон заметил:

— Сейчас еще слишком рано для охоты, так что мы можем выпить по чашечке чая и съесть несколько миндальных печений. Ты ведь голоден?

— Вы очень любезны, — Сэм сам удивился тому, насколько спокойно и учтиво получилось ответить, хотя хотелось вцепиться в волосы и с криком убежать обратно в сад.

— Вот и славно.

Лорд Пакстон вышел и вернулся спустя пару минут с подносом. Пока они пили чай, Пакстон рассказал Сэму о том, как вырос в их доме, как ушел на войну, где охотился на людей и удивительных животных. Ему даже довелось увидеть слона, но он потратил все патроны, отстреливаясь от страшных жителей саванны, поэтому завладеть гигантским зверем не вышло.

— … А потом я выстрелил. Огромная кошка упала. Мои проводники разбежались от страха, что она бросится на них, и я остался один на один с леопардом. И он умер. Я победил его. Ты даже не представляешь, молодой Чедвиг, насколько это восхитительное чувство. Жара, воздух такой тяжелый, что страшно его вдохнуть, закат, жесткие заросли высокой травы. Кажется, что ты слышишь, как на далекой реке щелкают зубами крокодилы, хватая антилоп за ноги. И ты – над добычей. Я чувствовал себя королем мира. Львом… — Сэму померещилось, что Пакстон даже чувствует вкус своего приключения и смакует его, играет им на кончике языка. – Но тут я услышал… — лорд Пакстон выдержал долгую паузу, Сэм напрягся, — услышал тихое урчание. Это была Эмма. Маленькая. Ее мать, оказывается, вовсе не собиралась нас сожрать, она всего лишь защищала свое дитя. Но мы никогда не узнали бы этого, если бы я ее не убил. Эмма была совсем маленькой. Африка убила бы ее. Знаешь, юный Сэм, что Африка – очень жестокое место? Теперь знаешь. Так я и решил, что заберу Эмму с собой. И из крохотного клубка она превратилась в красавицу!

Лорд Пакстон почесал кошку за ухом, гордо улыбаясь. Сэм ответил вежливой улыбкой. Он побаивался Эмму, да и самого Пакстона тоже. Страстный любитель охоты и воинствующий сторонник идеи о том, что все французы подонки, не был отталкивающим, скорее, просто странным. Вечер за его рассказами пришел и прошел совершенно незаметно. Ночь скреблась в окна, а печенья больше не осталось.

— Что ж, нам с Эммой пора, а ты уж, будь любезен, поговори с этим… варваром, пусть оставит нас в покое.

Как ни в чем не бывало лорд Пакстон поманил за собой леопарда, кивнул Сэму и вышел, оставляя мальчика один на один с призраком.

Некоторое время Сэм просто сидел не двигаясь, потом поднялся, приставил к стене стул и снял с ковра узкую изогнутую саблю. С саблей стало как-то спокойнее. Он слышал, как часто бьется сердце, как шумно вырывается из горла дыхание, как… скрипнули в холле половицы.

Он был действительно страшным. Сэм почувствовал, как от ужаса становятся влажными ладони, как горячей волной захлестывает всего его, чтобы через секунду окатить льдом, как глаза отказываются подчиняться желанию зажмуриться и неотрывно следят за скользящей в нескольких сантиметрах над полом тенью. На мгновение Сэму показалось, что если он не будет двигаться, вот так замрет, то его не заметят, пройдут мимо… Но тут из влажной ладони выскользнула сабля и с предательским громким лязгом упала на пол. Призрак повернулся – и Сэм едва не закричал.

Огромная тень, какой казался призрак, чем ближе он приближался, тем явственнее становилась материальной. Высокий, как показалось Сэму, под потолок, темнокожий, со светящимися в темноте белоснежными клыками монстр мало напоминал того, кто способен только мелко пакостить, если верить рассказам лорда Пакстона. Это чудовище, обернутое в серый балахон, прямое, с неподвижным отвратительным лицом, изъеденным червями и личинками мух, несло в вытянутой ладони собственные глаза, отвратительно подрагивающие белками. Свободная рука призрака сжимала копье, такой длины и толщины, какой Сэм и представить себе прежде не мог, таким можно запросто пронзить слона насквозь. Древко черное, а мерцающий в недосягаемой высоте наконечник отливал серебром; его обвивала нить с клыками неизвестных Сэму хищников. Чудовище неумолимо приближалось, а Сэм мог только недоуменно всхлипывать и пятиться. Зачем-то всплыли слова Перкинс о том, что надо молиться, когда страшно, и креститься: сын Божий, говорила она, всегда так отгонял от себя демонов; вот только сил, чтобы пошевелить губами или рукой, Сэм не находил. Он только отступал, инстинктивно, в панике, пока не уперся локтями в подоконник. Окно. Можно попробовать сбежать через окно! Но как же… как же лорд Пакстон? Ведь он будет считать его, Сэма, трусом, а Сэм вовсе таким не был, еще не так давно он готов был воевать со всеми опасностями, что ждали его за дверью на чердак, а теперь… Случайная странная мысль ворвалась в сознание.

— Светляки! – так громко Сэм никого не звал.

Один за одним загадочные друзья загорались над головой Сэма. Чудовищный призрак остановился. Если бы у него был хотя бы один неповрежденный мускул на лице, то выражение его можно было бы считать озадаченным. Он увидел свое отражение в освещенном окне. Не обращая никакого внимания на Сэма, привидение пронесло ладонь с глазами над его головой. Зрачки бешено завращались: очевидно, призрак никогда не видел себя в зеркале. А именно зеркалом сейчас и стали стекла окна, выходящего в темный сад. Ночной гость замер, рассматривая себя, даже шлейф его балахона перестал шевелиться. Гигантские ступни упирались пальцами в носки ботинок Сэма. Стылый запах падали, сухой травы и гари бил в ноздри.

Где же набраться смелости, чтобы сделать всего несколько шагов? Силой воли Сэм заставил себя бесшумно обойти вокруг застывшего изваянием призрака, остановиться за его спиной.

— Прикоснешься к зеркалу, попадешь в Никуда!

Сэм толкнул призрака в спину. Он почувствовал, как пальцы погружаются в холодную хлипкую плоть, касаются ледяных костей, на секунду ему стало жаль одинокого скитальца, который, может быть, всего лишь хотел попросить помощи, но было уже поздно. Не ожидая толчка, призрак покачнулся, один глаз с вытянутой ладони соскользнул в непрозрачную, подернувшуюся волнами поверхность окна-зеркала. Адски взвыв, призрак повернулся к Сэму. Хватая воздух клешнями пальцев, чудовище пыталось поймать мальчишку, но не удавалось. Юрко прячась среди вещей, захламляющих гостиную, Сэм вновь подводил призрака к окну, чтобы снова толкнуть его, уже по пояс погружая в жидкую неизвестность. Откуда только сила взялась? Сэм схватил огромные лодыжки и с отчаянным криком опрокинул пришельца в непонятное Никуда… Копье со стуком покатилось по полу. Сэм осел на пол.

— Что такое? Кто кричал?!

Сперва Сэм почувствовал мягкое касание шерсти к запястьям, потом почти ослеп от яркой вспышки. Лорд Пакстон в ночной рубашке и ружьем наизготовку включил электрический свет. Эмма щерилась на окно, прикрывая Сэма теплым боком.

— Мальчик, что… что такое?

Сейчас лорд Пакстон выглядел вовсе не тем бравым охотником, который смотрел когда-то на Сэма с фотографии на каминной полке. Он был взъерошенным, немного испуганным и взволнованным, а еще – удивленным. Взгляд его метался от Сэма к копью с украшением в виде нитки с зубами невиданных хищников.

— Как? Как ты это сделал?

— У-утопил в зеркале, — Сэма трясло, лихорадило, хотелось ухватиться за мягкую шкуру Эммы и вот так сидеть, пока дрожь не утихнет.

Лорд Пакстон смотрел в окно, разглядывая своё отражение. Оно победно хохотало и сжимало копье призрака в руках. Пакстон поднял древко с пола, придирчиво оглядывая трофей.

— Надо же… А я и не догадался, что можно было так… Ты в порядке, юный герой?

— Да, кажется.

— Тебе нужно съесть еще немного печенья и выпить молока, — лорд Пакстон тут же забыл про свой совет, восхищенно примеряясь к копью, которое теперь не казалось таким огромным, но все еще устрашало. — Ха! Каково! Мы его победили! Мы от него избавились, Эмма! И смотри, это крокодил, а это, кажется, акула, а это гиена, а это…

Он заинтересованно перебирал в пальцах клыки, обращаясь к леопарду, но кошка замерла рядом с мальчиком и не выказывала никакого интереса к тому, о чем говорил Пакстон. Сэм понемногу успокаивался, дыхание его замедлялось, а страх отступал, больше нет призрака, есть свет, есть охотник рядом, есть большой зверь, который не даст его в обиду…

— О, да вы, лорд Чедвиг, совсем вымотались! Эмма, дай-ка я его возьму, вот так, — Сэм чувствовал, как его укладывают на диван, накрывают пледом, но такая усталость на него навалилась, что даже открывать глаза не хотелось. – Спи спокойно, тебе нужно отдыхать.

Сэму снилась Африка. Горячая трава саванны и стада антилоп, проносящиеся мимо… Когда он проснулся, то не сразу понял, где находится. Уютный бардак гостиной Пакстона сменился полумраком чердака. Неугомонные светлячки вились неподалеку. В руках Сэм сжимал фотографию: Эмма смотрела на него с уважением, а лорд-охотник сжимал в руках копье с серебристым наконечником, обвитым ниткой с крокодильими зубами.

