Проводы

Глава 1. Первый ход

Мать хранила детские игрушки в нижнем ящике комода, под чистыми наволочками. Наволочки пахли крахмалом. Игрушки — мышами и старым деревом. Павел вытряхнул содержимое ящика на пол, отыскал среди дребедени жестяную машинку, сломанную юлу и тряпичного зайца без уха. Всё это отправилось в мешок: дом собирались продавать.

— А это не трогай.

Лида стояла в дверях, показывая на деревянную коробку.

— Опять начнётся? — спросил Павел.

— Что начнётся?

— Ты сама знаешь.

Сестра подошла, отодвинула мешок и присела на корточки. Зелёная краска на крышке почти сошла. Вместо петли торчал ржавый гвоздик. Лида открыла коробку. Внутри лежала игра.

Отец сделал её из берёзовой доски, когда в посёлке на три дня отключили электричество. Нарисовал железную дорогу, мост и поезд с маленькими окнами. Фишки вырезал сам, кубик взял из нард. Игра называлась «Проводы». Нужно было довести троих пассажиров до последней станции и посадить в поезд. Если один отставал, остальные возвращались за ним: выиграть в одиночку было нельзя.

— Мать, значит, всё-таки оставила, — сказала Лида.

— Она ничего еёного не выбрасывала.

— Вариного, Паша. Не «еёного».

Варя исчезла двенадцать лет назад. Ей было семь, и в памяти Павла она так и осталась семилетней: с выбитым передним зубом, тонкими косичками и привычкой цепляться за его рукав. Сначала её искали всем посёлком; потом поиски будто обессилели. Отец месяцами встречал вечерний поезд. Мать перестала спать. Ветку закрыли, станционный дом заколотили, отец умер, но мать ещё долго просыпалась от далёкого гудка, которого больше никто не слышал. Теперь и она лежала рядом с ним.

Лида пересыпала фишки на ладонь. Красная, синяя, белая. На белой сохранились две маленькие вмятины: Варя грызла её, когда долго не наступал её ход.

— Давай разложим, — вдруг сказала Лида.

— Зачем?

— Один раз. Потом уберём.

Павлу не понравилось, как она произнесла «один раз». Однако он смахнул со стола крошки, пододвинул две чашки и сел напротив. По краю доски отец вывел: «Вместе вышли — вместе пришли». Над станцией Варя нарисовала красное солнце, хотя поезд в «Проводах» приходил ночью.

Лида поставила красную фишку. Павел взял синюю. Белая осталась лежать между ними.

— Её тоже поставь.

— Нас двое.

— Я вижу.

У Лиды дрожали пальцы. Павел поставил белую рядом с остальными. Лида бросила кубик — три, Павел — два. Когда очередь дошла до Вари, Павел хотел пропустить ход, но Лида передвинула белую фишку на одну клетку.

Под столом постучали. Дважды, с небольшой передышкой, и ещё два раза. Павел подумал, что Лида задела ножку, пока не ощутил у себя под коленом лёгкое прикосновение. Оно было холодным и узким, как мокрый детский палец. Он отодвинулся; прикосновение скользнуло по коже и пропало. В шкафу задребезжали стаканы. Из материнской спальни донёсся кашель — тот самый, предсмертный, когда после двух коротких толчков следовал долгий, мучительный вдох.

— Ты слышала? — спросил он.

Лида кивнула и даже не повернулась к двери спальни. За окном протяжно заскрежетало железо. Павел знал этот звук: так тормозящий состав подбирается к платформе. Стекло запотело, словно кто-то приложил снаружи горячий рот. За ним стоял старый зелёный вагон. В одном окне белели детские ладони, оставлявшие мутные полосы. Колёса медленно поворачивались, но вагон не двигался.

— Лида, отойди от стола.

Она не ответила. Клеёнка намокла под её локтями, по стене возле буфета прошла трещина; из неё потянуло холодом, сырым шпальным деревом и угольным дымом. У Павла заложило уши. Он открыл рот, и песок скрипнул у него на зубах. Со стен пропали обои, за ними открылось что-то серое, влажное и бесконечное. Павел бросился к сестре, схватил её за запястье. Пол ударил снизу, как при внезапном торможении. Он не успел даже упасть как следует.

Очнулся Павел лицом в мокром гравии. Ладонь была разодрана, а колено болело, словно под чашечку загнали острый камень. На станции пахло угольным дымом и гнилой тыквой. Лида сидела рядом, тяжело дыша. Туман стоял плотной сырой массой, съедая пути за несколькими столбами.

Станционное здание Павел узнал сразу, хотя крыша просела, окна заколотили, а название под карнизом почти сгнило. Павел помнил зелёную дверь, тётю Раю с пирожками, сторожа, отгонявшего мальчишек от сцепок. Последний раз он был здесь в тот вечер, когда исчезла Варя. Теперь по краям платформы стояли фонарные столбы, только вместо фонарей на крюках висели тыквы.

Их насадили прямо на железо, проткнув от макушки до дна. Кожура вокруг крюков почернела и осела, словно обугленная кожа возле раны. В каждой тыкве вырезали два отверстия наверху и одно широкое внизу; изнутри тлели угли, прикрытые мокрой мякотью. Красный свет то густел, то ослабевал. Из одной тыквы выпали чёрные семечки и зашипели на камне. Среди них Павел различил крошечный белый ноготок.

У самого здания висела тыква величиной с детскую голову. Она не светилась. Внутри тихо постукивали, словно кто-то пробовал костяшками стенки. Павел прислушался, и стук прекратился. Потом изнутри раздалось осторожное скребущее движение; по тёмной щели медленно выдавилась капля густой жидкости.

— Пойдём отсюда, — сказала Лида.

— Куда?

— Не знаю. Хоть куда-нибудь.

Они пошли вдоль платформы. Туман забивался за воротник, гравий хрустел под ногами. Вскоре пути кончились. Рельсы не уходили в заросли: оба обрывались над серой глубиной. Павел бросил камень. Звука падения не было. Из пустоты тянуло таким холодом, что у Павла заныли пломбы.

— Это из-за игры, — произнесла Лида.

Доска была у неё под мышкой. Когда она успела её захватить, Павел не заметил. Красная и синяя фишки оставались на прежних клетках, а белая стояла возле нарисованного вагона.

— Ты передвинула?

— Нет.

— Лида.

— Я не трогала её.

Павел перевернул доску. На обратной стороне проступали буквы, словно дерево прожигали изнутри: «НЕ ОСТАВЛЯТЬ ОДНОГО». Он узнал эти слова прежде, чем понял почему. В тот вечер Варя схватила его за руку и попросила не уходить. Лида уже ушла домой; Варя хотела дождаться последнего поезда. Она ныла, путалась под ногами, просилась на руки. Павел наконец вырвался и пошёл к переезду. Варя побежала за ним, споткнулась и упала. Он не остановился — слишком злился, слишком хотел побыть без неё.

Вечером Павел сказал матери, что Варя осталась с Лидой. Лида сказала, что оставила её с Павлом. Оба говорили правду наполовину, и из этой половины выросли двенадцать лет молчания.

— Я вернулся тогда, — тихо сказал Павел.

— Что?

— От переезда. Почти сразу. Но её уже не было.

— Ты говорил, что дошёл до дома.

— Соврал.

Он видел тогда пустую скамью, мокрые доски и отходящий поезд. Потом ночами вспоминал каждую минуту. Он всё ещё чувствовал на запястье Варину ладонь: маленькую, цепкую, разжатую им самим.

Гудок прозвучал совсем близко. Лида вздрогнула, и доска ударилась о её бедро. Поезд стоял у платформы — длинный, тяжёлый, с тёмными вагонами старого образца. Никто не слышал его прибытия. В первом вагоне горел свет, дверь была открыта. На подножке стояла женщина в белой рубахе и платке. Лицо у неё было сухое, серое; вокруг рта лежали глубокие складки, а босые ступни почернели от сажи. Она укачивала на руках выдолбленную тыкву, в которой под сухими листьями тлели угли.

Качала бережно, как больного ребёнка. При каждом движении угли перекатывались, и по кожуре проходили красные пятна. Большим пальцем женщина поглаживала плод возле отверстия. На костяшках её пальцев кожа лопнула, в трещинах запеклось что-то чёрное. Павел заметил, что её рубаха на груди мокрая. Она шептала, и сначала можно было разобрать только размеренное «баю, баю».

Так мать пела Варе, когда та не спала ночами. Бабушка говорила, что к девочке пристала полуночница: ходит к колыбели, щекочет, не даёт закрыть глаза. Она прятала нож под матрас и велела не качать пустую кроватку. Мать смеялась над этими страхами. После исчезновения Вари окна стали закрывать ещё засветло.

— Полуночница, — прошептала Лида.

Женщина подняла лицо. Глаза были серые, воспалённые, с красными прожилками; веки будто стёрлись по краям и уже не могли полностью прикрыть зрачки. Она моргнула, а глаза остались открытыми. От взгляда этой измученной женщины Павлу стало хуже, чем от тыкв: он узнал в нём бессонное материнское терпение, в котором давно иссякла любовь, но привычка ухаживать осталась.

— Вы долго, — сказала она хрипло.

— Мы не собирались сюда, — ответила Лида.

— Все так говорят.

На вопрос, где они, женщина ответила: «На посадке». И снова принялась качать. Из тыквы донёсся сухой треск, за ним — едва слышный всхлип. Полуночница торопливо прикрыла отверстие ладонью; кожу на пальцах обожгло, запахло горелым волосом. Она даже не поморщилась.

— Тише. Разбудите.

Лида вцепилась Павлу в локоть. Потом вдруг отпустила: из тыквы послышалось знакомое детское поскуливание, такое бывает после долгого плача, когда ребёнок пытается уснуть, но горло ещё само вздрагивает от всхлипов.

— Варя? — позвала Лида.

Женщина перестала качать.

— Не надо, — сказала она.

— Варя, это ты?

Плод тяжело дёрнулся у неё на руках. Угли вспыхнули, высветив изнутри кожуру, тонкую, как натянутая на кости кожа. По ней пошла трещина; под трещиной что-то переместилось и упёрлось наружу. Сначала Павел различил бугор, затем маленькую согнутую ножку с неправдоподобно длинными пальцами. Из отверстия потянулась чёрная слюна. Женщина прижала тыкву к груди, и оттуда раздался крик — не человеческий по силе, но мучительно детский по беспомощности. Павла свело от затылка до поясницы; он попытался вдохнуть и почувствовал, что горло не пропускает воздух. В висках билось так, будто кто-то колотил кулаком изнутри черепа.

— Теперь проснётся, — сказала Полуночница. В её голосе не было угрозы, только утомлённое отчаяние.

На дальних столбах закачались тыквы. Вместо тихого стука раздался скребущий шум; из темноты потянулись детские голоса. Кто-то звал мать, кто-то просил пить, кто-то захлёбывался кашлем. Лида зажала уши, но Павел видел, что она всё равно прислушивается, выбирая среди чужих голосов один-единственный. Ему вдруг показалось, будто под воротником проползла тёплая мокрая нить. Он сорвал шарф и ощупал шею. Ничего. Но ощущение осталось: что-то будто ползло к позвоночнику.

— Это Варя, — сказала Лида.

Павел хотел возразить: Варя давно выросла бы, этот плач не мог принадлежать ей. Но перед глазами стояла та последняя минута: мокрый красный платок с двумя белыми полосами, сбитые колени, раскрытый рот девочки, которую он оставил одну. Мать потом искала этот платок среди всех вещей. Павел знал, что тот остался на станции, и промолчал.

— Садитесь, — сказала женщина.

— Зачем? — спросил Павел.

— Здесь оставаться нельзя.

Она отступила в глубину вагона. За её спиной открылся узкий коридор с потёртой дорожкой и маленькими лампами под мутными колпаками. В глубине кто-то быстро прошёл; мелькнула белая детская рубашка. Лида бросилась к подножке. Павел перехватил её за плечи.

— Ты не знаешь, кто там!

— А ты знаешь? — Она вырвалась. — Ты ведь уже оставил её здесь. Один раз тебе хватило?

Он хотел сказать, что вернулся. Но возвращаются за тем, кого ещё можно забрать; он вернулся к пустой скамье. Из вагона вновь донёсся плач. Полуночница скрылась в купе и запела так тихо, будто боялась услышать собственный голос.

Лида положила ладонь на холодный поручень.

— Я пойду.