Ангел родился в теле грешного ребенка. Он даже не знал поначалу, кто он. Он ходил в школу, время от времени, когда не так бросались в глаза синяки, оставленные побоями матери или отца. Он надевал выстиранные самолично вещи, чтобы отправиться в церковь в выходной день. Родители его давно, еще до его рождения и, кажется, сразу после собственного, наплевали на Бога и никогда уже не задумывались над тем, чему на самом деле стоит поклоняться. Объектом их трепета стала бутылка виски.

Ангел решил, что никогда больше не притронется к алкоголю, после того, как отец сломал ему нос, ключицу и два ребра во время очередного дебоша, которому мешал худой мальчишка, сидящий в углу. Его, избитого и в беспамятстве просто выбросили на улицу. Иной раз ему казалось, что он помнит пьяный хохот тех, кто тащил его по грязной лестнице на мостовую.

Ангел очнулся в постели. За всю жизнь ему не доводилось видеть таких чистых простыней. Он неуверенно провел по хлопку пальцами. Кто-то потрудился не просто вымыть его, но даже вычистить ваксу из-под ногтей. Сперва от удивления Ангел даже не чувствовал боли. Сломанные кости дали о себе знать, когда он попытался приподняться. Сдавленный стон тут же вырисовал из пустоты белого потолка встревоженное девичье личико. Ангельским голосом оно позвало святого отца.

Священник склонился над Ангелом и впервые нарек этим именем. Он что-то говорил о бедном ребенке, жестокости мира, милости господней, но Ангел уже не слушал, он неотрывно следил за юной девушкой с таким чистым голосом, какого никогда не слышал. Да и было ли где слушать: нищая церковь с хором старушек, подвальные пьяницы и хамоватые проститутки, грубые учителя! Ангел услышал что-то о колыбельной – и небеса открылись пред ним вместе с тихим напевом, который рождало часто бьющееся сердечко помогающей церкви девушки.

Когда кости срослись, а желание жить окрепло, священник вывел Ангела во двор церкви. Работы было очень много, а рук не хватало. Ангел не долго думал перед тем, как предложить свою помощь за краюху хлеба. Священник смотрел на мальчика скорбно и молча, а затем кивнул, оставляя несчастного двенадцатилетнего подростка на своем попечении.

Как бы сложилась жизнь сироты при живых родителях, выросшего в церкви, легко представить, если бы однажды он не задержался, чтобы проследить взглядом за порхающей бабочкой: девочка в строгом платьице взбежала на крыльцо церкви, обернулась, на мгновение задержала взгляд на Ангеле и скрылась за дверью. Как завороженный он прошел за ней следом – и замер. Именно в ту минуту он понял, зачем явился на этот свет. Хор девяти девочек с ангельски серьезными личиками застыл, прежде чем взять первое ля. Над головками светились нимбы солнечного света, пробивающегося через мозаику окна, каждый из них имел свой цвет и запах. Лиловый пах мелиссой, корицей пах золотистый, лавандой – изумрудно-зеленый. Вот как пахнут ангелы. Он вздохнул, понимая, что ангельский запах сотрется с годами, что чудесные голоса огрубеют, непорочные тела родят сыновей и никогда уже не станут приютом для святого духа. Для Ангела не было ничего ужаснее. И именно он сможет спасти каждую из них. Именно он подарит Господу, столь проницательному, хор из девяти таких же ангелоподобных девочек, что сейчас стояли перед ним и пели своими дивными голосами хвалебные гимны.

Ангел возродился, Ангел понял предназначение. Первый его дар Господу был неумелым, грубым, Ангел долго корил себя за то, что был таким уязвимым тогда и мог поставить под удар выполнение всей миссии, но со временем он научился быть осторожным, быстрым, смертельно точным.

Он закончил школу, и священник устроил его в свечную лавку к знакомому, где Ангел мог зарабатывать на жизнь. Вскоре скончался преподобный, завещав Ангелу свою старую трость. С тех пор Ангел никогда с ней не расставался. Ему мерещилось в ней некое воплощение всех его мечтаний. Она была знаком, сродни королевскому скипетру. Она, прислоненная к углу бедной комнаты, видела каждую девочку в последний миг ее жизни. И Ангел вместе с тростью выходил из дому, чтобы найти еще одну хористку, дабы причаститься вина и хлеба от невинного тела, на секунду вспомнив, как пело скользнувшее в объятие Бога дитя.

Полиция разыскивала убийцу. Уже после второго тела, всплывшего у одного из мостов через Темзу, был объявлен розыск. Только вот никто не знал, кого же именно стоит искать. Свидетельства были размыты и скупы. Кто-то видел мужчину в церкви, но он был настолько непримечателен, что никакого портрета создать не удавалось. Кто-то замечал отца с засыпающей дочерью на руках в одной из подворотен Лондона, но в сутолоке и толчее, грязи и пыли следы их затерялись и стерлись. Полиция просила родителей быть бдительными, не оставлять дочерей наедине. Одно время даже был закрыт набор в церковные хоры, в некоторых районах городах они даже распускались, но девочки все равно пропадали. Поговаривали, что сам дьявол помогает преступнику, но Ангел знал, что его ведет не дьявол, о нет, его ведет само провидение.

Глава 4

— И куда же теперь?

Сэм сидел на полу и оглядывался; светлячки, не дожидаясь просьбы, зависли над развилкой тропинки. Мальчик прислушался, прищурился: нет ли какой-то подсказки в захламленных проходах. Оба одинаково изгибались вокруг шкафов и кресел, оба были затянуты паутиной, оба вели в темноту. Сэм вздохнул. Этот чердак уже перестал пугать его своей необъятностью и темнотой. Временами Сэму казалось, что видит он в темноте еще лучше, чем в слабом свете, излучаемом светляками, но, чтобы те не обиделись и не оставили его совсем одного, он предпочел не озвучивать подобные мысли. Да и невежливо бубнить, когда кто-то безвозмездно оказывает тебе помощь. Кто же это говорил? То ли бабушка, то ли отец. Ощущение времени здесь тоже стиралось: Сэм не мог бы с уверенностью сказать, какой нынче день недели или час. Наверное, уже давно вечер. А когда он пришел сюда? Утром? Значит, уже вечер другого дня. А почему его никто не ищет? Почему он не слышит грозного бабушкиного «лорд Чедвиг!», почему она не зовет его… Никто не зовет его.

— Помогите! – Сэм едва не грохнулся на пол от неожиданности. – Помогите же, кто-нибудь!

Кто-то кричал, или ему померещилось от долгого ожидания услышать голос?

— Помогите!

Сэм отбросил раздумья и побежал по направлению к голосу. Он понятия не имел, чем может помочь и сможет ли вообще, но оставлять человека, так кричащего, наедине с его страхом – совсем не в правилах Чедвигов! Откуда это правило всплыло в голове, Сэм решил подумать потом. Он несся сквозь паутину и полумрак так быстро, как только мог, но голос затих, и Сэм уже не знал, туда ли он бежит; стоило ему лишь на секунду остановиться и попытаться перевести дыхание, как вопль повторился. Совсем рядом. От истошного крика по коже пробежали мурашки. Сэм рванулся вперед, обогнул несколько углов и остановился как вкопанный. Тупик. Он огляделся. Тихий всхлип — единственное, на что стал способен изможденный кричащий.

— Вы здесь? Где вы? – Сэм вертелся вокруг, но ничего, кроме затянутых в ткань неизвестных предметов, не видел. Светлячки вновь пришли на помощь, зависнув над большой рамой. Краешек позолоты и вычурной лепки под ней бледной луной виднелся над головой. Сэм потянул за ткань, предусмотрительно отойдя подальше: он все еще помнил свой испуг при виде Мальчика из зеркала.

Светлячки зависли у четырех углов картины. На ней в центре лесной поляны сидела женщина, по виду даже старше, чем леди Чедвиг. Она держала на коленях раненого олененка и горько плакала. Кажется, до появления Сэма она начала успокаиваться, но с его приходом новая волна слез ее захлестнула. Сэм галантно отвел глаза, позволяя старушке успокоиться, вытереть глаза кружевным платочком и придать лицу соответствующее выражение. Он уже как-то перестал удивляться движущимся портретам, героям фотографий или говорящим отражениям. Сэму было очень жаль её и олененка.

— Простите, это вы звали на помощь?

— Да, маленький сэр, звала. Я думала, что осталась совсем одна. Я терпеливо ждала и ждала, пока кто-то появится, но никто не приходил, — она снова всхлипнула, приложила платок к губам. – Я знала, что нужно сидеть тихо и никому не мешать, мне всегда так говорили, но когда здесь стали происходить странные вещи, стало темно-темно, я не выдержала… Простите, маленький сэр.

— Что вы, не стоит просить прощения, — Сэм чувствовал, что должен быть очень-очень вежливым с пожилой леди. – Меня зовут Сэм, а вас?

— Меня? – дами тихо икнула и снова всхлипнула, кажется, она крепилась из последних сил. – Меня так давно не спрашивали о том, как меня зовут…

— Простите, — Сэм растерялся, — я не хотел вас оскорбить.

— О, как такой маленький ангелок, такой учтивый сэр может оскорбить меня? Меня зовут Хлоя. Молочница Хлоя. Сколько себя помню, я всегда жила на этой поляне, сэр. И этот олененок. Он хоть и ранен, но мой платок, приложенный к его ране, и эта зеленая трава позволяли ему помогать мне скоротать дни. Я рассказывала ему сказки, а он смотрел на меня так умильно, сэр…

— Но что же произошло?