Павел посмотрел на доску. Белая фишка стояла возле нарисованного вагона, красная и синяя — позади. Он передвинул свою к белой, потом Лидину. Тыквы на столбах замерли, но внутри них продолжало что-то ворочаться. Полуночница выглянула из купе:

— Скорее. Пока остальных не разбудили.

На металлической ступени мокрел отпечаток маленького башмака. Второй был выше, у порога; вода ещё стекала из углублений подошвы. Он взял Лиду за руку. На запястье сестры белели следы его пальцев; такие же остались у него на колене после прикосновения под столом. Вместе они вошли в вагон.

Дверь закрылась, но поезд не двинулся. За стеной купе послышалось осторожное шуршание, словно ребёнок заворочался под одеялом, и тонкий сонный голос спросил:

— А теперь за мной вернётесь?

Глава 2. Проверка

— А теперь за мной вернётесь?

Павел успел повернуть голову, но за спиной уже никого не было. Лида шагнула к голосу, и вагон тронулся. Всем своим длинным телом, разом. Внутри стен что-то застонало; стекло у Павлова плеча покрылось испариной, и за ним поплыли тыквенные фонари. Под последним стояла Полуночница и качала тыкву, хотя Павел видел, как она ушла в вагон.

В тамбуре держался запах угольной печи, сырой шерсти и белья, слишком долго сохшего без солнца. По обивке двери у самого пола шли короткие борозды, словно от детских ногтей. За ней тяжело и мерно дышал вагон. Лида толкнула дверь плечом. Павел хотел помочь, ухватился за металлическую ручку и тотчас отдёрнул руку: железо было обыкновенно холодным, но под кожей ладони что-то больно сократилось, как живая мышца.

За окнами вместо деревень и переездов теснились берёзы. Среди стволов мелькали белые лоскуты; один повернулся человеческим лицом, и на стекле остался след горячего лба.

В первом купе кто-то разложил на столике холодный ужин. Хлеб зачерствел, жир на картошке побелел, в подстаканнике стоял крепкий чай, затянутый плёнкой. Рядом сидел мужчина в застёгнутом пальто и смотрел на пустую тарелку. Его рот двигался без звука, словно он тщательно пережёвывал невидимую пищу. За перегородкой женщина гладила детскую рубашку; ткань мокла от её ладони, и она снова переворачивала её сухой стороной вверх.

— Не смотри на них, — сказала Лида.

Но сама у каждой двери приподнималась на носки, высматривая за стеклом маленькую голову.

Вагон едва заметно вздрагивал под ногами, но не в такт колёсам. Павел почувствовал через подошвы два быстрых толчка и третий, запоздавший; так неровно билось сердце матери перед смертью. У соседнего купе половица прогнулась, хотя никто на неё не наступал. Из щели выступила капля тёплой воды, потом вторая. Вместе с ними потянуло застарелым потом, кипячёным молоком и мокрой землёй. Павел нагнулся и увидел в темноте под дверью человеческий глаз. Нижнее веко вывернулось наружу; глаз смотрел снизу вверх, хотя человек не мог бы прижать лицо к такой узкой щели. Когда Павел отпрянул, глаз не закрылся: за дверью только медленно скрипнуло что-то тяжёлое, волочимое по доскам. Лида уже шла дальше. Павел догнал её молча: он боялся, что на его голос дверь откроют.

Посреди вагона свет изменился. Жёлтый огонь ламп провалился внутрь стекла; по потолку прошла бледная полоса. Павла повело от толчка, и он вцепился в поручень. От ладони повалил пар. Он закричал, пытаясь оторвать пальцы; кожа натянулась и осталась на железе тонкими прозрачными островками. Лида ухватила его за рукав и рванула на себя. Поручень отпустил, но молния на Павловой куртке вдруг стянулась у горла. Металлические зубцы сжали кожу под подбородком, точно маленькие челюсти. В кармане потяжелели ключи: Павел почувствовал, как они медленно вдавливаются в бедро, пробираясь сквозь ткань.

Лида распорола ворот по шву. Куртка свалилась к ногам, ключи глухо ударили по полу и продавили доски. Полоса угасла. На поручне осталась кожица с рисунком его ладони. Павел поднял руку к глазам. На подушечках пальцев не осталось отпечатков; оголённая плоть мелко подрагивала. Но страшнее была рука на поручне. Сорванная кожа ещё держала форму пяти пальцев. Когда вагон качнуло, большой палец этой плоской ладони медленно согнулся, словно пытался ухватиться покрепче. Павел тоже согнул большой палец, хотя не хотел этого, и ощутил в ожоге ответное натяжение. Лида заслонила поручень собой. Он всё равно чувствовал оставленную там кожу, как чувствуют только что вырванный зуб. Во рту стоял вкус нагретых монет. Когда он сглотнул, по горлу словно протянули застёжку, и мелкие зубцы царапнули слизистую.

— Тебе бы перевязать, — сказала Лида и осеклась, увидев, что перевязывать нечем.

Из обожжённой ладони непрерывно сочилась сукровица. Лида потянулась к крестику на цепочке и, не касаясь железа, попыталась произнести молитву. «Отче наш», — прошептала она и осеклась. Помнила бабушкин платок, запах ладана, но не могла вспомнить, что следовало за «да святится».

— Я знала, — сказала она. — Я же в детстве знала целиком.

Павел попробовал подсказать, но вместо слов молитвы всплыло Варино «не уходи». Из глубины коридора раздался ровный деревянный стук.

Три удара. Пауза. Ещё три.

Двери купе начали закрываться. Не все разом: одна за другой, по мере того как стук приближался. Женщина спрятала мокрую рубашку, мужчина перестал жевать.

Проводник вышел из полутёмного конца вагона. Форма на нём была старая, с узким высоким воротом, перехваченным белой тесёмкой. При каждом повороте плеч голова чуть запаздывала, словно была плохо закреплена. Лицо было невзрачным — Павел взглянул, отвернулся и уже не мог вспомнить ни форму носа, ни цвет глаз. Лишь рот запомнился отчётливо: губы не шевелились, хотя речь звучала ясно. Под кожей ниже подбородка что-то сдвигалось, поднимаясь к самому горлу.

В руках — берестяная книжка и деревянные щипцы; на груди — коробочка под чёрной нитью. Когда он остановился, исчез даже стук колёс, хотя берёзы за окном продолжали скользить.

Павел вдруг понял, что слышит своё сердце не в груди, а в зубах. Каждый удар отдавался в корнях коротким тупым толчком. От проводника пахло мокрой типографской бумагой, чернилами и чем-то гнилостно-сладким, точно под формой давно протекала рана. Белая тесьма на его шее натянулась. Из-под ворота медленно выползло движение, как будто там поворачивалось чужое запястье; по ткани прошли пять последовательных бугорков. Проводник поправил ворот двумя пальцами. Бугорки исчезли. В купе напротив кто-то всхлипнул — и сразу зажал себе рот. Проводник не взглянул туда; щипцы в его руке раскрылись сами. Павел обнаружил, что тоже стоит с открытым ртом. Чтобы сомкнуть челюсти, пришлось помочь себе ладонью: мышцы словно ждали разрешения этого человека. Он приоткрыл рот, и Павел расслышал, как внутри высокого воротника шуршит бумага.

— Ваши билеты.

— У нас нет, — ответила Лида. — Нас сюда перенесла игра. Мы не собирались ехать.

— Тем более, — сказал проводник. — Кто сам собирается, тот обычно платит заранее.

— Мы можем выйти на следующей станции?

— Можете. Без билетов там всех принимают. Никому отказа не было.

Он приоткрыл дверь купе напротив. Там сидела пожилая женщина; Павел увидел её ноги, затянутые в тёмные чулки, и руки, сложенные на коленях. Проводник постучал щипцами по берестяной книжице. Женщина подняла лицо. На месте рта у неё зияло маленькое ровное отверстие, будто кто-то вынул губы и зубы круглой деревянной пробкой. Из отверстия шёл тёплый пар. Щёки подрагивали, из отверстия свистел воздух.

— У вас срок вышел, — произнёс проводник. — На ближайшей попрошу выйти.

Он закрыл дверь. По её нижнему краю медленно поползла влага. Женщина внутри ударила в неё один раз, тихо, как будто уже знала, что никто не откроет.

— Что вы с ней сделали?

— Она обещала, а потом передумала. Бывает.

Проводник повернулся к нему, и Павлу на одно короткое мгновение показалось, что под чужой нижней губой шевелятся материнские зубы. Он знал их: мать стеснялась переднего зуба, чуть выдвинутого вперёд. Пока он пытался рассмотреть, лицо снова стало незапоминающимся.

— Два билета, — сказал проводник. — Или дойдёте до высадки. Дальше всё просто.

— Чем платить? — спросила Лида.

— Тем, ради чего стоило жить. Одним добрым воспоминанием с каждого. Чтобы как следует согревало, когда достану.

Лида беззвучно рассмеялась. Павел тоже почти испытал облегчение. У каждого было хорошее: лето у реки, друзья, праздники, отец, ещё живой и сильный. Он попробовал вспомнить свой выпускной и увидел только чёрные брюки, которые гладил перед зеркалом. Хотел вспомнить первое свидание — осталась автобусная остановка и мокрое пятно на скамье. Даже счастливый день, когда мать после долгой болезни впервые сама вышла во двор, не складывался в картину: Павел знал, что день был, знал, что радовался, но не мог добраться до этой радости. В памяти лежали вещи без людей, места без голосов.

Лида закрыла глаза.

— У меня ничего нет, — сказала она после долгого молчания.

— У всех есть, — ответил проводник. — Вы просто давно не ходили туда, где храните.

Она стала вспоминать вслух: поездку после окончания школы, первую зарплату, лето с подругами. Голос креп, как будто от перечисления фактов должно было стать легче. Но каждый раз она останавливалась посреди фразы. Могла назвать город, гостиницу, даже цену билета, а счастья не находила. Оно куда-то исчезало, как только она пыталась взглянуть на него прямо.

— С Варей, — сказала Лида вдруг. — С ней помню.

Павел тоже вспомнил сразу. Варя, сидя у него на плечах, боялась низких дверных косяков и велела пригибаться. Летний день, волосы сестры, щекотавшие ему лоб, от них пахло солнцем. Он чувствовал её ладони на своей голове так ясно, будто прошло не двенадцать лет, а несколько минут. Следом пришла память о пустой платформе, и тепло исчезло; всё хорошее, что оставалось от детства, теперь кончалось одним и тем же вечером.

Проводник чуть склонил голову.

— Вот и нашли.

— Нет, — сказала Лида. — Это не возьмёте.

Он посмотрел на её руку. На обожжённой ладони медленно проступили тёмные полоски, будто пальцы уже пачкались чернилами. Мужчина не касался её. Полоски сложились в узкие буквы, прочесть которые Лида не смогла, потому что буквы расположились вверх ногами, для чужих глаз.

— Не я прятал от вас остальное, — произнёс проводник. — Я даже не знаю, почему у вас ничего другого не осталось.

Павел вспомнил, как после исчезновения Вари они прекращали смеяться, стоило матери войти в комнату. Потом так привыкли, что даже без неё становилось стыдно.

— Дайте что-нибудь плохое, — сказал Павел. — Тот день. Всё, что было на станции. Я отдам.

— Плохое? — переспросил проводник. — Этого у меня полные вагоны. За такое билет не купишь. На нём ведь далеко не уедешь.

У деревянных щипцов оказалась третья губка: она шевелилась сама. По краю шли вмятины, похожие на зубные следы на белой фишке.

— Не будете платить, — продолжал проводник, — я всё равно должен сделать отметку. Только уже на вас. Так, чтобы видели на следующей станции.

Под дверью купе безротой женщины набухла розовая мокрая полоска, похожая на язык. Она шарила по щели, пока женщина билась изнутри без звука.

Проводник положил ладонь на дверную ручку. Железо побелело от жара, однако он не отнял руки. Вместо этого кожа на его запястье отступила вверх, обнажив под ней плотно сложенные полоски бумаги. На каждой теснились мелкие буквы, имена, даты, детские прозвища. Бумага шуршала, разворачиваясь внутри рукава. Павел различил среди строк «Варя» и отшатнулся. Проводник заметил взгляд и тщательно поправил манжету.

— Чужие билеты не читают, — сказал он. — Неучтиво.

Лида схватила Павла за здоровую руку.

— Плати. Паша, прошу тебя. Я заплачу тоже.

Она сказала это шёпотом, глядя не на него, а на щипцы. Павел вспомнил, как Варя впервые сама доплыла до берега: захлебнулась, выползла на песок и, смеясь, закричала, что теперь её и река не удержит. Отдавать такую минуту было похоже на то, как если бы он сам снова отвёл её к воде и разжал пальцы. Запах ила, горячий песок, Варино лицо — всё уже тянулось прочь от него.