— Я не знаю, сэр, никак не могу понять. Однажды я увидела вот это, — она подняла желтый тополиный лист, больше похожий на облупившийся пласт краски, — а потом вот это, — Хлоя обвела рукой всю поляну. Сэм пригляделся: трава, местами уже пожухшая, была покрыта опавшей листвой, да и сам лес, стеной огораживающий поляну, больше походил на осенний. Хлоя продолжала сбивчиво лепетать: — У нас всегда стояло лето, теплое и яркое, нам было светло и хорошо, даже когда некому стало на нас смотреть. Я решила, что мы с олененком слишком грустные для счастливых детских криков, вот нас и спрятали за шторкой… Но мы терпеливо ждали и совсем не жаловались. Однако со временем ночи стали такими холодными, а темнота настолько ледяной, что я… ему не выжить, если зачахнет трава…

Хлоя потупилась, дрожащей рукой она поглаживала бок оленя. Сэм сглотнул комок в горле. Ему захотелось как-то утешить женщину, но как, он не знал. Он сделал шаг к картине, провел кончиками пальцев по бугристой, шершавой, жесткой от времени поверхности холста и – почувствовал холод инея.

— И в самом деле, должно быть, у вас там очень холодно, — Сэм потер замерзшие пальцы о штанину.

— Очень, очень холодно, маленький сэр, — Хлоя вздохнула, олененок поднял огромные вишневые глаза на Сэма и кивнул.

— Это от того, наверное, что вы на чердаке. На самом деле на улице зима, и вы… — Сэм грыз губу от усердия понять, почему же мерзнет молочница, — и вы, наверное, просто чувствуете ее.

— Поверьте, маленький сэр, мы пережили здесь уже очень много зим, но нам никогда не было так холодно и темно. И еще, — она обернулась, словно опасаясь чего-то, — из леса слышатся голоса. Злые голоса, сэр Сэм. Они хотят прийти и…

Сэм приоткрыл рот, вглядываясь в лесную чащу за головой старушки, но ничего не увидел. Хлоя же протянула руку, повозила пальцами в траве, вырвала несколько еще зеленых травинок и на ладони подала их олененку. Сэм сел, подогнув под себя ноги, и задумался. Может быть, голоса – всего лишь шум ветра над крышей? Но если раньше ни холод, ни ветер не пугали обитателей поляны, то почему стали делать это сейчас…

— Что-то здесь не так, верно? – обратился он к светлячкам. Те мигнули и загорелись ярче. – Интересно, мне удастся согреть вас, если я разведу костер? Не-е-ет! Бабушка просто убьет меня, если узнает… Хлоя, давайте подождем, пока голоса заговорят снова, наверняка они всего лишь хотят, чтобы их услышали и тоже помогли.

— Вы храбрый, маленький сэр, они такие страшные, но давайте подождем.

И они принялись ждать. Сэм изредка зевал украдкой, но усиленно пытался придумать решение. Можно было бы забрать картину с собой, вынести с чердака и спустить в дом. Можно было бы повесить её в его комнате напротив камина. Там всегда будет тепло. И с Хлоей можно было бы поговорить. Она рассказывала, что знает много сказок. А там, глядишь, олененок бы поправился и… Но как же найти выход с чердака? И как он один понесет такую огромную картину? Можно позвать Шайна, но они с Хоппкинсом наверняка не услышат, занятые чаем. А что если это не поможет, и страшные голоса будут по ночам пугать его самого?

— Впусти-и-ите, впусти-и-ите нас-с-с!

Сначала Сэму показалось, что где-то говорит домовой: очень уж похожи шипящие интонации. Сэм огляделся, всполошившиеся светлячки облетели углы, но Шайна не нашли.

— Вы-ы-ыпустите-е-е!

Шепот был достаточно громким, чтобы его услышать, но походил на шелест листьев в кронах деревьев. Вот только ни один листок не шевельнулся на полотне, да и ветер не шуршал по крыше.

— Кто здесь?

Сэм поднялся. Ему захотелось спрятать Хлою с ее подопечным подальше от голосов, он прижался к картине боком, скрывая за своей спиной старую молочницу, а ухом прижался к опушке леса.

— Вы-ы-ыпусти-и-и, старая женщина-а-а боится нас-с-с, но она меша-а-ает.

— Кому она мешает? Кто вы такие? Выходите! – Сэм даже дрожал от напряжения – или страха, впрочем, сейчас ему было не до того, чтобы пытаться разобраться в том, что чувствует.

— Мы не мо-о-ожем выйти-и-и, мы спря-я-ятаны-ы-ы, нас нужно вы-ы-ыпустить…

— Вы поэтому пугаете старую леди? Как вам не стыдно! Кто вас спрятал?

— Мы не зна-а-аем, како-о-ой-то молодой гос-с-сподин. Мы ус-с-стали, мы хотим выйти-и-и…

— Это вы морозите лес?

— Мы всего лиш-ш-шь хотим выйти!

Сэм отшатнулся, так резко и гордо, а еще несчастно и отчаянно прозвучали эти слова. Он сжал ладонью замерзшее ухо, прежде чем снова прижался к полотну, вслушиваясь в шелестящие слова.

— Но как вас выпустить? Вы в лесу?

— Нет! Нет, маленький сэр, — всполошилась Хлоя, — не выпускайте их! Они страшные, они злые, они так пытали нас своими словами… Сначала просто напевали, нежно так, тихо, потом начали почти кричать… А потом пришла осень. Они охотятся за нами, они и вам сделают плохо, сэр Сэм!

— Мы никому не с-с-сделали зла, мы за лесом, за лес-с-сом.

Сэм пытался вглядеться в полотно, но лес размывался, превращался в мазки кисти, в потрескавшуюся краску, Хлоя снова начала всхлипывать, а у Сэма зарябило в глазах.

— Но я вас не вижу, не вижу.

— За лес-с-сом, — последний присвист, и все стихло.

Сэм отошел от картины и снова уселся на пол. Он рассеяно глядел на холст, стараясь не пересекаться взглядом с Хлоей, растерянной и подавленной.

Несколько минут прошли в молчании. Что значит «за лесом»? Ему ведь не попасть в эту картину, не пройти по поляне, не заглянуть за стволы деревьев! Попросить Хлою? Она никогда не согласится, так напугана… Сэм вздохнул. За лесом…

— Хлоя, а вы никогда не были в лесу?

— Нет, что вы, сэр, никогда. Я думаю, что за ним ничего нет, кроме этих самых голосов! Наверняка их подослал сам дьявол. Правда и дьявола я никогда не видела.

— А вдруг правда то, что они говорят.

— Такие жуткие, их не зря спрятали, ой не зря, сэр.

— Я думаю, что если их выпустить, то вам снова станет тепло. Они просто так просят, чтобы их заметили. Но как же им помочь, если я даже не знаю…

Сэм не договорил. Неожиданная догадка осенила его. Он подскочил и подошел к раме, внимательно, насколько мог, рассмотрел, как картина закреплена.

— Посветите мне, уважаемые светляки!

Светлячки скопились рядом с пальцами Сэма, усиленно ощупывающими заднюю часть картины. Хлоя удивленно и недоуменно косилась на его действия, олененок тоже любопытно приподнял голову.

— Вот, здесь… — Сэм ободряюще кивнул молочнице, — но где бы раздобыть нож?..

— Нож?! Маленький сэр, вы будете защищаться, если они нападут на вас? – Хлоя хлопнула в ладоши. – Знаете, когда нас только принесли сюда, втащили и большую коробку, в ней, как говорили люди, были ножи. Может быть, она всё еще здесь? Вон там, у кривоногого стола!

Светлячки бросились к столу. Покрытая толстым слоем пыли и паутины коробка действительно была наполнена столовыми приборами: разномастные вилки, ложки, ножи даже не были обернуты в бумагу, местами на них виднелась ржавчина, какой-то непонятный белый налет, но острота ножей все еще сохранилась; в этом Сэм убедился, слизнув каплю крови с пальца.

— Вот так, Хлоя, сейчас я вернусь, я помогу тебе…

— Может быть, не надо, сэр? Сэр, вдруг они…

Но Сэм уже не слышал, орудуя столовым ножом. Схватив попавшийся под руку табурет, Сэм взобрался на него, срезая верхний край заскорузлого полотна с рамы. Хлоя взвизгнула и затихла. Сэм запустил руку «за лес», вытаскивая кусок ткани, грубо свернутый, плотный, ледяной, но постепенно нагревающийся, будто оттаивающий.

— Вот и все, — Сэм осторожно, не разворачивая, положил освобожденного пленника на пол, вновь забрался на табурет и, как мог, аккуратно затолкнул отрезанные края картины в раму, — вот и всё, Хлоя, больше вас не потревожат.

Хлоя часто моргала, вновь приложив платок к губам:

— Но что это, маленький сэр?

— Сейчас посмотрим…

Сэм уселся напротив картины и развернул находку. Ему показалось, что он услышал вздох облегчения, легким морозным ветерком прошедший по коже. Светлячки столпились у плеча мальчика, позволяя рассмотреть содержимое узкого конверта. На бумаге, в густом слое клея, переливались синим и алым яркие камни, около двадцати. Их сияние даже в тусклом свете слепило глаза.

— Это, что, сокровища, сэр?

Сэм моргнул и медленно восхищенно выдохнул. Неужели ему удалось найти клад? Тот самый клад старых пиратов, о котором он так мечтал! Он осторожно погладил драгоценные камни. Они не говорили больше, ни о чем не просили, но Сэму показалось, что они успокоились, с каждой минутой становясь только красивее.