— Я помню, как учил её плавать, — сказал Павел. — Летом, на речке. Она выбралась сама и смеялась.

— Подробней, — попросил проводник.

Павел рассказал. В душном вагоне запахло речной тиной. Между зубами заскрипел песок, маленькая ладонь выскользнула из его пальцев. Проводник сжал щипцы.

Щелчок раздался не в берестяной книжице, а у Павла за левым ухом. На миг потемнело в глазах. Он продолжал помнить речку, песок, тяжесть мокрой одежды. Только человека в этом воспоминании больше не было. Кто-то плыл, смеялся, кричал — Павел знал это наверняка, но не мог сказать кто. Он попытался представить лицо Вари и увидел знакомую девочку на станции; у реки её больше не существовало.

Проводник достал из коробки узкую полоску. На ней проступило бурое пятно, похожее на след мокрой ладони. Он подал билет Павлу. Тот взял его здоровой рукой, и полоска оказалась тёплой, как недавно снятая с тела повязка.

— Теперь вы, — сказал проводник Лиде.

Лида вспомнила, как учила Варю заплетать кукле косу. Нитки путались, девочка сердилась, пока Лида не обняла её со спины и не вложила свои руки в её руки. Потом Варя уснула на её коленях; Лида помнила тепло спящей головы и лёгкий свистящий вдох.

Она успела рассказать всё, и Павел увидел, как это счастье напоследок осветило её лицо. Проводник сжал щипцы. Лида резко схватилась за висок. Ей показалось, что кто-то вынул из головы маленький нагретый камень: осталась пустота, в которой ещё долго болело. Она посмотрела на свои ладони, растерянно потерла пальцы. Потом спросила Павла:

— Я что ему отдала?

Проводник протянул билет. Лида не брала его. Слёзы текли по щекам: она не могла даже сказать, что потеряла. Павел хотел напомнить про куклу, но разве чужой рассказ возвращает память?

— Проверено, — произнёс проводник.

За его спиной открылась дверь купе. Безротая женщина стояла на пороге. На груди у неё висел билет, прибитый чем-то чёрным прямо к платью. Она протянула к Павлу руки, и в отверстии её лица медленно показался край смятой бумаги. Проводник без раздражения подтолкнул её обратно; дверь закрылась.

— Не задерживайтесь в коридоре, — посоветовал он. — Как начнутся чужие воспоминания, вас с ними перепутают. А железо пока не трогайте.

Из-под высокого ворота при каждом шаге показывался новый край исписанной бумаги. Казалось, у него нет ни позвоночника, ни горла — одни туго свёрнутые билеты.

Лида подняла доску. На клетке «ПРОВЕРКА», которой прежде не было, стояли красная и синяя фишки. Белая ждала у следующего купе. Павел хотел сказать сестре, что они должны помнить Варю, что нельзя отдавать её по частям, но не нашёл слов, которые не прозвучали бы жалко после сделанного.

— Пойдём, — сказала Лида. — Пока она не ушла дальше.

Они шли, обходя чужие двери. Павел держал билет здоровой рукой, чувствовал его почти человеческое тепло и думал, что где-то плачет девочка, которую он любил, а он уже добровольно согласился помнить её чуть меньше.

У дальнего купе постучали: три удара, пауза, ещё три. Лида потянулась к двери. Павел удержал её за запястье: ручка уже краснела. Изнутри послышалось тонкое дыхание, потом детский голос спросил:

— А билеты вы мне тоже купили?

Глава 3. Октябрьская

Поезд загудел.

Гудок вышел долгий, с надсадным дребезжанием в конце, как если бы горло паровоза было забито водой. Павел ждал рывка, но вагон стоял. За окном не двигались ни столбы, ни берёзы. Только капли ползли по стеклу, оставляя в копоти светлые дорожки.

Под потолком что-то щёлкнуло. Динамик зашипел, и из него пошёл влажный, булькающий голос: «Ок-тя... б-рь...». Раздалось сопение. «Сто... ян... незав...» Объявление началось снова, голос стал тонким и плаксивым. После третьей попытки лампы погасли на мгновение, а в трубке над дверью что-то стукнуло зубами.

Лида прижимала игру к груди. Павел стоял возле дальнего купе, откуда слышали Варькин голос. Билет, купленный у проводника, размок у него в ладони и нагрелся, словно его вынули из-под языка. Обожжённые пальцы слушались плохо.

Павел толкнул дверь плечом. В купе никого не было. На столике стоял пустой стакан в подстаканнике, напротив — две аккуратно застеленные полки, и над ними висело мутное зеркало, обрамлённое потемневшим деревом. Оно отражало слишком много: дверь, коридор, Павла с Лидой и маленькую девочку между ними. На ней была белая рубашка с оборванной завязкой и красный платок с двумя белыми полосами.

Лида обернулась раньше Павла. Между ними никого не было. В зеркале Варя осталась, склонив голову. Ей было семь: не хватало переднего зуба, под носом засохла корочка. Павел узнал, как она поджимает губу, когда обижена.

— Варюш, — сказала Лида, и голос у неё задрожал, — ты меня видишь?

Варя шевелила губами. Из пустого стакана донеслось дребезжание. Павел разобрал лишь обрывки: «...не... там...», «...не всё...». Девочка испуганно посмотрела за их спины и трижды постучала по стеклу. Павел ответил тем же; Варя вздрогнула, закрыла уши, будто ударили возле её головы.

— Варя, мы пришли! — Лида почти кричала. — Мы за тобой, слышишь? Мы вместе!

Девочка улыбнулась не к месту, словно услышала другой разговор. Красный платок съехал на глаза; губы заторопились, и Павел различил два слова: «Сойдите. Скорей». Но мог и ошибиться. Зеркало запотело с внутренней стороны. Когда оно прояснилось, остался отпечаток детской ладони, пальцы которой будто упирались, пока её уводили.

Динамик вновь захрипел: «Октябрьская... пассажи... не оконч...», — и перешёл в материнский кашель. Павел опёрся о деревянную полку. На платформе никто не ждал, никто не входил в поезд. Даже безротая пассажирка из соседнего купе держала билет перед грудью, не решаясь приблизиться к выходу.

В коридоре запели колыбельную. Полуночница стояла в тамбуре с тыквой, слабый огонь освещал её воспалённые веки. Подол сорочки волочился по полу; в плоде с каждым движением перекатывалось что-то тяжёлое.

— Вы же остались на прежней станции, — сказал Павел.

— И здесь останусь, и дальше буду, — ответила она. — Мне все станции обходить положено. А вы чего стоите? Давно велено выходить.

— Кто велел?

Полуночница кивнула на динамик. Сверху опять пробулькало название станции.

— Начальник поезда. У него горло с водой,утопленник, потому и не разобрать. А смысл простой: ваш ход не окончен. Билетами место купили, а дорогу ещё нет. Пока Октябрьская вас не отпустит, поезд не двинется. Пассажиры ждать не любят.

Лида показала игру. Между станцией и чёрным лесом появились серые домики. Красная и синяя фишки стояли перед ними, белая — за ними.

Павел спросил про железо. Полуночница перестала качать и посмотрела на его руку, изуродованную поручнем.

— Железо в живом доме от нашего брата берегло. Вы здесь не живые и не покойники, нечасть. Когда сила выходит наружу, железо ищет, к какой земле вас прибить. Жжёт, тяжелеет, тянет вниз. Само оно не злое. Сторону выбирает.

Полуночница снова запела. Павел проверил, не осталось ли на нём ключей, порванная куртка так и лежала в другом вагоне. Они сошли на платформу; состав стоял неподвижно. В одном из окон Полуночница уже качала свою тыкву, хотя только что говорила с ними в тамбуре.

За станцией лежал посёлок: серый силикатный кирпич, панельные стены, балконы, провалившиеся в землю по перила. В одной пятиэтажке первый этаж исчез целиком, и жильцы входили через окно второго. На детской площадке в песочнице лежали венки из бурой хвои. Провода цеплялись за голые ветки; на верёвках сушились пустые белые рубашки, шевеля рукавами без ветра.

В пустых квартирах горели костры, прямо на полу, облизывая батареи и потолки без копоти. Бабка в халате грела над пламенем носки; в другой комнате семья сидела вокруг пустого детского стульчика. Пахло хлебом, сырым цементом, церковным воском и камфорой, как возле материнской постели. Смеялись где-то далеко, но смех доходил с разных сторон и с опозданием.

На пустыре чёрные существа с козлиными копытцами кромсали гнилую репу деревянными ножами. Один вырезал рот, другой продевал в корнеплод человеческие ресницы. От их голых плеч поднимался пар. Павел подумал, что это дети, пока один не обернулся: с маленького лица свисала длинная седая борода.

Посреди площади накрыли стол, уходивший за угол магазина. На белой клетчатой клеёнке стояли миски с кашей, хлеб, репа, вода. Между гостями оставили пустые стулья; перед ними холст с влажными складками, словно невидимый человек уже посидел и ушёл. Женщины в чёрных платках накладывали еду туда, где никто не сидел. Гости целовались, смеялись с чрезмерным усердием; у многих на шеях виднелись аккуратные швы.

Под навесом бывшей остановки играли трое с лошадиными черепами вместо голов. Их туловища собрали как попало: лошадиная кость соединялась с человеческой кистью, из-под кафтана торчали рёбра. Один вынимал из себя ребро и стучал по грудной клетке, другой водил смычком из конского волоса по позвоночнику, третий раздувал лёгкие мехами. Из пустых глазниц вырывался мокрый вой. Павел ощущал музыку в повреждённых пальцах, будто его кости тоже пытались отвечать.

Рядом сидели дети в праздничных рубашках. Позади них худой пианист перебирал длинные косы, перекинутые через перекладину. Потянет одну — ребёнок распахнёт рот и завоет от боли, потянет две — получается двуголосие. Дети плакали, но слёзы не мешалиэтомуимпровизированному пению. Лида вцепилась Павлу в локоть. За их спинами громко хрюкнули.

У костра стоял мясник в засаленном переднике. Вместо лица — свиная голова с короткой розовой щетиной, но глаза человеческие, внимательные. Он опаливал свой бок горящей соломой. Пахло горелым волосом так сильно, что Павла затошнило. Под обугленной кожей проступало белое сало, однако мясник даже не вздрагивал. На поясе висели тяжёлые железные крюки, иногда звеневшие сами собой.

— Чего такие постные? — спросил он. — На праздник пришли, а лица, как на похоронах. Есть хотите? Я нынче свежий.

Павел был голоден до боли в животе. За всё время в поезде он не съел ни крошки. Мясник вынул из колоды широкий нож с деревянной рукоятью.

— Отрежь себе. Со спины бери, там помягче. Не жадничай, хватит всем.

Мясник задрал передник. Белая складка сала с розовыми прожилками медленно опускалась при дыхании. Он вложил Павлу в здоровую руку деревянную рукоять; лезвие звякнуло о крюк.

Пальцы Павла свело от близости железа; по предплечью пошёл знакомый жар. Мясник рассмеялся, показав человеческие зубы между свиными клыками.

— Ах, вы из этих, которым железо не по нраву! Так зубами отщипни. Я не гордый.

Лида выбила нож из Павловых пальцев. Тот упал и несколько раз дёрнулся на земле, будто не хотел лежать.

Из плошки на столе донеслось тонкое «Мама, мне ещё». Свиноголовый перевернул её вверх дном и пригладил щетину.

— Не перебивай взрослых, — сказал он в пустоту.

Они побежали к проходу между гаражами. Там виднелся лес. Дома сближались, пока не пришлось идти боком между стенами. Когда выбрались, впереди снова была площадь, а свиноголовый опаливал себе бок, будто вовсе не замечал их возвращения.

Попробовали другую дорогу, мимо школы. За последним домом показался поезд, совсем близко; Павел различил своё купе. Сделав ещё шаг, он понял: поезд лишь отражался в чёрном стекле школьного спортзала. За спиной снова играли на костях.

На крыше будки захлопали. Там сидел скоморох в красно-зелёном колпаке и засаленном кафтане. Один глаз смотрел над его плечом, другой — на Лиду. Среди передних зубов росли клыки, один торчал из десны боком. Лицо менялось: молодое, старческое, снова молодое; губы растягивались до ушей, а бубенцы звенели только в тишине.

— Чужие улицы меряют, — пропел он детским голосом. — Свои грехи подметают! Два раза туда, два раза сюда — а к столу всё равно придёте!