— Похоже, кто-то спрятал их за вашим с олененком лесом, Хлоя. А им стало невмоготу терпеть, что они, такие красивые, спрятаны далеко от глаз… Они не хотели вас пугать, они хотели показаться миру.

— Ангелок, вы такой умный, сэр! Это мы, простые, мы можем и в тишине посидеть, нам так даже и спокойнее, а эти… им надо украшать знатных леди, это я вам точно говорю.

Сэм почти не слушал причитаний Хлои, он заворожено глядел, как поблескивают грани, как искрится сердцевина алмазов и трех рубинов, как играют в прятки со светлячками отблески на поверхности камней.

— … Спасибо, сэр, я даже будто чувствую, что уже становится теплее, хочется даже снять накидку, — что Хлоя и проделала, стараясь не потревожить наконец мирно уснувшего олененка. – Вы побудете еще с нами? Хоть немного.

— Извините, но я должен идти. Я с удовольствием приду к вам снова, обещаю, но сейчас у меня еще есть дела, — Сэму очень хотелось остаться рядом со старушкой, попросить её рассказать сказку, может быть, даже уснуть в теплом лесном уголке, но какое-то необъяснимое стремление тянуло его идти дальше. И оно было гораздо сильнее желания задержаться здесь.

— Тогда ступайте, ступайте с богом, — Хлоя опять всхлипнула и напутственно взмахнула белым платочком, — я буду ждать вас. И спасибо. Спасибо вам, юный сэр.

— Не волнуйтесь, Хлоя, теперь вам будет спокойно, — Сэм улыбнулся, бережно свернул конверт, спрятав его во внутренний карман пиджачка, махнул светлячкам, поклонился старой молочнице на прощание и скрылся за углом.

Все чаще Ангел чувствовал, что за ним неотступно следует кто-то. О нет, это был не человек. Человек не мог быть настолько ушлым, мерзким, скорым. Ангел чувствовал к порождению дьявола воинственное отторжение. Нет, он никогда не видел черта, но осязал его присутствие самой кожей. И временами Ангел боялся. Он презирал себя за это чувство, становился на колени и молился до тех пор, пока не падал изможденным в обморок. Только страх не исчезал, он накатывал густой смоляной волной и душил, не давая больше видеть сияющих снов. В кошмарах преследователь носился за ним по кругу римского амфитеатра, а зрители кричали и опускали большой палец. Ангел все чаще сидел дома. Его давно уволили, перебивался случайными заработками в порту, чтобы иметь больше времени на выполнение задачи. Он предпочитал днями не есть, лишь бы не покидать обманчивую защиту комнаты. Он обзавелся сотней крестов, он рвал молитвенники, найденные в церквях, и оклеивал стены строками псалмов. Он знал, что осталась всего одна. Всего одна девочка, которая и станет жемчужиной его хора. Но причаститься ею он не мог. Ангел чувствовал зловонное дыхание демона за дверью.

Прошел почти год, прежде чем дьявол сдался и отступил. Ангел, пошатываясь, вышел на улицу. От недоедания щеки его ввалились, глубокие тени залегли под бледными глазами, а губы стали вовсе не видны. Ангел поплелся к церкви. Он отчаянно верил, что его избранницу еще можно найти там. Люди шарахались от сумасшедшего, кто-то толкнул его, он отшатнулся к стене и понял, что не может сделать ни шага. Ангел сел на тротуар, уткнулся лицом в колени и разрыдался. Неужели Господь не поможет ему теперь? Неужели отвернется от своего воина, вырвавшегося из осады? Неужели он избрал другого для завершения дела?

Что-то звякнуло у ног. Ангел поднял глаза и увидел Полли. Все та же, нисколько не изменившаяся, стоит прямо напротив него. Юное создание протягивало ему монету, еще одна валялась у подошвы его рваного ботинка. Суровая леди рядом с девочкой смотрела чуть выше головы Ангела, но изображала вежливое участие, скорее, к поступку дочери, чем к судьбе бродяги. А Ангел помнил, как впервые увидел ее, он ни за что не забыл бы, ни с чем не перепутал бы это личико: небольшой чуть вздернутый носик, почти прозрачные веснушки, мягкие кудри, полные губки. И голос… Девочка пела так, что у него рвалось из груди сердце. Тогда он нарушил свое правило и вошел в церковь в воскресенье. Концерт, проходящий там, собрал множество народа, но на толкающихся горожан ему было плевать. Он увидел, услышал, почувствовал ее, она взывала к нему, она всей душой тянулась к богу, — и Ангел потерял ее. Тогда карета увезла ее, он потерял след, он носился по городу, он обошел все церкви и школы, он перелезал через ограды пансионов, но нигде не видел того шлейфа, что должен был бы за ней тянуться. И сейчас…

Ангел протянул узкую ладонь, Полли опустила на нее несколько монет. Ангел не мог даже пошевелиться: неужели Бог снова рядом с ним, неужели он все еще верит в него. Уже спустя секунду Ангел ликовал, он яростно закивал Полли, а она улыбнулась такой искренней непосредственной улыбкой, что Ангел впервые за долгое время почувствовал острое натяжение струн, что были припаяны к его крыльям. Он даже готов был вот-вот что-то сказать, но леди уже уводила оглядывающуюся девочку прочь.

Ангел кое-как поплелся за ними. Он не мог допустить, чтобы и в этот раз чудо спрятали от него, украли, увезли. Он старался оставаться незамеченным, он молил Бога о том, чтобы никто не обратил на него внимания – и слился с толпой рабочих, моряков, спешащих клерков, праздно прогуливающихся. Леди крепко сжимала руку девочки в своей. Ангел крепко сжимал монеты в ладони. Аккуратное светлое пальтишко, крошечные ножки вели Ангела к вокзалу. Нет! Он не может, он не позволит! Женщина садилась в вагон пригородного поезда. Проводник оттолкнул Ангела, но монет оказалось достаточно, чтобы на него грозно посмотрели, но позволили остаться в тамбуре. Куда идет этот поезд? Хоть на край света! Там, у самой кромки ада Ангел воздаст последнюю почесть Создателю. Мимо окна проплывали огромные вековые вязы, поля и холмы, серое низкое небо, густой дым паровоза. Ангел ждал и едва успел отвернуться к окну, когда на очередной остановке Полли выскочила из вагона.

Он бежал за медленно покачивающейся по ухабам машиной, пока не свалился без сил. Ночь наглухо застегнула воротник. Ангел смотрел в небо, лежа на спине, и молился, по его щекам лились слезы. Он снова упустил ее!

Только хлябкое утро размякло на холмах, Ангел двинулся в путь. Ни развилок, ни городков. Ангел едва передвигал ноги, но не сдавался. В петляющей, но единственной дороге ему мерещился знак: он найдет девочку. Взобравшись на очередной холм, Ангел увидел поместье. Огромный серый дом, затянутый в корсет из плюща, широкая подъездная аллея хранится высокими кленами, десятки окон. Тишина вокруг стояла удивительная. Воистину прекрасное место для того, чтобы свершить последний подвиг.

Ангел таился. Наблюдал. Таскал хлеб, оставленный лошадям. Он сбился со счета дней, но не торопился. Ему некуда торопиться. Хозяева, похоже, жили здесь постоянно, лишь изредка наведываясь в Лондон, чтобы показать пение ангелочка миру. Полли ничего не боялась. Ее смех доносился отовсюду. Особенно она любила качели, закрепленные на огромном суку старого дерева. Она так хохотала, взмывая к небесам, что у Ангела заходилось сердце. Это ли не провидение господне?!

Очередной вечер подкрадывался к дому. На несколько минут выползшее из-за туч солнце вызолотило окна, делая тени чернее, а краски ярче. Полли выбежала в сумерки, должно быть, чтобы подставить бледное личико под столь редкие в лощине лучи света. Она беззаботно что-то напевала и даже не застегнула пальто. Ангел незаметным темным пятном двигался за ней. Еще несколько шагов, протянуть руку, накрыть ладонью рот, вот сейчас! А Полли обернулась, недоумение и страх на секунду блеснули во взгляде. Она озадаченно пятилась, но молчала. Нельзя, чтобы она закричала. В этой прозрачной, хрупкой тишине детский вопль разнесется на десятки ярдов, а дом не так уж и далеко. Ангел заворожено смотрел на нее, гипнотизируя, как удав кролика. Он сделал шаг вперед. Звон разбитого окна и оглушительно хлопнувшая тяжелая входная дверь. Где-то заржала лошадь. Что-то упало с тяжелым громким хрустом. Полли закричала и рванулась к дому. Ангел не успел перекрыть ей дорогу. Цепкими пальцами он ухватился за воротник пальто, но девочка выскользнула из него и скрылась за высокими кустами. Ангел сжимал фланель в кулаке, по его щекам лились слезы отчаяния.

Люди с фонарями сновали по округе весь вечер, ночь и следующий день. Полицейская машина не отъезжала неделю. Ангел боялся шелохнуться, прячась в зарослях ивняка. Все-таки они находились в самом отдаленном углу имения. Уйти казалось слабостью, остаться – безрассудством. Не для гибели завел его сюда Бог. Для испытания? Холодными ночами Ангел пытался согреть пальцы, кутая их в пальтишко Полли, а однажды ушел в рассветный туман, забирая с собой тепло и легкий запах девочки как доказательство пройденного искуса.

Глава 5

Сэм вскрикнул, когда на голову ему рухнул толстый альбом, обтянутый телячьей кожей, все еще мягкой. Альбом шлепнулся на пол и раскрылся, обнажая листы, покрытые узким постоянно скользящим вверх почерком. Сэм присел, а светлячки сгрудились над страницей.

«Сегодня был очень хороший день. С утра мы с мамой поехали в Лондон. В дороге я так устала, что не хотела выходить из поезда, но потом мне очень захотелось все увидеть. Я редко бываю в городе, мама говорит, что там плохо пахнет, и нет нигде лучшего воздуха для маленькой леди, чем в нашем саду. Но мне нравится и в городе. Очень много красивых дам, у некоторых такие странные платья… Мама гордо проходит мимо них, а я очень хочу такие же яркие юбки, когда вырасту. Еще сегодня я подала монетки нищему. Он сидел у стены красивого дома такой несчастный. Святой отец, который обедает у нас по воскресеньям, говорит, чтобы мы всегда были милостивы к тем, кто несчастен. Я подала бродяге. Кажется, маме понравилось, что я так сделала. Она сказала: «Ты верно поступила, Полли». В следующий раз, когда мы поедем в город, я возьму побольше монет из копилки. Мне показалось, что тот нищий благословил меня взглядом…»

Сэм сглотнул. Он еще раз вдумчиво прочел запись. Дневник. Дневник его мамы. Сэм однажды слышал, как Хоппкинс рассказывал Перкинс о том, что молодая госпожа вела дневник. Еще дневники вели капитаны кораблей, они назывались «бортовой журнал», и там описывалось все, что произошло на судне за день. Его мама тоже была почти капитаном. Сэм тут же решил, что попросит у бабушки тетрадь, чтобы записывать все, что ему понравится или не понравится. Он погладил пожелтевший лист и перевернул страницу.

«Очень страшно. Тот человек очень напугал меня. Он словно вырос из тени кустов и смотрел на меня. Теперь я точно знаю, что это тот самый нищий, которому две недели назад я дала монетку. У него такие же страшные глаза. Когда я давала монетку, он не так смотрел, но глаза были точно такие же. Я побежала к дому, там слуги собирали осколки окна. Кто его разбил, до сих пор никто не знает, но на шум все сбежались, и я спряталась за Хоппкинса. Он спросил: «Что случилось, юная леди?», и я рассказала ему о страшном человеке. Хоппкинс тут же позвал маму, она куда-то звонила, приезжали какие-то люди и еще полицейские. Они обыскивали сад и долго не уезжали. Мама сказала, что они просто ищут мое любимое пальто, но я-то знаю, что они ищут не его, а того человека. Когда два полисмена завтракали на кухне, они рассказали Перкинс, что, скорее всего, именно этот человек убил много маленьких девочек, как я. И они все пели. Перкинс сложила руки на груди и качала головой, а другие слуги охали и удивлялись. Я убежала в комнату и долго там сидела. Мне очень жалко тех девочек…»

Сэм обомлел. Кто-то пытался обидеть его маму, когда она была совсем маленькой. Даже он, Сэм, знает, что обижать девочек – очень низкий поступок. Должно быть, тот нищий был злым, раз так обиделся на маму и тех, других, девочек. Сэм рассеянно листал альбом.

«Сегодня я случайно услышала разговор. Мама говорила с кем-то по телефону, и тон ее был очень обеспокоенным. Того человека, который год назад напал на меня, все еще не поймали и вряд ли когда-нибудь найдут. Мне стало не по себе. А вдруг он и сейчас наблюдает за мной? Я рассказала об этом маме за чаем. Она долго и сурово смотрела на меня, а потом сказала, что в этом доме я в полной безопасности, что дом защитит меня. Я сказала, что не смогу все время находиться здесь, а мама вздохнула и сказала, чтобы я была осторожной, даже если просто гуляю в саду…»

Следующая запись была короткой.

«Кто-то снял качели с дерева. Все так серьезно и печально смотрят на меня, что я не стала спрашивать, где они».

Сэм прочел несколько страниц, предваряющих историю. Каждая из них полностью была исписана: рассказы о новых учителях пения, о выступлениях, об уроках рисования и снах, обедах и погоде. Еще несколько страниц вперед.

«Мне никто и никогда не поверит. Скорее всего, это был простой (только очень сложный) сон. Там я гуляла по нашему чердаку, куда мама обычно не пускает меня. Я даже не помню толком, как оказалась там. Но чердак был необъятный, как настоящий город. И со мной происходило так много чудесного. Я читала однажды книжку о том, как девочка попала в Зазеркалье, а потом проснулась. Вот и я проснулась. Только теперь, мне кажется, после всех этих приключений, дом решил защищать меня. Я ему нравлюсь. И я сегодня ни разу не споткнулась о ковер в зеленой гостиной!»

Сэм никак не мог насытиться строчками. Он хаотично выхватывал предложения, слова, буквы, легкие завитки «е» и жирные уверенные точки. Поначалу он даже не пытался сложить какую-то картину жизни, он просто листал дневник, сидя на полу, даже не рискуя положить его на колени. Светлячкам тоже передалось волнение мальчика, она светились ярче и даже как будто задумывались над каждой страничкой. Сэм все читал и читал, со временем все внимательнее, пока не дочитал до оборванной словно на полуслове фразы о том, что Полли пора куда-то ехать, кажется, поступать в какую-то дорогую частную школу, куда ей совсем не хочется. Дальше страницы пустовали. Сэм переворачивал их одну за другой, словно от этого движения на них могли появиться буквы. Ему стало грустно и тоскливо: мамы не было в его жизни точно так же, как не было и продолжения дневника. Может быть, был какой-то другой… Кажется, когда велся этот, маме было не больше лет, чем Сэму. Это было странно, но в то же время как-то приятно. Сэм перевернул еще один лист – и отдернул руку. С покрытой рябыми пятнами бумаги на него смотрел… Сэм заложил пальцем страницу с портретом и пролистал дневник, вновь найдя запись, попавшуюся ему первой. Да! На него смотрел тот самый убийца. Сэм вернулся к портрету. Человек на нем был почти как настоящий: брови его сошлись на переносице, а высокий лоб собрался в ряд морщин, на выкате, светлые глаза злобно сверкали, а рот походил на рыбий, всклокоченные свалявшиеся волосы висели до плеч. Сэму стало страшно. Весь он внутренне съежился, но никак не мог оторвать взгляд от странного и страшного мужчины.

Именно этот человек причинил людям столько бед, именно он так напугал маму и бабушку, что бабушка теперь так внимательно следит за Сэмом, именно он столько времени прожил в их собственном доме, спрятавшись портретом на страницах дневника Полли, единственной девочки, которая ему не досталась! Сэм захлопнул альбом, обхватил колени руками и закрыл глаза. Он должен найти этого человека. Именно он, лорд Чедвиг, должен наказать страшного убийцу, раз уж никому другому это не удалось!

Сэм поднялся и поправил рубашку и брюки. Он чувствовал, что в мгновение стал выше и сильнее. Сейчас он вернется к Шайну, попросит Хоппкинса собрать вещи и сбежит из дома, чтобы стать мстителем, чтобы найти злодея и покарать его. Сэм, преисполненный решимости, поднял дневник с пола, сжал его подмышкой и сделал шаг вперед…

— О-о-о, юный с-с-сэр Чедвиг! – Шайн неслышно переступил с одной ноги, обутой в тапочку, на другую. Сэм от неожиданности отшатнулся назад, угодив локтем прямо в живот Хоппкинса.

— Сэр Сэмюэль! Осторожнее, — Хоппкинс выдавил улыбку сквозь боль.

— Как?! Вы?! Откуда вы здесь?

— Ка-а-ак откуда, молодой лорд? Я з-з-здес-с-сь живу, — Шайн указал неимоверно длинным пальцем на дверцу своей комнаты. – Мы выш-ш-шли выкурить по с-с-сигаре, а тут вы.

— Вы не поверите, Шайн, Хоппкинс, что со мной произошло!

— Отчего же, сэр, мы не только охотно вам поверим, но с удовольствием послушаем.

Пока Сэм сбивчиво рассказывал о том, что произошло с ним с того момента, как он вышел за дверь жилища домового, светлячки радостно вились вокруг Шайна, а Хоппкинс совершенно спокойно дымил узкой сигаркой, лишь изредка приподнимая брови в знак крайнего восхищения, как посчитал мальчик.

— И ч-ч-что ж-ж-же произош-ш-шло потом?

— А потом он напал на маму! Я прочел об этом вот здесь! – Сэм протянул домовому дневник.

— О-о-о, вы наш-ш-шли его!

— Он просто свалился мне на голову.

— А те камни, о которых вы рассказывали?..

— Вот они, — Сэм достал из кармана конверт, протягивая дворецкому.

— Та-а-ак, я предлагаю вернуться к тебе, Шайн, нам есть о чем подумать.

— С-с-совершенно верно, мой друг, идемте, — домовой уже распахивал дверь.

Ангел давно уже не замечал солнца. Он вообще ничего не замечал. Ему казалось, что и сам он скоро перестанет существовать, он чувствовал себя луковой шелухой, прозрачными рыжими пластинками, которые ломаются и крошатся в руках, стоит только стать чуть менее осторожным.

Он не помнил, как добрался в тот день до Лондона: какие-то телеги, шумные люди, может быть, даже цыгане, подобрали его, измученного и рыдающего, на обочине неизвестной ему проселочной дороги. Они не спрашивали Ангела ни о чем. Должно быть, сочли за разорившегося фермера, который не смог справиться с утратой тщательно взращиваемой пшеницы. Сейчас Ангел презрительно сплевывал, стоило ему только вспомнить об этом. Как эти глупцы могли подумать, что ему есть хоть какое-то дело до злаков! Однако его довезли до города и высадили на окраине промышленного района: очевидно, таким образом стараясь помочь, вдруг бедолаге удастся найти работу.