Скоморох прыгнул с будки на корточки; колени выгнулись назад. Он сделал два прыжка, как лягушка, касаясь земли длинными пальцами, и очутился перед Лидой. На ладони у него вздулся хрящ, расправился, выросло маленькое розовое ухо с серьгой из рябины. Скоморох прижал его к её груди.

— Смотри-ка, сердце ещё бьётся! — воскликнул он басом, совсем не своим. — Валерьяночки вам? У нас настой добрый, на последних вздохах. Даже покойники не тревожатся!

Толпа рассмеялась. Кто-то смеялся бабьим голосом, кто-то сипло, как больной ребёнок; из окна сверху послышался смех отца, и Павел узнал его прежде, чем разум успел отвергнуть. Лида отбила руку с ухом. Ухо не исчезло: оно моргнуло своей внутренней складкой и повернулось к её лицу.

Скоморох прыгнул ещё раз, оказался за их спинами и вдруг завыл на разные голоса. Сначала тянул тоненько, как собака у закрытой двери, затем завыл старухой, у которой умер сын; последним прорвался хриплый мужской голос, плачущий так жалко, что Лида сама застонала от сочувствия. Скоморох оборвал вой смешком и трижды ударил себя по животу.

— Я здесь гостей встречаю и провожаю, — сказал он. — Хорошего — к столу, плохого — тоже к столу. А вам, коли к поезду, сперва слово принести придётся.

— Мы уже заплатили за билеты, — сказал Павел.

— То за счастливое, — сказал он, понюхав билеты. — За счастливое проводник место дал. А за несчастное здесь сами отвечаете. На Октябрьской празднуют возвращение тех, кто не вернулся.

Он обхватил их за плечи. Ладони были горячими и пахли ладаном и камфорой. Павел попытался вырваться. Скоморох не удерживал: просто шагнул вперёд, и дома сами подались навстречу. Через три шага они стояли у праздничного стола, где гости уже освободили два места.

Неподалёку свиноголовый отрезал от собственного бока тонкую ломтину и раскладывал её на хлеб. Он работал деревянной лопаткой; нож лежал в стороне и сам чуть приподнимался остриём. Между двумя пустыми стульями стояла маленькая третья миска. В ней была вода. На дне виднелся белый берёзовый столбик, похожий на фишку Вари. Лида схватилась за доску — белая фишка по-прежнему стояла за посёлком. В воде её отражение шевельнулось.

— Садитесь, — сказал скоморох. — Мёртвые свой хлеб отведают, а живые своё слово скажут. Без слова вас дороги не знают.

Они сели. На дальнем конце стола старик с зашитым горлом пил через щель между нитками, а женщина вытирала ему подбородок. Скоморох ударил деревянной ложкой по миске. Костяной оркестр умолк, хотя пианист продолжал перебирать детские косы.

— Гости наши сестру потеряли, — сказал скоморох на всю площадь. — Девочку Варю. Оставили на станции, а потом двенадцать лет рассказывали друг другу, что любят её больше собственной жизни. Вот и послушаем, чего любовь такая долго добиралась.

Из-под стола кто-то коснулся Павлова колена. Там стояли маленькие мокрые сапожки, пустые, носками к нему. Между ними тянулась красная полоска ткани.

— Мы оставили её, — сказала Лида. — Я ушла домой, а Паша остался. Потом ушёл он. Мы оба виноваты.

— Как гладко. Чуть слёз не пустил. А зачем ушла, голубушка? Что дома было такого прекрасного, чего возле сестры не было?

— Я торопилась.

— А чего тебе стоило остаться? Пять минут? Десять? Или любила её так сильно, что хотела поскорее уйти?

Лида стиснула губы. За её спиной гости придвигали пустые стулья, освобождая места для невидимых слушателей. Павел хотел заступиться, но вспомнил собственную ложь.

— Все смотрели на неё, — сказала Лида. — Варя то болела, то боялась темноты. Если ехали куда-нибудь, спрашивали, не устанет ли она. Я получала пятёрку — мать хвалила, Варя сама застёгивала пальто — мать радовалась весь вечер. Понимала, что она маленькая, а всё равно злилась.

— И чего ты хотела?

— Хотела, чтобы её не было. Не навсегда. Хоть один вечер. Чтобы мать посмотрела на меня, а не на неё. В тот день Варя просила не уходить, говорила, что Паша сердится. А я оттолкнула её. Мне понравилось, что она осталась с ним и больше не шла за мной. Я даже облегчение почувствовала, когда закрыла калитку.

— Потом всё сваливала на Пашу. Легче было его ненавидеть, чем вспомнить, что я сама хотела от Вари избавиться.

— Теперь ты, — сказал скоморох.

— Я ушёл. Я уже рассказывал.

— И вернулся, — подхватил скоморох. — Какой славный братец! А что делал, пока возвращался? Небось летел, земли не чуя?

— Я был у переезда.

— И долго стоял?

— Недолго.

Скоморох прыгал вокруг стола боком, упирался в землю руками, переворачивался так, что лицо оказывалось между колен. Кричал сторожем: «С путей убирайся!», матерью: «Где Варя?», потом тонким детским голосом: «Подожди!» Голоса выходили из груди, спины, горла. Бубенцы звенели в паузах.

— А зачем ждал? — спросил скоморох почти ласково. — Чтоб забежала следом? Чтоб заплакала? Чтоб приползла, может?

Павел ударил ладонью по столу; ожог вспыхнул болью. Он не собирался отвечать. В эту минуту земля под ним вдруг мягко подалась, будто большой кто-то перевернулся во сне.

Загудели лошадиные черепа. Пианист дёрнул за косы, и дети завыли в один голос. У женщины под подбородком открылась вторая пасть; её обычный рот был сжат, а нижний подражал гудку поезда. Другой гость выгнулся затылком к пояснице и тонко запел из живота. Смех закатывался в плач, плач — в звериный рык. Скоморох стоял недвижно, только глаза водили в разные стороны.

Плиты разошлись под Павлом. Стол накренился, но ни миски не упало. Он бросился в переулок, Лида за ним. Справа сомкнулись бетонные гаражи, слева ступени подъезда поднялись стеной. Край мокрой мостовой подломился под ногами.

Он рухнул между домом и мостовой, ударившись под левое ребро. Воздух вышел из груди. Сверху осыпалась известь. В стенах выступили заросшие штукатуркой трубы, а под фундаментом разверзлась глубина, какой не могло быть под обычным подвалом.

Сначала из темноты донёсся стук. Три удара, пауза, ещё три. Затем застонали десятки голосов: кто-то звал мать, кто-то бормотал молитву, без конца повторяя первое слово, кто-то смеялся отрывисто и без причины. Звуки приходили снизу с разной задержкой, словно там было несколько этажей пустых комнат, хотя никакого дома под землёй быть не могло. По щиколоткам Павла прошли холодные пальцы. Он дёрнул ногами; пальцы сжались сильнее. Из темноты поднялись руки, сперва детские, потом взрослые, с землёй под ногтями, узкие и распухшие, с обрывками рукавов. Они искали, за что зацепиться, хватали брюки, трогали колени, шарили под рубашкой. Одна ладонь обхватила его горло сзади, так осторожно, будто поправляла воротник.

Лида протягивала руки с края провала. За её плечом скакал скоморох, завывая на голоса тех, кто шептал внизу. Он выгибал колени назад, стрелял вверх по-лягушачьи, садился на корточки и прислушивался ухом в ладони.

— Сердце ещё есть! — объявил он гостям. — Значит, есть кому слово держать. А то человек всё вернулся да вернулся, а сам пока неизвестно откуда!

Смех ударил в тесный провал, отражаясь от стен. Павел ощутил вибрацию костяных инструментов всем животом. Панель слева стала медленно наклоняться к нему. Её край упёрся в грудь, отдавил плечо, притиснул руку. Что-то сухо щёлкнуло под рёбрами. Перед глазами поплыли цветные пятна. Он впервые понял, что можно не умереть сразу, а присутствовать при том, как тело постепенно становится слишком тесным для дыхания.

На площади гости выгибались назад, продолжая петь. У женщины из-под подбородка выл второй рот. На балконах разгорались костры; тени из окон тянулись к провалу, словно сами дома пришли послушать признание.

— Скажи, чего ты хотел, — прошептал скоморох. Голос прозвучал теперь совсем рядом, словно он говорил Павлу изнутри левого уха. — Не чего испугался потом. До того. Пока девочка плакала, а ты стоял у переезда.

Павел видел дождь на циферблате станционных часов. Он не побежал домой. Он спрятался за будкой сторожа и слушал, как Варя кричит на платформе. Хотелось заставить её поверить, что брат действительно ушёл навсегда. Он ждал, когда она догонит, станет плакать ещё сильнее, будет просить. Несколько раз подступало желание вернуться, но вместе с ним приходило другое чувство — горячее, приятное и постыдное. Там, в тринадцать лет, Павел впервые ощутил, как легко быть сильным над тем, кто от тебя зависит.

— Я хотел, чтобы она испугалась, — произнёс он.

— Испугалась — и что?

— Чтобы позвала меня. Чтобы просила.

— А когда звала? Ты ведь слышал.

Павел заплакал. За плечом из тьмы поднялась маленькая ладонь и легла ему на затылок.

— Мне нравилось, — выдавил Павел. — Нравилось, что она боится. Я слышал, как Варя плакала, и радовался. Я заставлял её плакать нарочно. А потом услышал поезд и испугался уже сам. Только тогда побежал.

Одна мелодия оборвалась. Руки отпустили ноги, но бетон не отступил. Из шва выполз прут арматуры и лёг Павлу на грудь. По посёлку прошла белая полоса света. Железо разогрелось и потянуло его вниз. Павел закричал: в повреждённом боку боль стала такой сильной, что затмила все прочие чувства.

Он перестал видеть Лиду. Вместо неё внизу, где не могло быть света, стояла Варя. В своём красном платке, по щиколотку в чёрной воде. Она смотрела на него без обиды и без радости. Вокруг неё шевелились руки, но ни одна не касалась девочки. Павел потянулся к ней, хотя не мог поднять руку. Варя открыла рот, и на мгновение он снова стал тем мальчиком у переезда, слышащим её издалека. Ему показалось, что она сказала: «Я знала, что ты слышишь». Может быть, это сказала вода. Он не был уверен. Девочка сделала шаг назад, и тьма закрыла её лицо.

Сверху донёсся Лидин голос:

— Не уходи! Паша, слышишь? Я здесь! Я с тобой!

Она повторяла Варину просьбу, не замечая этого. Павел хотел ответить, но горло не пропустило слова. Лида привязала к деревянному столбику полосу праздничной ткани, обернула другой конец ему под руками и потянула. Он не сдвинулся. Скоморох присел рядом; глаза его смотрели в разные стороны.

— Зачем стараешься? — спросил он. — Ты ведь хотела когда-то, чтобы вам двоим без неё лучше жилось. Вот теперь брат уйдёт, и опять будете вдвоём — ты да твоя совесть.

Лида ударила скомороха по лицу. Под ладонью хрустнуло, будто разбили сухой горшок. Щека вогнулась и медленно вернулась на место.

— Я хотела, чтобы мать меня любила! — закричала Лида. — Я не хотела, чтобы Варя умерла! И Паше умереть не дам. Слышишь, гадина? Не дам!

— Вот и доказывай, — сказал он, снова по-человечески.

Лида потянула за ткань, упираясь ногами в плиту. Та треснула по краю. Она не коснулась железа: бледный свет ещё бегал по арматуре, тянул её к земле. Вместо этого Лида легла животом на бетон, обняла брата под мышками и стала выволакивать на себя, медленно, по нескольку сантиметров. Камни резали ей ладони. Павел вскрикнул, когда сломанное ребро задело край плиты; потом затих. Лида испугалась, что вытащила уже мёртвого. Прижалась ухом к его мокрой груди и услышала слабый, нерешительный удар. Ещё один.

— Смотри-ка, — прошептал скоморох у неё над плечом. — Сердце ещё бьётся.

На этот раз никто не засмеялся.

Свет погас. Прут перестал тянуть вниз. Лида рванула ткань, и Павел выскользнул с потоком тёплой воды и известковой грязи. Он лежал на боку, хватая воздух болезненными вдохами; под левыми рёбрами что-то двигалось неправильно. Обожжённая ладонь разбухла. Несколько секунд он смотрел на сестру, не узнавая её.