Однако Ангел не задержался там. Он даже не попытался зайти ни в одно конторское помещение. Он брел по улицам, а по лицу его струились слезы, смешанные с каплями накрапывающего холодного дождя. Как он мог так подвести Создателя? Почему он так поторопился? Почему не был достаточно силен для того, чтобы завершить свою миссию? Нет, он должен вернуться! Нет! Нельзя. Теперь уже нельзя. Он упустил последний шанс, он не смог, теперь его подарок Господу навсегда останется незавершенным…

Ангел отчаянно перебирал в голове варианты того, как можно исправить свой промах, но не находил ни единого. Его не страшила полиция, родители Полли, расстояния, его пугало лишь одно: Бог не станет больше ждать. Ангел и так потратил слишком много времени на то, чтобы собрать идеальный хор, а последний голос не стал последним, его просто не стало… И теперь Отец обрушит на него свой гнев. Остается только смиренно ждать кары.

День за днем, год за годом Ангел исчезал, стирался, истончался, перебиваясь случайными заработками, обитаясь в ночлежках или у добросердечных грузчиков, которым помогал иногда. Он никогда и никому не рассказывал, кто он, откуда, чем занимался и как планирует жить дальше. Ангел просто был никем, он хотел быть никем, смиренным рабом, тишиной и темнотой. Он распродал всё, что когда-то составляло его богатство: трость, золотой крохотный крестик, часы, чтобы хоть как-то сводить концы с концами, но что-то все еще держало его на грешной земле; он никак не решался уйти из жизни, хотя мысли эти посещали его еженощно. О нет, он не боялся падения в геенну, он считал, что только его и заслуживает, но было что-то в изгибах улиц, в кладке домов, в дыму, стелящемся под ноги, в рессорах и заборах, в булыжниках и фонарях, что останавливало от последнего шага.

Однажды он незаметно для самого себя оказался у той самой церкви, где впервые увидел бриллиант своей коллекции. Ангел захотел уйти, сбежать из страшного места, но некая сила держала его у входа, медленно затягивала в высокие двери, протаскивала по проходу к алтарю.

— Простите, — окликнул его священник, но Ангел даже не услышал. Он смотрел на распятие, на мягко сползающий со свеч воск, на теплый огонь, приветливо приманивающий его. Ангел поднес ладонь к горящей свече – и не почувствовал боли. Он поднял взгляд к расцвеченному алым и голубым витражу: слезы на щеках высыхали, а свечи целовали его пальцы, льнули к нему, словно овцы к пастырю.

Неужели Он простил Ангела, неужели так Бог подает ему знак? Ангел сбросил ладонь священника со своего плеча, кинулся к выходу, смеясь от счастья, от переполняющей новой надежды, от клубящейся в нем веры и любви. Да! Он прощен, ведь недаром же он не чувствует боли, недаром такое светлое чувство снова заполнило его душу до краев… Да! Теперь он знает, что делать. Он снова вернется в тот дом и вернет Полли. Отдаст прекраснейший голос Богу. Сейчас в нем есть все необходимые силы, чтобы не сдаться, чтобы вырвать последнюю душу из лап разврата, чтобы все прожитые девочкой годы стерлись и она смогла предстать перед Создателем такой, какой полюбил ее Ангел.

Он не собирался медлить ни секунды: собирать в дорогу все равно нечего. Он бежал по улицам, расталкивая прохожих, опрокидывая лотки, он не скрывался, как прежде, он видел собственное сияние и знал, что теперь его ничто не остановит. Он шел за последней каплей дивного напитка чистейших голосов.

Глава 6

— Но как же, Хоппкинс, скажите, как же все это возможно?

— Это долгая история, сэр Чедвиг, но я попробую рассказать вам ее, — Хоппкинс сделал глоток чая, Шайн внимательно рассматривал свои тапочки, зябко кутаясь в жилет, Сэм нетерпеливо поерзал в кресле. — Давным-давно, в те времена, когда первый лорд Чедвиг получил эти земли, здесь жила ведьма. Говорили о ней всякое, но она никогда никого не убивала: лечила скот, помогала роженицам, провожала в последний путь стариков… Она была настолько красива, что стоило лорду ее увидеть, как он тут же влюбился. Об этом упоминается в легендах местных крестьян. Ваша бабушка, леди Чедвиг, предпочитает об этом не упоминать в разговорах. Так вот, первый лорд взял чаровницу в жены, защитив предварительно от нападок какого-то болвана из деревни… Простите, сэр Сэм, я буду чуть сдержаннее… Защитив от нападок одного из фермеров, корову которого она якобы убила, наслав порчу. В благодарность за справедливость, спасение и любовь, колдунья произнесла особое заклинание в том месте, где начал возводиться замок. Заклинание оберегало, призывало лучшего домового, — Шайн утвердительно и внушительно кивнул, — укрепляло стены. Со временем Дом обрастал легендами, каждая из них делала его сильнее, насыщая живой магией. Сам дом бережет своих обитателей. Здесь много тайн, юный сэр, но они удивительны…

Сэм качнул ногой, с легкой тоской посмотрел на многочисленные фотографии, кивнул. Пальцы его все еще сжимали дневник матери, мягко поглаживали теплую кожу переплета.

— Но он не спас маму…

— Миледи была так далеко, — Хоппкинс сглотнул ком, подступивший к горлу, он ждал этих слов Сэма.

— Но разве нельзя было привезти ее сюда? — Сэм упрямо боролся со слезами, вдруг набежавшими на глаза.

— Нельзя, никак нельзя, сэр… Дом не спасет того, кому пришла пора уходить, дом бережет тех, кто еще должен жить…

— Моя мама должна жить! — Сэм вскочил, схватил первую попавшуюся фотографию, на ней кто-то истерично охнул. — Моя мама должна жить не так! Она… она…

— С-с-сэр Чедвиг, — Шайн поднялся со своего стула, подошел к Сэму, пригладил кончиками пальцев его взлохмаченные волосы, — не хотите ли поговорить с наш-ш-шей Полли?

Сэм взглянул в искрящиеся синие глаза домового, что-то в них растопило лед обиды, слезы заструились по щекам. Сэм кивнул. Шайн, кряхтя и сутулясь, забрался в недра одного из шкафов, доставая алую коробку, она слабо вибрировала в хрупких пальцах; Сэм приоткрыл рот.

— Открывайте, сэр, а мы, пожалуй, выкурим по сигаре, не так ли, Шайн?

— Верно, ка-а-ак это верно...

Домовой бесшумно прикрыл за собой дверь, оставляя Сэма наедине с неожиданным даром. Мальчик приоткрыл крышку. Фотографии, много фотографий, на которых — его мать: в детстве, в юности, взрослая. Фотографии, которых Сэм никогда не видел. Он перебирал карточки, сидя на полу, вглядывался в каждую из них подолгу, не замечая ничего вокруг. Многочисленные родственники с других изображений притихли.

— Уилл, мальчик мой, — Сэм вздрогнул, его так давно не называли первым именем, — здравствуй.

Полли смотрела на него, чуть склонив голову набок. За ее спиной шуршали кусты можжевельника, ветер шевелил подол белого платья и кружевные ленты, удерживающие волосы. Сэм даже почувствовал, как солнце, освещающее лицо матери, печет ему затылок.

— Мама…

— Да, мой хороший, мама с тобой…

— Почему, мама?..

— Потому что ты смелый мальчик, Уилл, потому что ты сможешь со всем справиться…

— Я не хочу без тебя, мама!

— Тише, дорогой, разве бабушка не говорила тебе, что джентльмену не полагается кричать?

— Бабушка…

— Она определенно не погладит тебя по голове, — Полли улыбнулась понимающе, настолько тепло и искренне, что Сэм прикусил губу. Ему захотелось броситься к ней, обнять, прижаться к животу и вот так стоять, стоять, стоять в зарослях можжевельника, пока отец со смехом не отнимет его от матери, начав кружить в воздухе, обнимая. Сэм смахнул слезы.

— Ты никак не можешь вернуться?

— Прости меня, Уилл, но не могу. Однажды мы с тобой обязательно встретимся. А пока… пока запомни, я всегда с тобой, ты не можешь меня увидеть, но знай, что я рядом.

— Где? — Сэм растерянно оглянулся. На него смотрели сотни фотографий. Тетушка Зильда сдержанно высморкалась, тихо покашливая, неизвестный старик опустил глаза.

— В твоем сердце. Ты уже доказал сегодня, что оно бесстрашное и доброе.

— Это потому что ты там?

— Это потому что там я, твой папа, твоя бабушка, все те, кто очень любит тебя.

— Мамочка…

— Нам пора прощаться, Уильям, — Полли аккуратно убрала за ухо непослушную прядку волос, сосредоточенно поправила перчатку. — Мне нужно еще кое-что сделать, это важно.

— Мама! Подожди! А тот человек… Человек, который хотел напасть на тебя, когда ты была маленькой! Ты помнишь его?

Полли нахмурилась, подняла настороженный взгляд на Сэма:

— Послушай, малыш, это было очень давно. Тот человек ушел и больше не возвращался…

— Но я хочу, чтобы…

— Тише, мальчик, не призывай неприятности на свою голову, забудь об этом, разве ты хочешь, чтобы я волновалась?

— Нет, конечно, не хочу!

— Тогда будь хорошим мальчиком, — Полли снова улыбалась. — Ты же позволишь мне поговорить с Шайном и Хоппкинсом наедине, верно?