Скоморох выпрямился. Праздничный колпак снова звякнул бубенцами. Ухо на ладони втянулось под кожу. Он заговорил странно тихо, без игры:

— Выговорили. Не путайте только с прощением. Я вам проход открыл, а судить вас здесь некому.

Скоморох скакнул по-лягушачьи и умчался к площади, где музыканты уже настраивали собственные рёбра, а свиноголовый угощал гостей горячим салом. Дети снова пели, когда пианист тянул за косы.

Павел поднялся не сразу. Лида сделала из ткани перевязь для больной руки и вела его, придерживая за талию. Каждый вдох отдавался под ребром горячим хрустом. Он не возражал и не пытался отстраниться.

Дорога вывела к станции без нового поворота. Дома отступили, и за мокрыми еловыми ветками показался поезд. Он стоял там же, двери были открыты, на платформе — ни души.

На выходе скоморох ждал их на спинке скамьи, как большая птица. Он держал хлеб и глядел на них разными глазами. Поклонился до земли.

— Провожаю гостей. Работа такая. Здесь вы услышали, что сами себе запрещали говорить. Дома будете это помнить, коли доберётесь. Только без нас и без музыки.

— А Варя? — спросила Лида. — Она здесь была?

— Девочку не у всякого мёртвого спрашивают. Подумай сперва, почему она вам всё ещё кажется семилетней. Вы давно не те, кого она звала.

Он отпрыгнул в сторону. За его спиной в окне вспыхнули три тени: две высокие, одна маленькая. Потом огонь погас.

Лида помогла Павлу подняться в вагон, не давая коснуться железного поручня. Он держался за деревянный косяк. В зеркале купе отражались только двое. От Вари осталась ладонь с внутренней стороны стекла.

На игре две фишки стояли за домами. Белая ждала у чёрного леса. Павел хотел рассказать, кого видел внизу, но от боли не смог произнести имя. Лида поправила ему перевязь.

Динамик забулькал и набрал полный рот воздуха. Теперь слова сложились: «Стоянка окончена». По составу прошла дрожь, и Павел почувствовал её сломанным ребром раньше, чем услышал.

Поезд загудел.

Глава 4. Чёрная река

Когда поезд снова пошёл, Павел заплакал.

Сначала Лида не поняла, что с ним. Он сидел на нижней полке, придерживая левый бок и стараясь не шевелиться: всякий глубокий вдох отзывался под рёбрами сухим, страшно отчётливым щелчком. С Октябрьской Лида его принесла почти на руках. Пока состав стоял, Паша молчал и смотрел на свои колени, а теперь, едва за окнами поплыли берёзы, закрыл лицо здоровой рукой. Из-под пальцев выступила вода.

Он плакал без звука, от этого сбивалось дыхание. Лида хотела сказать привычное «перестань», но вспомнила, как не сразу услышала его сердце между плитами. Сказала другое:

— Я здесь, Паша.

— Я больше не могу.

Это были первые слова, которых она от него за все эти дни не ожидала. Он всегда злился, делал вид, будто знает, что предпринять, держал её за руку, когда сам дрожал. Теперь плакал, не пытаясь спрятаться. Изуродованную ладонь держал на коленях, и Лида видела под влажной повязкой красные, лишённые кожи подушечки пальцев.

— Не могу опять слышать её голос. Видеть, как она зовёт, и ничего не делать. Я тогда мог пойти. Мог, понимаешь? Не надо было ни поезда, ни игры. Просто вернуться за ней.

Лида села рядом, осторожно, чтобы не задеть больное плечо. Он положил голову ей на колени, как делал в детстве после школьных драк. Она гладила его мокрые волосы. Пахло от них дымом, пылью и камфорой; весь посёлок, казалось, ещё оставался в их одежде.

— Я тоже могла остаться, — произнесла она. — И тоже не осталась.

— Тебе теперь легче, что мы признались?

— Нет.

Лида не обещала, что Варя найдётся. Она придерживала Павла за плечи, пока он не успокоился. За стенкой кто-то стучал ложкой по пустой миске. Поезд шёл, и от обыкновенного стука колёс делалось почти обидно.

Они не сразу заметили, что игра лежит открытой.

На берёзовой доске появилась новая полоса пути. От нарисованной станции Октябрьская две фишки — красная и синяя — медленно отходили по клеткам вслед за поездом. Они не скользили: при каждом стуке колёс приподнимались и переступали, будто невидимые пальцы переставляли их одну за другой. Белая оставалась возле чёрного леса на прежнем поле. Между ней и остальными выросла тонкая поперечная черта. Потом дерево потемнело, и на месте прежнего мостика проступила вода.

— Паша.

Лида говорила так тихо, что он сперва не поднял головы.

— Смотри. Она не едет с нами.

Павел сел. Белая фишка стояла одна, с двумя знакомыми следами детских зубов. На клетке под ней, там, где прежде был лес, появились три маленькие насечки. Красная и синяя уходили всё дальше. Он подвинул синюю обратно — и ощутил укол под ногтем. Фишка с силой вернулась на последнюю клетку; рубец на его ладони раскрылся и выступила сукровица.

— Мы опять её оставили, — сказал Павел.

Лида поднялась так быстро, что ударилась о верхнюю полку. У двери она оглянулась.

— Нужен проводник.

Они пробежали несколько купе. В одном купе спал старик с сухими стеблями между пальцами; в другом женщина прикладывала зеркальце к пустому лицу. Дверь проводницкого помещения была открыта, но внутри висел только форменный сюртук на деревянном крючке. Высокий ворот отбрасывал тень человеческой головы. На столе лежала берестяная книжка, страницы которой сами переворачивались, оставляя после каждого шороха влажный отпечаток.

— Эй! — позвала Лида. — Нам надо выйти!

Из сюртука не ответили. Они обошли вагон, затем другой. Поезд будто удлинился. Окна чередовались с запертыми дверями, и за каждой дверью по очереди слышался тот же глухой стук — три раза, короткая передышка, ещё три. В конце коридора Лида увидела красную ручку под стеклом. Над ней чернели буквы: «СТОП-КРАН».

Поезд набирал скорость. За окном берёзы превратились в белые полосы, скользившие по тёмному воздуху. В проходе стало пахнуть нагретым железом. Павел протянул здоровую руку к ручке и вспомнил, как на поручне осталась живая кожица от его пальцев. Отдёрнул было руку; потом стиснул зубы и потянулся снова.

Лида опередила его.

— Ты и так еле стоишь.

Она разбила стекло краем берёзовой доски. Осколки посыпались на пол. В тот миг по потолку прошла знакомая белёсая полоса — та, при которой железо переставало терпеть их прикосновение. Лида схватила рычаг через рукав, но ткань сразу почернела. Металл сжал её ладонь холодом, затем обжёг так, что она закричала. Рычаг потяжелел, точно к его нижнему концу привязали целый вагон. Лида повисла на нём обеими руками. Под ногтями выступила кровь; от запястий до локтей проступили тёмные полосы, как следы туго натянутых нитей.

— Отпусти! — закричал Павел.

— Нет!

Она всем весом ударилась вниз. Рычаг поддался на палец, потом ещё. Из стен вырвался пронзительный свист; стук колёс превратился в сплошной скрежет. За дверями купе забились пассажиры, застучали в доски. Кто-то выкрикнул проклятие, но слова перебило долгим стоном тормозов. Поезд дёрнулся, Павел ударился сломанным боком о перегородку и на несколько мгновений перестал видеть от боли.

Лида сидела на полу, пальцы всё ещё сохраняли форму железной ручки. На ладонях вздулись прозрачные пузыри. Поезд замер. Белёсый свет угас; рычаг вновь стал обыкновенным железом.

В дверях стоял безротый пассажир с билетом на груди. Он погрозил им пальцем; из соседнего купе недовольно спросили: «Всё никак не доедут?»

Проводник появился за их спинами. Павел не слышал шагов. Бумажный край под его воротом шевелился, словно там задыхалось маленькое животное.

— Не по расписанию, — сказал он.

— У нас сестра осталась, — ответила Лида. — Мы больше не поедем без неё.

Проводник посмотрел на игровую доску. Впервые он, кажется, узнал предмет; ворот его чуть разошёлся, выпуская запах мокрых билетов и старой речной тины.

— В вагоне её не было. А вы купили два билета. Что ж, до вашей конечной доехали раньше срока.

— Где мы?

— Где дорога закончится, там и увидите. Обратно не повезу, пока вам там делать нечего. У меня людей много, у каждого своё несчастье, и каждому кажется, что оно важнее остальных.

Он открыл боковую дверь. Вместо платформы под ней был дикий откос, заросший папоротником и чёрной осокой. За откосом стоял лес. Проводник протянул два уже проверенных билета; на каждом влажным пятном проступила линия, похожая на речной берег.

— Сойдёте — отсюда уже пешком. И ещё: к воде с пустыми руками не ходят. Хоть что-нибудь своё принесите.

— Что именно? — спросил Павел.

Проводник склонил голову. Лицо его снова стало неузнаваемым, как в первый раз.

— Я не на той переправе служу, чтобы вам чужую цену называть.

Павел помог Лиде сойти, хотя самому почти нельзя было наклоняться. Внизу на мокрой земле он увидел, что состав остановился посреди бесконечной колеи. Рельсы уходили к чёрному лесу с одной стороны, с другой терялись в тумане. Когда поезд тронулся без них, из окон высунулись бледные лица; некоторые смотрели вниз с обидой, другие с завистью. В последнем окне на секунду показался высокий ворот, и Павлу почудилось, будто проводник приложил руку к стеклу не для прощания, а чтобы удостовериться, что их действительно двое.

Жёлтые окна ещё долго тянулись между деревьями; потом остался лишь запах железа и мокрой земли.

Лес встретил их ровным осенним светом, какой бывает перед снегом. Под ногами лежала медная листва, паутина над брусничником держала тяжёлые капли. Лида остановилась возле поваленной ели: гниющая древесина светилась белой грибницей, вокруг рассыпались колокольчики сухих ягод. Даже мёртвое здесь было прекрасно.

Потом Павел заметил, что нигде не слышно птиц. Ветви качались, но ветер не касался их лиц. Весь лес двигался с некоторым опозданием: сперва колыхался туман, затем дерево, потом поднималась с земли листва. Его собственные шаги отзывались из чащи не эхом, а ответными шагами, чуть более медленными. Лида оглянулась — следы за ними исчезали, едва они проходили; земля разглаживалась, как кожа после нажатия.

Лида перевязала ладони полосками рубахи. Павел придерживал пострадавший бок; когда они останавливались, лес словно придвигался. С веток тянуло воском. На стволах встречались резы: косая черта, две встречные, короткая поперечина. В свежих надрезах выступал красный сок.

— Не наши буквы, — сказала Лида.

— Может, просто зарубки.

— А почему они все обращены к реке?

Павел присмотрелся. На каждом следующем стволе знаки менялись, однако длинная косая линия неизменно показывала туда, где внизу, под корнями, слышалось не то дыхание, не то дальний гул. На одном дереве резы сходились вокруг заросшего отверстия. Из него высунулся змеиный язык, ощупал воздух и исчез.

Сначала Павел услышал, как впереди ломается сухая ветка. Потом ещё одна, уже ближе. Между стволами что-то тяжело перемещалось, задевая верхушки деревьев, хотя внизу ни один куст не дрогнул. Из чащи пахнуло грибной прелью, разрытой муравьиной кучей и звериной шерстью, долго пролежавшей под дождём.

Впереди стояло нечто, чему лес позволил принять человеческое подобие. Туловище угадывалось по двум длинным, неловко согнутым конечностям; всё остальное терялось среди стволов. Над плечами белела старая кость, изъеденная временем, с тёмными провалами там, где когда-то находились глаза. Выше расходились рога, так густо оплетённые молодыми ветвями, что нельзя было понять, где кончается дерево и начинается их обладатель.

По его боку медленно прошла дрожь. Кора разошлась, пропуская наружу тёмное гибкое тело змеи; она скользнуло между сучьями и исчезла где-то под ключицей. В глубине существа продолжалось негромкое шуршание, будто тысячи маленьких жителей торопились перебраться с одного места на другое. На землю посыпались рыжие муравьи, но ни один не пополз прочь.

Хозяин леса повернул голову. Где-то высоко над ними с мучительным скрипом согнулась берёза.

— Простите, нам к воде, — сказала Лида, обращаясь к черепу.

Тот чуть повернулся. В муравейнике поднялось раздражённое шуршание. Из ствола возле Павла вытянулся корень и лёг ему под ступню, не позволяя сделать шаг. Павел хотел назвать существо привычным словом, но увидел на соседней берёзе знак — перечёркнутый рот, вырезанный глубоко, до розовой древесины. Он проглотил слово.