— Д-да, конечно… Хоппкинс, идите сюда скорее! — крикнул Сэм, не отрывая взгляда от фотографии. — Мы ведь поговорим с тобой еще?.. Когда-нибудь… Пожалуйста.

— Если это будет тебе необходимо, Уилл, — Полли приложила пальцы к губам, отправила воздушный поцелуй сыну. — До встречи, мой мальчик. И веди себя достойно. Как настоящий сэр Чедвиг.

— Конечно… Я люблю тебя, мам…

— И я люблю тебя, малыш. А теперь иди-ка, выпей немного чая. Нет ничего лучше от волнений, чем прекрасный черный чай.

Сэм нехотя поднялся, вложил фотокарточку в руки Шайна и выбежал за дверь. Там, в темноте и тишине, он долго вслушивался в биение сердца: там живет мама… Тактичные светлячки ночником висели невдалеке. Сэм улыбнулся им, оперся спиной о стену и закрыл глаза. Он чувствовал себя спокойным, сильным и взрослым.

— … Сэр, сэр Чедвиг, вы уснули? — Хоппкинс тронул Сэма за плечо.

— Да, кажется, да, — Сэм поднялся, отряхиваясь.

— Идемте, мы еще немного поговорим с вами.

Войдя в жилище домового, Сэм не заметил встревоженного взгляда Шайна. Мальчик бросил взгляд на шкаф, вздохнул и смело уставился на виновников своих приключений.

— С-с-сэр Чедвик показал с-с-себя нас-с-стоящим лордом. Он не боялс-с-ся и с-с-смело шел вперед. Заявляю с-с-со всей ответственнос-с-стью, что дом любит этого мальчика.

Хоппкинс кивнул. Сэм удивленно озирался.

— Сейчас вы спуститесь вниз, сэр, — Хоппкинс еще раз кивнул домовому. — Вернем вашей бабушке камни, скажем, что вы нашли их под одной из половиц, когда играли…

— Постойте, но разве бабушка не знает?!

— Я не думаю, что леди Чедвиг придаст значение вашим маленьким приключениям…

— Маленьким?!

— Так вы не с-с-согласны с-с-с нами, юный Чедвиг?

Сэм представил выражение лица бабушки, начни он ей рассказывать о том, каким образом достал камни, как пообщался с лордом Пакстоном и домовым, как бродил по чердаку…

— Согласен.

— З-з-значит, это будет нашим маленьким с-с-секретом…

— Да.

Шайн сверкнул синими глазами, ухмыльнулся и протянул Сэму свои невероятные пальцы. Сэм пожал их и улыбнулся.

— Идемте, сэр, я провожу вас к дверям.

— Прощайте, Шайн, — Сэм обернулся у порога.

— До с-с-скорой встречи, — серьезно произнес Шайн и отвернулся к чашкам на столике, чтобы собрать и вновь немилосердно выбросить в урну.

Леди Чедвиг аккуратно приоткрыла дверь спальни. Ей вовсе не хотелось тревожить внука после всего того, что с ним произошло. Конечно же, она знала в мельчайших деталях все, что происходило с Сэмом на чердаке с того самого момента, как за ним захлопнулась входная дверь, и она сама заботливо провернула ключ в скважине. Мальчик устал, перенасытился эмоциями и волнениями, ему нужно отдыхать и есть побольше мясного… Но отчего-то сейчас ей захотелось с ним попрощаться.

— Сэмюэль, ты спишь?

Сэм заворочался, ему захотелось изобразить, что он спит, а не проводит вторую ночь без сна в ожидании хоть каких-то событий, хоть чего-то, что докажет ему, что произошедшее с ним — не сон.

— Проснись, мальчик.

Леди Чедвиг потрясла Сэма за плечо, заставляя открыть глаза:

— Что такое?

— Послушай, мне нужно уехать. Сейчас раннее утро, три часа, — она оглушительно хлопнула крышечкой карманных часов, — я не хотела будить тебя, но все же решила предупредить лично.

— Куда вы?

— В Лондон. Заболела моя лучшая подруга.

— Вы не возьмете меня с собой? — Сэм поднялся, готовясь тут же последовать за бабушкой. — Помню, раньше мы вставали и раньше, чтобы попасть в город до обеда.

— Нет, сэр, еще не хватало, чтобы ты подцепил ту заразу, что ходит по всем просёлочным дорогам…

Сэм краем уха слышал разговоры на кухне. Слуги говорили что-то о загадочной Испанке, которая косит людей сотнями. Ему представлялась темноволосая женщина в красном платье, которая бродит за стенами домов с серпом и срезает косы непослушным девчонкам, которые рискнули выйти из дому без позволения родителей.

— Мне никак нельзя?

— Нет. Я распорядилась. Перкинс присмотрит за тобой, в случае чего можешь обращаться к Хоппкинсу, из дому не выходи. Завтрак и обед тебе подадут по расписанию, а поужинаем мы вместе, я надеюсь, — леди Чедвиг провела ладонью по щеке Сэма. Непривычный жест озадачил мальчика, он бросил на бабку недоумевающий взгляд, но она уже отняла ладонь и смотрела в сторону двери.

— Удачного путешествия, бабушка.

— Доброй ночи, Сэмюэль.

Сэм сам не заметил, как забылся сном. Ему виделись темные чащи, в которых нервные драконы выдыхали пар, оседающий на листьях травы драгоценными камнями; их сбивали на землю пышные юбки Испанки, хохочущей так громко и так неестественно, что становилось страшно. Сэм открыл глаза.

На мгновение ему показалось, что весь дом ходит ходуном, словно землетрясение или шторм, о которых он читал только в книжках, обрушили всю силу на их особняк. За секунду все стихло, погружая комнаты и коридоры в первозданную тишину и покой. Сэм покосился на часы: без четверти четыре. Он проспал всего-ничего с момента отъезда бабушки. Что-то хрустнуло в замочной скважине, Сэм накинул одеяло на голову. Так хотелось потянуться к колокольчику и позвать Хоппкинса, но он не решался, никак не решался. Страшнее, чем остаться наедине с таинственным скрипом, высунуть руку из-под одеяла. Сэм зажмурился. Сквозь смеженные веки ему померещился слабый, чуть зеленоватый свет. Он оттянул краешек одеяла, заодно позволяя себе вдохнуть. Светлячки, его старые приятели, вились у зеркала. С ними было не так страшно. Сэм решился отбросить одеяло.

Дверь в его комнату была приоткрыта и нервно поскрипывала петлями. Что это? Ему показалось, или шкура леопарда мелькнула в темноте коридора? Сэм помедлил, опустил босые ступни на холодный пол.

— Эмма? — непослушные пальцы никак не хотели нащупать спичку, но Сэм несколько раз глубоко вдохнул и справился наконец с лампой. — Эмма, это ты?

Ответом послужило недовольное урчание из коридора. Сэм приободрился и, как был в пижаме и босиком, вышел в коридор. Дом спал. Даже фонари на подъездной аллее уже были погашены. Должно быть, проводив хозяйку, слуги сразу же отправились спать: Перкинс видела во сне маленький домик у реки, Хоппкинс — прием у королевы, Меридит — красивого жениха… А Сэм крался по коридору, шепотом призывая Эмму. Он едва не ойкнул, когда наткнулся на что-то большое, теплое и мягкое у конца лестницы.

— Так ты всё-таки здесь? А что ты здесь делаешь? — Эмма посмотрела на Сэма так, что ему стало стыдно: разве это не обычное дело — леопард в доме у порядочного джентльмена.

Эмма кивнула в коридорный пролет. Дверь черного хода, незаметная отсюда, омерзительно скрипела, громко, часто, подталкиваемая сквозняком. Только сейчас Сэм почувствовал, насколько холодно в холле. Странно, что никто из слуг не услышал и не почувствовал… Сэм приподнял лампу выше над головой, голос его сбивался на испуганный хрип:

— Кто там? Там кто-то есть?!

Никто не отвечал. Сэм ощущал, как напряглись мышцы Эммы, большая кошка готовилась к прыжку.

— Кто?! Кто это?!

Россыпь светлячков брызнула по холлу и гостиной. Сэм не звал их, но, кажется, хорошо себя зарекомендовал у чердачных: к нему тут же поспешили на помощь. В слабом свете Сэм разглядел лишь неясные очертания мебели, штор и теней. Нигде не шелохнулась ни одна складка, ни один портрет не выразил никакого интереса к происходящему, ковер не шуршал под шагами незнакомца.

— Эмма?

Леопард исчез. Сэм даже не заметил, как испарилось мягкое тепло, излучаемое телом кошки. В секунду он почувствовал себя таким одиноким… Только ветви кустарника предупреждающе скребли по створкам распахнутого окна. Кто его открыл? И листки вчерашних газет тревожно переворачивались ветром. Тишина. Темнота. Одиночество.

Сэм нашел в себе силы спуститься наконец с нижней ступени на едва теплый пол холла. Неверный свет лампы и зависших у потолка светляков несколько успокаивал. Мальчик заглянул в коридор, ведущий к черному ходу, никого; Сэм, как мог беззвучно запер дверь. Свернув вправо и спустившись по витой лестнице, заглянул на кухню. Печь, шкафы, поблескивающие в слабом свете начищенные днища кастрюль… Половник с грохотом скатился со стола. Сэм вздрогнул, резко обернулся, чья-то тень скользнула по стене коридора, словно приглашая за собой, направляя. За ней метнулись и светлячки.