— Хозяин, — произнёс он. — Нам нужно пройти.

Лесовик не ответил. Откуда-то из его глубины донёсся протяжный, влажный скрип, словно старое дерево пытались выкорчевать вместе с землёй. Он медленно поднял руку. Пальцы разошлись с сухим потрескиванием, а между ними натянулись тонкие белёсые нити грибницы. На соседней берёзе кора вспучилась и треснула. Один за другим проступили три реза: два длинных, почти параллельных, и третий, пересекавший их. Из свежих надрезов выступил сок, густой и розоватый. Павел почувствовал его запах — сладкий, почти кровяной.

— Это дорога? — спросила Лида.

Сухая ветвь у неё над головой ударила о соседнюю. Хозяин чуть склонил голову, и лес за его спиной пришёл в движение. Ветви отодвинулись, папоротник лёг к земле. Между деревьями открылась тропа, уходившая вниз, к воде. По её краям белели старые человеческие кости, вросшие в мох.

Лида хотела поблагодарить, но внезапно обнаружила, что не знает, куда смотреть. Перед ней стояли обыкновенные деревья. Лишь на одном стволе, гораздо выше человеческого роста, медленно исчезал глубокий след, оставленный чем-то твёрдым и раздвоенным.

— Ты видел его? — спросила она.

— Видел.

— Тогда пойдём. Пока он не передумал.

Одиночество густело вместе с запахом воска. Лес жил слышимой жизнью: работали под корой черви, падали сухие шишки, под землёй перекатывалась вода. Только до них никому не было никакого дела. Лида подумала: умри сейчас Павел, ни одно дерево не заметит паузы между последним вздохом и следующим шорохом листвы.

Река открылась сразу вся.

Она лежала в длинной выемке между двумя чёрными берегами, гладкая, как отполированная кость, только цвета угля. Туман обнимал течение у самой поверхности. Вода не отражала ни неба, ни склонённых над ней деревьев. Из глубины доносились короткие удары, будто кто-то стучал снизу в толстую крышку. Другой берег казался близким; стоило приглядеться к деревьям, как расстояние вытягивалось.

Пахло илом, влажным льном, воском погасших церковных свечей. Иногда налетал сладкий дух гнилых яблок, тогда на воде появлялась тонкая светлая плёнка и тотчас уходила под воду. В тумане не было видно течения, но стебли осоки на берегу медленно гнулись по его ходу. Лида увидела у кромки воды деревянные башмачки, поставленные парами. В одном лежал детский зуб; в другом — узкая белая лента.

На притопленном бревне сидели женщины с мокрыми волосами и венками из сухой осоки. Лица их были прекрасны той недолгой красотой, какая бывает у покойных. Одна пела не раскрывая губ; звук шёл из воды под её ногами. Другая ласкала плавающий лист.

— Только не зови их, — сказала Лида.

За их спинами прошуршала кора. На берёзе, где прежде ничего не было, появился рез, похожий на раскрытое ухо. Под ним — короткая перекладина. Павел не стал подходить.

У самого берега ждала лодка. Старые доски были сшиты корневищами; по борту шли знаки, вырезанные неровной человеческой рукой, гвоздей не было видно. На корме торчала грубо обтёсанная голова без глаз; рот у неё был заполнен речным песком. В лодке сидел мужчина в сыром тулупе мехом наружу, с длинным веслом на коленях. Из-под шапки выходили тусклые водоросли, длинные, словно когда-то расчёсанные волосы. Ноги его были обуты в сапоги, но следов сапог не было на береговой глине.

— Двоих? — спросил он, не поднимая головы.

— Двоих, — ответила Лида. — Нам на тот берег.

— Всем туда. И всякий думает, что за тем берегом ему наконец объяснят, зачем жил.

Он поднял лицо: рыбьи чешуйки возле ушей, тёмный след верёвки на шее, вода в уголках рта. Павел вспомнил высокого проводника и запах тины под его воротом. Сходство было в усталости, с какой оба выполняли чужую работу.

— Вы его знаете? — спросил он. — Того, кто на поезде?

Человек долго смотрел на Павла. Потом положил весло поперёк лодки.

— Старший брат. Он людей по вагонам пересчитывает, я по берегам.

— Что с вами случилось? — спросила Лида.

Перевозчик положил ладонь на один из резов. В древесине отозвалась глубокая пустота, точно под ней был не борт, а человеческая грудь.

— Есть история, которую приходится рассказывать каждому, прежде чем взять плату. Не потому, что она вам поможет. А потому, что однажды мы промолчали, когда нужно было кричать. Слушайте и не перебивайте.

В те годы через реку шёл настоящий железный мост. На одном берегу стояла станция, на другом — деревня с мельницей и старым перевозом. Старший служил при железной дороге, проверял вагоны и сигналы, младший держал лодку. Осенью вода поднималась, щепки от старой мельницы били по сваям. Младший видел, как подмыло центральную опору; за день до беды он нашёл между камнями свежую трещину и побежал к брату. Старший пообещал сообщить начальству, но не сообщил. Боялся, что остановят движение, потребуют объяснений, а потом вспомнят, что за сваями должен был следить именно он.

На следующий день младший услышал, как мост скрипит в тумане. Он пошёл к сигнальной будке, но не дошёл. Ему тоже было страшно: если поднимет тревогу, спросят, отчего молчал вчера, когда ещё можно было укрепить опору. Он решил, что брат уже знает и сам остановит поезд. Старший решил, что младший ошибся. Каждый выбрал верить в другого ровно настолько, чтобы не делать ничего самому.

В ту ночь пришёл поезд с людьми, возвращавшимися с ярмарки. В окнах горел свет, кто-то вёз сладости для детей, кто-то спал, положив голову на чужое плечо. Мост продержался до второго вагона. Потом средняя опора ушла под воду. Старший услышал грохот, младший увидел, как погасли окна. Люди ещё кричали в реке. Братья стояли на разных берегах. Потом стало тихо.

После беды старший проверял билеты дрожащими руками, младшему под лодкой слышались чужие голоса. На поминках они спорили, кто виноват больше. «Ты видел трещину». — «У тебя был сигнальный фонарь». Они спорили так долго, что перестали вспоминать лица погибших. Осталось одно желание — чтобы второй признал себя виновнее.

Накануне первых заморозков они привязали к поясам одну верёвку и вошли в реку с двух берегов. Думали, так ни один не отступит. Вода поднялась к груди, к горлу. Один ещё успел сказать «прости», но неизвестно, кому. Верёвка натянулась между ними, и оба пошли ко дну.

Когда они открыли глаза, старший стоял в поезде с билетной книжкой, младший сидел в лодке с веслом. Ни одного из утонувших пассажиров им не позволили забыть. У старшего под воротом с тех пор шуршала бумага, у младшего вода не уходила из горла. Каждый поезд, который мог остановить старший, приходил к воде. Каждого, кто искал другой берег, должен был принять младший. Встретиться они не могли: поезд не сходил на воду, лодка не шла по рельсам.

— А почему вы не можете просто перестать? — спросил Павел, когда рассказ закончился.

— Потому что однажды уже перестали делать то, что следовало. Теперь у нас такое ремесло.

Перевозчик открыл ладонь. На ней лежала тонкая деревянная пластинка с двумя продольными резами и одной оборванной поперечной чертой.

— Денег не возьму. Воспоминания ваши старший уже забрал. Вы принесли сюда себя — этого достаточно, если готовы оставить кое-что не из прошлого.

— Годы? — спросила Лида.

— Годы и без меня убывают. Мне нужно узнавание. Один из вас должен отдать право быть узнанным тем, за кем идёт. Этот человек сможет увидеть лицо, услышать голос, даже взять за руку, но не узнает в своего, назовёт чужим. И если найдёте этого человека, вы не сможете доказать, что вас когда-то любили. Отдадите — лодка пройдёт.

Лида посмотрела на Павла. Он сидел на коряге, с трудом дыша; под глазом подсохли следы слёз. Она вдруг увидела в нём не мальчишку, оставившего Варю, а измученного человека.

— Возьмите моё, — сказала она.

— Нет, — ответил Павел.

— Ты и так потерял слишком много.

— Ты тоже.

— Я старшая.

Павел неожиданно улыбнулся. Болезненно, одними губами.

— Ты всегда так говорила, когда не хотела меня слушать.

Он вспомнил Варю на своих плечах, её маленькие руки в волосах. Это воспоминание ещё оставалось при нём; когда он пытался вспомнить девочку у реки, которую учил плавать, открывалась пустота. Именно поэтому он понимал цену лучше, чем хотел бы.

— Я уже однажды ушёл, потому что хотел, чтобы она просила меня вернуться, — сказал он. — Если найду и она меня не узнает, мне будет некого винить, а она не вспомнит причину своих слёз. Мне придётся идти за ней, даже когда она скажет, что я чужой. Возьмите моё узнавание.

Лида покачала головой, но не спорила. Перевозчик приложил пластинку к Павловой груди и сделал на дереве насечку. Не боль и не потеря памяти — будто кто-то далеко отсюда забыл слово, которым должен был его позвать. Он посмотрел на Лиду. Она его узнавала. Цена предназначалась Варе.

— Всё? — спросил он.

— Всё, надеюсь, на той стороне не передумаете, ведь обратно эту плату уже не возьмёте.

Лодка отошла от берега без звука. Лида подложила Павлу под бок свёрнутую ткань. Вода под веслом собиралась чёрной складкой, потом опадала. Вместо отражений под лодкой возникали чужие кухни, коридоры, лестницы. Павел увидел собственный дом, нижний ящик комода и три фишки на доске. В ящике кто-то шевелился.

— Не смотрите долго, — сказал перевозчик. — Это не отражение. Вода показывает, куда ещё можно было не ходить.

Туман плыл по течению против самой воды. Из него выступали ледяные глыбы, хотя воздух не был морозным. Между льдинами виднелись головы, укрытые сухими венками. На одном из плавучих стволов сидели три женщины. Они пели без слов, и пение шло от воды к их губам, словно река заставляла их открывать рты. Когда певицы заметили лодку, одна подняла руку; между пальцами у неё натянулись водоросли, похожие на оборванные косы.

Павел отвёл взгляд и заметил под бортом чью-то длинную тень. Она шла против течения, как будто под водой двигался человек выше человеческого роста. Из глубины поднялся пузырь с мутной плёнкой. Он лопнул, издав совсем тихое «Паша». Павел вздрогнул. Перевозчик опустил весло поперёк лодки.

— Правило здесь одно. Никого по имени не зовите, если принадлежит он этой воде или лесу. У каждого здешнего есть слово, на которое он придёт, как собака на свист. Говорите обходно: Хозяин-в-омуте, Та-под-осокой, Стоящий-у-корней. А кто назовёт прямо, у того вода вспомнит дорогу к горлу.

Лида кивнула. Павел подумал о лесном Хозяине с оленьим черепом: тот не сказал ни слова, а всё-таки указал путь. Здесь, у реки, слова имели иной вес.

Из чёрной воды вынырнула длинная рука. На ней было пять пальцев и ещё один, маленький, торчавший возле запястья. Рука провела по лодке снизу. Пальцы скрипнули по доскам; следом поднялась голова, заросшая мокрым мхом. Между волосами торчали осколки скорлупы, под подбородком шевелились мелкие речные пиявки. Существо глянуло на Лиду глазами, которые могли принадлежать только её умершей матери. Оно улыбнулось, и изо рта пошла тонкая струйка чёрной воды.

— Водяной, — вырвалось у Лиды.

В тот же миг туман рухнул на воду и поднялся снова уже ледяной стеной. Ветер повернул вспять, деревья на обоих берегах согнулись навстречу друг другу, так что ветви сошлись над рекой. С неба пошёл мелкий горячий дождь, а вода вокруг лодки покрылась коркой льда. Льдины ударили в борта, из-под днища раздался низкий, мучительный смех. Лодка осела почти по край. Существо подняло руку выше, и на горле Лиды проступили красные круги, будто её сжимали мокрыми пальцами.

— Я же сказал! — крикнул перевозчик. — Назад слово не возьмёте. Теперь не смотрите ему в глаза, и не отвечайте, как бы ни звал!

Павел удерживал Лиду за плечи. Она судорожно хватала воздух. На её шее под кожей двигалось что-то тонкое, как травяная нитка. Из глубины донёсся голос Вари: «Лида, это я». Потом материнский, уже больной и сиплый: «Доченька, я дома». Лида рванулась на звук. Павел обнял её крепче, несмотря на боль.

— Не слушай. Ты знаешь, что она не здесь.

Перевозчик ударил по борту веслом. Три реза на деревянной пластинке потемнели. Он протянул её Павлу.

— Закрой поперечину. Не железом. Пока черта оборвана, лодка принадлежит реке, а не берегу.

Павел взял костяной осколок, лежавший на дне возле весла. Рукой с ожогом нельзя было даже держаться за борт. Он наклонился здоровой, и в сломанном боку полоснула такая боль, что перед глазами вспыхнули белые пятна. Осколок скользнул, оставив на дереве кривой след. Из-под воды поднялась ещё одна рука, схватила его за больную кисть. Павел закричал. Пальцы сдавили ожог, от боли он почти выпустил резец.

— Давай мне! — крикнула опомнившаяся Лида.

Он передал костяную пластинку. Лида, у которой обе ладони ещё были обожжены стоп-краном, зажала её между пальцами и провела последний надрез. Зубы застучали от холода и боли. Поперечная черта соединила два длинных реза. Вода под лодкой ударила вверх, словно её вытолкнули снизу, затем разом успокоилась. Лёд разошёлся в стороны; горячий дождь исчез. Лида втянула воздух со всхлипом, и красные следы на горле стали бледнеть.

Перевозчик некоторое время молчал, только вытирал весло о рукав. Под лодкой ещё кто-то ходил, меряя её длину тяжёлыми шагами, но уже не пытался подняться.

— Вот так, — наконец сказал он. — Рез не слово. Он не зовёт, он связывает. На этом берегу всё держится, пока есть чем связать разорванное.

— А если ничего не осталось? — спросил Павел.

Перевозчик посмотрел на него.

— Тогда лодка приходит пустой.

На другом берегу пахло мокрой золой и свежей древесиной. Земля не принимала следов. Между корнями кривых деревьев светилась грибница; капли с ветвей исчезали на полпути к воде, будто река отказывалась их принимать. Берёз здесь не было.

Перевозчик пристал к плоскому камню. Лида помогла брату выйти. Под его рёбрами снова хрустнуло; она придержала его, пока он не отдышался.

— Если она меня не узнает, — сказал Павел тихо, — ты ей расскажешь, кто я?

— Расскажу.

— А она поверит?

Лида не ответила. В этом и заключалась цена: теперь никакая правдивая история не могла обещать ему узнавания. Она только крепче обняла брата, насколько позволяла его травма.

Перевозчик уложил на нос лодки деревянную пластинку. На ней три реза были тёмными, как следы ожога. В этом тусклом свете лицо его снова напомнило Павлу высокого человека с билетной книжкой; на мгновение казалось, что оба брата смотрят на них из одной и той же воды.

— Ещё встретимся? — спросила Лида.

— Всякая река течёт. Это не обещание.

Он оттолкнулся. Лодка скользнула в туман. На середине перевозчик вдруг обернулся и, обращаясь будто не к ним, а к своему невидимому брату, тихо сказал:

— На этот раз я не промолчал.

Лида с Павлом стояли, пока он не исчез. Из леса вышел лёгкий запах хвои и ладана. Впереди начиналась узкая тропа, по краям которой были вырезаны знаки, похожие на те, что встречались им у реки. На первом стволе — два параллельных реза, на втором — третий поперечный, но незаконченный. Кто-то прорезал рядом крохотный отпечаток детской ладони. Лида провела по нему пальцем и почувствовала, что древесина тёплая.

Игра снова сделала ход. Синяя и красная фишки встали на дальний берег, а белая осталась чуть впереди, у самого начала леса. Между ними появилась не клетка, а пустое место, в котором больше не было ничего нарисовано. Павел долго смотрел на него, не понимая, почему оно кажется таким знакомым. Потом понял: это было место, где Варя должна была узнать его.

Лида взяла брата за руку — за здоровую. Далеко позади, на противоположном берегу, раздался звук, похожий на железнодорожный гудок. Может быть, это был поезд, а может и нет. Они не обернулись.

Они шли в лес, и за их спиной закрывалась дверь, которую Павел сам попросил закрыть.

Глава 5. Бессменный

У завода были ворота — две железные створки с облупившимися звёздами, — но лес подходил к ним со всех сторон, а забор снова возникал впереди, сколько бы Павел с Лидой ни сворачивали. Тропа, оставленная на речном берегу, здесь кончилась. На доске красная и синяя фишки стояли перед новым прямоугольником, белая — за ним. Между ними появился зубчатый след, похожий на полотно пилы.

Павел шёл согнувшись. Ребро отзывалось на каждый шаг, обожжённая ладонь висела на перевязи. У Лиды после стоп-крана обе руки были замотаны тканью, сквозь которую сочилась сукровица, а от реки она принесла красноватые следы на шее.

Завод стоял на холме из шлака. Серые корпуса соединялись стеклянными переходами, трубы уходили в тучи, и оранжевый дым тянулся из них плотными искрящимися нитями. Под землёй гремела дробилка; от каждого удара дрожали камешки. Стены то подавались на ширину пальца, то возвращались, словно гигант пытался отдышаться. За окнами горели печи. Пахло мазутом, горячей костью, пригоревшим сахаром и больничной карболкой.

Перед проходной митинговали рабочие. Они стояли вперемешку: в пропитанных машинным маслом ватниках, суконных пиджаках с нагрудными значками, женских платках и фартуках, на которых кровь давно сделалась коричневой. У одного сквозь рукав просвечивали кости, у другого под каской росли грибы. Мужчина без нижней челюсти держал плакат «ВОСЕМЬ ЧАСОВ ДОСТАТОЧНО», упирая древко себе в грудь. Женщина с прибинтованной к локтю кистью подняла другой: «ВЫХОДНЫЕ — НЕ ПРИВИЛЕГИЯ». На картонке позади было написано неровным детским почерком: «НЕ ЗАБИРАЙТЕ У ПАПЫ НОГИ ПОСЛЕ СМЕНЫ».

— Смену закрыть! — кричали у ворот.

— Живым и мёртвым — отдых по норме! — отвечали с лестницы проходной.

— Нормировщика на перерасчёт!

— На перерасчёт! — вторили голоса; один рабочий выкрикивал слова из дыры на месте гортани, и они выходили хриплым паром.

Горнист поднёс к губам медную трубу, но вместо звука из раструба высыпались маленькие скрученные бумажки. Он сердито встряхнул инструмент и снова начал дуть. Над толпой скрипели транспаранты. Завод отвечал на выкрики собственной тяжёлой дрожью: на втором этаже распахивались и закрывались форточки, похожие на сонные веки, по фасаду проходила волна, и с подоконников сыпался известковый песок. Рабочие поглядывали на стены с сочувствием, как смотрят на больного, который всё слышит, но пока не может пошевелить рукой.

Павел впервые увидел над воротами не обычную заводскую вывеску, а слова, выдавленные прямо в штукатурке: «НЕПРЕРЫВНЫЙ ЦИКЛ». В просветах между буквами пульсировало что-то красное. Вместо заводского гудка по территории протянулся кашель, длинный и низкий, от которого у Павла отозвалось сломанное ребро. Казалось, и мертвецы здесь уставали, и само здание устало не меньше их.

Во главе стояла знакомая женщина в белой сорочке, поверх которой был надет толстый синий жилет с красной повязкой. Без тыквы её руки выглядели особенно длинными. Полуночница зачитывала бумагу с деревянного планшета, не поднимая воспалённых глаз:

— На основании коллективного обращения лиц, задействованных в непрерывном посмертном производственном цикле, заявляется требование об установлении регламентированных интервалов отдыха и прекращении внепланового изъятия конечностей у штатных сотрудников.

— Мать, а где ваша маленькая? — не удержался Павел.

Женщина сложила бумагу строго пополам.

— Касательно несовершеннолетнего лица, находящегося на моём попечении, сообщаю: оно определено в ведомственное дошкольное учреждение, где обеспечен дневной сон согласно утверждённому распорядку. Семейные обязанности не отменяют права представителя на участие в трудовом споре.

— Она уже в садик ходит? — удивилась Лида.

— Сведения о возрастной динамике воспитанника составляют персональные данные, распространению без согласия не подлежат.

Из толпы одобрительно зашумели. Кто-то поднял плакат «ДЕТЯМ — СОН, РОДИТЕЛЯМ — ВЫХОДНОЙ». Павел хотел улыбнуться, но при попытке выпрямиться резануло в боку. Женщина заметила перевязь и подалась к ним.

— По результатам визуального осмотра установлены признаки тяжёлых производственно не обусловленных повреждений. Рекомендовано обращение в цеховой здравпункт. Однако до урегулирования коллективного спора доступ посторонних лиц на территорию предприятия осложнён.

— Нам нужно насквозь, — сказала Лида. — Там сестра. Мы знаем, что она впереди.

Полуночница посмотрела на доску. В её глазах на мгновение появилось что-то похожее на прежнюю усталую заботу.

— В соответствии с порядком следования посетителей необходима регистрация у дежурного поста. При обнаружении факторов риска прошу руководствоваться указаниями представителя работников.

Она указала за спины героев. В будке проходной загудел прибор — старый шкаф с мутным стеклом, двумя лампочками и прорезью для пропуска. Возле него дремал вахтёр в стёганом жилете.

Прежде чем они дошли до порога, завод насторожился. Из-под бетона выдвинулась чёрная решётка, нащупала Павлову тень и отпрянула. Вентиляция на стене раскрылась и втянула воздух с такой силой, что у Лиды зашевелились волосы. Здание словно почуяло незнакомый запах; форточки над проходной захлопнулись, а на железных воротах вздулись длинные полосы ржавчины. Павел почувствовал, как где-то внутри фабрики разом переменили ход множество тяжёлых механизмов. Они повернулись к нему.

— Вы чего там медлите? — спросил вахтёр, не открывая глаз. — На квадрат вставайте. У нас все по пропускам ходят, даже пришлые.

Когда Павел ступил на нарисованный перед дверью квадрат, шкаф ожил. Красная лампа запульсировала так сильно, что дрогнули оконные рамы.

Из прорези вылезла бумажная лента: «ТКАНЬ ПЕРВИЧНАЯ. КРОВООБРАЩЕНИЕ ДЕЙСТВУЕТ. РЕГЕНЕРАЦИЯ САМОСТОЯТЕЛЬНАЯ». Следом прибор ударил в колокол.

— Ого, — сказал вахтёр, впервые открыв глаза. — Это ж настоящие.

Вахтёр потянулся к чёрному телефону. Лида отступила, но над ней загорелась вторая красная лампа. Из заводских дверей вышел человек в тёмном кителе, с почти приятным лицом. Под подбородком у него мерно постукивало, будто работал маленький молот. Он прочёл обе ленты и просиял.

— Коллеги! — крикнул он. — Два самовозобновляемых источника! Да вы понимаете, что нам привалило? Кровь свежая, печень работающая. С одного можно брать регулярно, с другой — тоже. А что им делать с двумя почками? И вообще, в человеке столько лишнего, если вдуматься.

Он постучал указкой о дверцу шкафа. Внутри завода разом ответили десятки замков.

— В приёмный цех. Сохранность голов обязательна: материал должен подтверждать согласие на обработку.

— Не подтверждаем, — сказала Лида.

— Это пока вы с условиями не ознакомились.

Полуночница шагнула между ними.

— Настоящим заявляется возражение против отнесения граждан, не состоящих в штате, к бесхозному сырью. До завершения проверки предписывается приостановить изъятие.

Указка начальника застряла на полпути к вахтёру. Замки на мгновение умолкли. Потом он вскинул голову:

— Отказываю в удовлетворении ходатайства. Основание: отсутствие печати предприятия. Охрана, забрать!

Из проходной выползла низкая тележка с деревянными захватами и волочащейся цепью. Её колёса были обтянуты чем-то розовым, живым; по ободу пробегали складки, как по мышце при напряжении. Захваты щёлкали, примериваясь к ширине человеческого туловища.

Павел едва мог бежать. Лида обхватила его за пояс. Они бросились к соседнему входу, но решётчатая дверь сама ударила по косяку. Над ними опустился тяжёлый жестяной козырёк, едва не задев Лиду по голове. Завод перекрывал выходы с той же поспешностью, с какой организм старается вытолкнуть занозу. Слева из стены вышла широкая труба, правее скользнула решётка; оставался только один коридор, ведущий в глубину предприятия.

— Он нас загоняет! — выдохнула Лида.