Зеленая гостиная. Зеленый в ночи приобрел цвет болотной трясины. Вся комната напоминала болото. Кресла кривыми корягами ножек и подлокотников тянулись к Сэму, шкафы представлялись чудовищами из легенд, книги щерились белоснежными клыками страниц, рисунок гобеленов напоминал пальцы утопленниц. Но и здесь, по всей видимости, никого не было. Впрочем, Сэм не рискнул ступить на мягкий ковер, чтобы удостовериться: легко можно было представить, как ряска сомкнется над его головой и никогда больше не выпустит его.

Двери в столовую и гардеробную были заперты. Сэм выдохнул. Оставалась только Алая гостиная. И тут он услышал… почти почувствовал кожей тихий рык. Он не был похож на обычное урчание Эммы: леопард готовился защищаться, а не нападать. Зверь не играл с мышью, он боялся и поднимал большую мягкую, но сильную лапу, чтобы отбросить первую атаку.

— Да кто же?..

Сэм охнул, лампа выпала из его рук, покатилась по полу, тщедушный фитилек погас, только вездесущие светлячки выхватили из тьмы лицо… Лицо, которое рисовала Полли. Изможденное, высохшее, словно выбитое сотней штормов на камне. Это был он.

Ангел смотрел на мальчишку и не понимал, как подобное могло случиться. Он шел за своей девочкой, а тут увидел мальчика. Мальчика, настолько похожего на его Полли! Разве что не хватало кудряшек у лица и чуть более девичьего изгиба губ… Сын? Только сейчас Ангел понял, сколько лет прошло с того момента, как он впервые оказался в этом доме. Больше двадцати. Конечно, девочка могла…

— Где твоя мама, мальчик?

Шепот продрал до костей. Он не был похож на шепот человека, скорее, шорох портьер или ветер, треплющей ветви ивы у пруда. Сэм сглотнул, сжал кулаки:

— Мама умерла.

Ангел почувствовал, что рассыпается. Наконец, луковая шелуха достаточно крепко сжата в пальцах. Сердце умолкло, а в следующую секунду будто выпало из грудной клетки и покатилось по полу, гулко позвякивая колокольчиками, которые он развесил на нем в ожидании вздоха Полли. И колокольчики один за другим разбивались хрустальным порохом, пока он пытался собрать вздох. И не подобрать. Осталось только ловить замерзшими навек пальцами надежду, которая тут же умирала, просачивалась песком и ускользала, чтобы никогда больше не вернуться, оставив огонь в горле. Огонь, просачивающийся в каждую клетку с каждым толчком крови…

— Умерла, слышишь? Зачем ты пришел?!

Ангел смотрел на мальчишку в нелепой полосатой пижаме и глупо улыбался. Он не знал, что делать. Он только чувствовал тепло огня свечей под своими ладонями.

— Тогда, — Ангел прерывисто выдохнул, — ты отправишься к мамочке. Хочешь?

Сэм сделал шаг назад. Эмма предупреждающе зарычала. Ангел сделал шаг вперед.

— Не теперь, — Сэм готов был закричать, но голос сбился в горле густым комком и не пускал громкие звуки наружу.

— А это уже мне решать, — глаза Ангела блеснули, он подслеповато шаря в потемках руками двинулся на мальчика. Эмма бросилась на убийцу, а Сэм, воспользовавшись временной заминкой, бросился в фойе. Огромное зеркало смотрело на него мертвым льдом ночи.

— Эй! — Сэм шипел, пытаясь выдавить из горла хоть сколько-нибудь слышный звук, — эй! Ты! Твой глаз всё еще у меня! Слышишь!!! Чудище! И мой дядя сделает из твоего тигра покрывало для своего дивана! Слыхал, ты, урод? А бабушка придет и застрелит всех твоих кроликов из своего большого ружья! Понял?!

Пока Сэм кричал в зеркало, он судорожно оборачивался, вслушиваясь в возню и вскрики в Алой гостиной. Он услышал шипение и звуки ударов, кажется, Эмма… Ангел застыл в дверном проеме, не понимая, с чего бы это мальчишка кричит в зеркало какие-то глупости. В руках Ангела уже сверкал и серебрился нож. Он только что огрел его рукояткой неизвестно откуда взявшегося леопарда, расчищая себе путь к пареньку. Ангелу ничего не стоило прямо сейчас вонзить клинок в спину мальчишки, но тот тараторил что-то, совершенно сбивающее с толку. Неужели сумасшедший? Неужели настолько близок к Создателю? Ангел перебросил нож из руки в руку, когда увидел…

Из зеркала выходил монстр. Словно из водной глади всплывало гнилое бревно. Сначала костистые пальцы вытянутой ладони, затем длинные, будто древесной корой покрытые тощие ноги, серые тряпки на бедрах и торс, расписанный какими-то непонятными письменами. Что самое ужасное, на протянутой ладони чудовище несло глаз, бешено вращающийся. Вот глаз сконцентрировался на нем, Ангеле, завертелся, пока мальчишка нырял под лестницу, вновь вернулся к Ангелу, уставившись немигающим карим зрачком — и высокая, на три головы выше Ангела, тень двинулась к нему.

— Он! Он знает, где твой глаз!

Мальчишеский голос разрезал тишину паники. Ангел резанул по тянущейся к нему руке ножом — никакого эффекта. Скелет, обтянутый кожей, тянулся к нему, глаз намертво приковал к себе взгляд Ангела. «Отче наш…» И густая водянистая темнота. Никак не возможно вздохнуть. Ангел обернулся. Мальчишка боязливо выглядывал из-за лестницы. Но до него не дотянуться! Ангел на секунду вырвался из крепкой хватки, врезался в прочнейшее стекло цвета морской воды, впечатался в облик сына его Полли за секунду до того, как холодные склизкие пальцы потянули его по темному коридору в неизвестность и мрак…

Сэм стоял и смотрел, как африканское чудовище лорда Пакстона затягивает пришельца в гладь зеркала. Несколько секунд, минута, две, десять… Сэму под руку попалась египетская статуэтка, тяжелая, черная, она и разбила зеркало на тысячи мельчайших обломков. Эмма удовлетворенно вздохнула, выйдя пошатываясь из комнаты, лизнула порез на руке Сэма. Мальчик опустился на пол, всхлипнул, нервно дернулся, бросив взгляд на фанерное дно зеркала, заметался — и затих, позволив пальцам утонуть в горячей шерсти большого животного…

— Отнес-с-сите его в комнату. Ос-с-сторожнее, Хоппкинс, не разбудите. Хорош-ш-шо, что Полли что-то почувствовала, когда говорила с лордом.

— Да, Шайн, но я не думал, что мальчику придется лицом к лицу столкнуться с тем человеком.

— Мы с-с-слишком с-с-старательно готовились, упус-с-стили момент… Не споткнитес-с-сь, это очень своенравный коврик. Пакс-с-стон здорово нас-с-с выручил.

— О да, Эмма прекрасна!

— Кладите, кладите на пос-с-стель, укрывайте. Агата доверилас-с-сь нам, а мы едва не...

— Но мальчик справился. Его предупреждали и в комнате, и на кухне, и светлячки твои...

— Да-а-а. Идемте, дорогой Хоппкинс, не мешало бы выкурить по сигаре и навести порядок.

Эпилог

Шайн окинул мерцающим взглядом Алую гостиную, прошел в холл, осторожно поводил кончиками пальцев по ковру, проверяя, достаточно ли старательно его вычистили от осколков.

Домовой улыбнулся: он никогда в жизни не видел Агату в таком бешенстве. Когда леди Чедвиг вернулась домой, ее ожидала пустая рама зеркала, стоящего целое состояние. С ее состоянием, конечно, стоимость зеркала сравнивать не стоило, а вот годовой доход среднестатистического юриста вполне подойдет.

Сэму влетело так, что он два дня ходил, вжав голову в плечи, и говорил шепотом. Но что-то в мальчишке изменилось: он говорил ровнее, вдумчиво учил уроки и лишь иногда замолкал, глядя в окно, выходящее в сад.

Шайн аккуратно смахнул пылинку с гобелена.

— Ритуальный обход?

— Рад тебя видеть, юная леди Чедвиг.

Леди Чедвиг кокетливо склонила голову на бок.

— Какая же я «юная»?!

— Для меня ты всегда девчонка…

— А твои глаза всегда будут пугать меня.

— Такая работа, миледи, — Шайн склонился в шутливом поклоне. – С мальчиком все в порядке?

— Конечно. Он стал наконец настоящим Чедвигом.

— Зря ты его обругала…

— Если бы не ругала, он непременно косился бы на меня до конца жизни, недоумевая над тем, почему я этого не сделала, — Агата усмехнулась.

— Это верно. Слушай, а почему бы вам просто не поговорить?

— Когда он сочтет нужным, сам придет ко мне.

— И это верно. А что с камнями?

Леди Чедвиг присела на ступеньку, обняла руками колени, совсем как девчонка, с которой Шайн познакомился пятьдесят лет назад.

— Я заказала ювелиру колье и серьги. Выйдет волшебно… А еще я подумываю, что стоит спустить с чердака Хлою. Сэм обрадуется.

— Я позволяю. Хорошая мысль, леди Чедвиг. Однако, юная Агата, не пора ли тебе в постель?

Юная Агата тихо рассмеялась и поднялась:

— Доброй ночи, Шайн.

— Спокойной ночи.

Шайн улыбнулся, провожая взглядом подопечную, прошел в Зеленую гостиную, поправил штору, отдал честь фотографиям, теснившимся на каминной полке, и растворился в воздухе.

Под потолком до утра резвилась стайка светлячков.