Павел попытался повернуть назад. Тележка уже развернулась поперёк прохода. Её захват сжал пустоту в двух пальцах от его куртки. Лида потянула брата за собой, но на узком пороге нога Павла подвернулась, он ударился коленом и чуть не рухнул всем весом на больной бок. Под рёбрами вспыхнуло так, что во рту появилось слюны больше, чем он мог проглотить.

Они нырнули в раскрытую створку с надписью «КОСТЕОТБОР». Дверь захлопнулась за их спинами, отрезая тележку. Секунду Павел решил, что им повезло. Потом услышал, как внутри двери медленно переставляют запоры: её заперли снаружи и изнутри. Под полом что-то коротко вздохнуло. Их поймали не охранники — их принял сам цех.

Здесь сортировали кости. На лентах ползли бедренные, тазовые, тонкие кистевые; возле рабочих стояли ящики «НЕСУЩИЕ», «МЕЛКИЕ», «ДЛЯ МУЗЫКИ», «СЕМЕЙНЫЕ — НЕ РАЗУКОМПЛЕКТОВЫВАТЬ». Две женщины в косынках у поддона с черепами вынимали из глазниц уцелевшие глаза. Иногда глаз поворачивался вслед за щипчиками.

— А Глашка-то с Петькой снова сошлась, — сказала одна, поправляя очки на носу. — Представляешь? С этим кобелём.

— Да что ты! — отозвалась другая, проверяя глаз на свет. — Он же ей ещё весной говорил, что окончательно помер для отношений.

— Мужики, — вздохнула первая. — Хоть живые, хоть помершие, всё одно.

Павел с Лидой скрылись за ящиком. От костей пахло известью. На подвесном конвейере шли крюки с именными бирками. Павел увидел пустую бирку, и к горлу подступила кислая слюна.

— Простите, — сказала одна из работниц, заметив Лиду. — Вы не на пересортировку? Тогда дальше, через жировой. Только не поскользнитесь, там опять пол моют кое-как.

Из коридора донёсся стук указки. Подвесы повернулись, крюки двинулись к живым телам. Лида толкнула Павла за ящики. Один крюк сорвал нитку с его повязки; металл начал краснеть, прежде чем коснулся кожи. Они проскочили в боковую дверь: Лида налегла на створку плечом, и та поддалась с противным деревянным скрежетом.

В жировом цехе огромные котлы кипели бурой кровью. Густая пена раскрывалась пузырями и с треском оседала. По трубам уходил жир, на верхней площадке мельница молола белое сырьё; костная мука оседала на перилах. Пахло сладким салом, железом и варёным луком, и голодный живот Павла сжался наперекор отвращению.

Навстречу им прошёл рабочий без половины лица, неся две пустые кастрюли.

— В третьем опять недовар, — пожаловался он никому в особенности. — Нормировщик двести часов подряд велел держать. Вот и выходит одно пойло.

Из-за котла донёсся ответ:

— Скажи спасибо, что выдача есть. В прошлый месяц и пойла не было.

Рабочий с кастрюлями поставил их возле крана, и одна вдруг задвигалась: изнутри по дну застучали чьи-то пальцы. Он тяжело вздохнул, накрыл её крышкой и придавил локтем, словно это была самая обычная неприятность рабочего дня.

Павел хотел спросить, что здесь происходит с людьми. Вместо вопроса из горла вышел короткий кашель. В этот момент пол под ними дрогнул. Снизу поднялись две широкие ленты, покрытые ржавыми зубцами: они сходились к приёмной воронке, куда уже затягивало чужой комбинезон. На стене загорелось: «ПРИЁМ ПЕРВИЧНОГО». Завод снова нашёл их.

Лида толкнула Павла за ближайший котёл. Из верхней трубы вдруг вырвался пар и ударил в ту сторону, где они прятались. Лида упала, защитив лицо локтями. Павел потащил её за ворот, чувствуя, как сломанное ребро мешает сделать даже полшага. За котлом оставалось место для одного человека. Они втиснулись туда вдвоём, прижавшись к раскалённой кирпичной кладке. Воздух был таким горячим, что Павел боялся вдохнуть; разваренная кровь плескалась где-то в нескольких сантиметрах от головы.

Над котлом прошёл крюк. Затем второй. Лида увидела между трубами тень охранника, а рядом с ней длинный чёрный шланг с раскрывающимся концом. Шланг обнюхивал пол, втягивая воздух и оставляя мокрые круги.

— Я уже не могу, — тихо сказал Павел. Он и вправду не мог. Ноги дрожали так сильно, что он боялся выдать их стуком подошв.

Лида прижала его к себе, оберегая от трубы. У неё снова потекла сукровица из ладони. Павел вдруг почувствовал, что сердце завода бьётся под кирпичом чаще его собственного. Оно гнало их с какой-то испуганной яростью.

По галерее сверху прогрохотали колёса тележки. Начальник стоял за её деревянным щитом, держал у лица раструб и выкрикивал распоряжения:

— Сохранить оба экземпляра целыми до центрального поста! При повреждении сырья удержание стоимости из заработной платы ответственных лиц!

За котлом было жарко, а под ногами холодно. Между трубами виднелся старый технический проход — узкий настил над стоком, забитый изнутри пеплом и костной мукой. Лида сорвала со стены деревянную лопатку и расчистила щель. Из кладки тотчас вышли короткие штыри, как будто стена хотела зашить проход обратно.

— Видишь? — прошептала Лида. — Если подлезть, они сверху нас не достанут.

Павел кивнул. Он не верил, что им здесь кто-нибудь помогает. Завод вздыхал под ними всё тяжелее. Каждый вздох отзывался в сломанном боку, и оба ритма на какое-то время совпали. Штыри сомкнулись у Павла за пяткой, оцарапав сапог.

Они перебрались на настил. Позади хлынул пар, и охрана заплутала в облаке горячей влаги. Лида помогла Павлу подняться на площадку над шнековым прессом. В жерло шли серые ленты сырья, из пресса выходили ровные тёплые полоски, похожие на плоть без кожи.

Переход вывел их в сборочный цех. Здесь работали тише, чем у котлов. Вдоль стен стояли тела без лиц, подвешенные на деревянных рамах. Одним пришивали пальцы, другим подбирали суставы, третьим укрепляли рёбра, чтобы грудь держала воздух. По конвейеру ехали пустые грудные клетки; из каждой высовывалась бумажная карточка с местом назначения: «ДОМ № 6», «ДОРОЖНЫЙ СТОРОЖ», «ПОСЛЕ ПОЖАРА». Возле крайней рамы женщина в очках прилаживала к чужой ладони мизинец и спорила с напарником о цене новых сапог.

— Так за что же деньги отдавать? — возмущалась она. — Кожа скверная, каблук отвалится к пятнице.

— Вот именно. Работать надо на совесть.

Ближе к дальней стене из стальных форм выходили пустоглазые тыквы с заводными ножками. Рабочий в засаленном халате проверял их фонари, осторожно вставляя вместо фитилей тлеющие нити. Готовые тыквы переступали по ленте, сами поворачивая к выходу. На одном подносе лежали неисправные головы; из прорезей в них доносилось приглушённое хихиканье. Павел вспомнил фонари на станции, но не остановился.

Вдруг все тела на рамах повернули головы в его сторону. За ними раскрылись пустые грудные клетки. Воздух втянуло из цеха одним огромным вдохом. В проходе раздался скрип тележки: охрана настигала.

— Не оборачивайся, — сказала Лида, сама оглядываясь.

Они побежали вдоль конвейера. У Павла под левым боком что-то больно щёлкало на каждом шаге; вскоре он уже не бежал, а старался не упасть, потому что Лида тянула его за рукав. Над ними по цепям качались недошитые тела. Одно опустилось прямо перед Павлом и попыталось обнять его руками без кожи. Он уклонился, врезался в стойку. На уровне лица пролетел деревянный захват с надписью «ОСОБО ЦЕННОЕ». Лида ухватилась за висящий мешок с тряпичными обрезками и рванула вниз. Мешок лопнул, обдав захват полосками серого полотна; тот запутался и дёрнулся назад, сбивая с рам два манекена.

Павел едва стоял. Он сел прямо на движущуюся ленту, и Лида успела схватить его за ворот прежде, чем лента повезла его к прессу. На конце конвейера, куда уходили восстановленные тела, открывалась узкая дверь. Лида толкнула брата туда, сама пролезла следом. В последний миг железная кромка двери коснулась её обожжённой ладони. Она вскрикнула, но не отпустила Павла. За спиной захлопнулась решётка; снаружи дважды ударили тяжёлые захваты.

За прессом лежала котельная последнего тепла. Два ряда труб соединялись с маленькими комнатками. В каждой кто-то спал и одновременно работал: старуха накручивала на палец невидимую нить, мужчина без конца застёгивал пуговицу, мальчик делал шаг на месте. Незавершённые движения передавались валу под полом; оттуда тепло уходило к чему-то вроде теплового насоса. На дверях висело: «СМЕНА НЕ ПРЕКРАЩАЕТСЯ».

— Им ведь не дают даже спать, — сказала Лида.

— Они спят, — прошептал Павел. — Только отдохнуть не могут.

У крайней койки старик снова и снова тянулся к стакану воды, но пальцы останавливались в двух сантиметрах. На трубе возле изголовья шевелилась стрелка счётчика. Каждый раз, когда старик начинал движение, по трубе уходил толчок тепла. Как только пальцы останавливались, всё повторялось с начала. Он был прикован не к кровати, а к одному незавершённому жесту.

Павел присел возле него. Из стены тотчас выдвинулся шершавый деревянный щуп и упёрся ему в грудь, толкая прочь. Второй обхватил Лиду за локоть. Завод всё ещё видел в них посторонних, которых надо удалить.

— Он же просто пить хочет, — сказала Лида.

Павел здоровой рукой обхватил стариково запястье и довёл его до стакана. Старик сделал глоток, выпустил долгий удовлетворённый вздох и заснул. Стрелка упала на ноль. Щуп у Павловой груди замер, потом медленно отступил, не оставив царапины. На соседней койке женщина, посмотрев на старика, впервые за множество смен закончила завязывать узелок и расправила затёкшие пальцы.

Трубы задрожали, с потолка посыпалась сажа. Из-под пола донёсся ещё один звук — не скрежет, не сигнал тревоги, а будто очень большое существо робко пробовало дышать медленнее. Павел посмотрел на стену. Между кирпичами выступила прозрачная капля.

Сразу же завыл сигнал. Главный нормировщик появился на балконе; под подбородком молоточек стучал часто, с раздражённым сбоем.

— Самовольное прекращение цикла! Вы выводите из строя энергосистему! Без непрерывной выработки ваш поезд станет, дома остынут, дороги распадутся! Кем вы себя возомнили?

Начальник ударил по кнопке. Железные створки сомкнулись, по трубам прошёл белёсый свет, оживляющий железо. Павел отшатнулся от поручня; Лида увела его к лестнице. Та сначала поднялась, отрезая путь, затем остановилась с рывком и медленно опустила ступени к их ногам. Приказ тянул её в одну сторону, а что-то внутри завода — в другую. Деревянные ступени трещали от напряжения.

— Видишь? — сказала Лида. — Он больше не хочет нас отдавать.

С балкона нормировщик ударил указкой ещё раз. Решётки по бокам лестницы начали сближаться. Павел видел, как трещит древесина ступеней: завод сопротивлялся не бесплатно, ему было больно. Он положил здоровую ладонь на тёплый поручень.

— Мы не за тобой пришли, — сказал он, не зная, кому говорит. — Нам нужно пройти. И им отдохнуть нужно. Ты слышишь?

Под ладонью прошла глубокая дрожь, похожая на вздох человека, который слишком долго сдерживал плач. Поручень потянулся в сторону; там, где секунду назад была гладкая стена, обозначился проход между двумя паровыми трубами.

— Слышит, — сказала Лида.

Они двинулись по открытому проходу. Над головами качнулись медные клапаны, выпуская пар перед носом охраны. На секунду завод отвёл погоню от их спин. Потом снова раздалась указка, и клапаны захлопнулись с таким стоном, что Павлу стало стыдно за собственную благодарность: помогая им, завод ломал самого себя.

— Значит, надо ему помочь раньше, чем они его заставят.

Наверху, за решёткой, слышались голоса демонстрантов. Полуночница проникла внутрь с толпой рабочих; она читала приказ, а его слова ложились на воздух плотными полосами, как свеженаклеенные объявления.

— В связи с эксплуатацией механизмов без допустимых интервалов восстановления и угрозой целостности производственного организма постановляется провести внеочередную остановку технологического цикла с предварительным сбросом избыточного давления.

Трубы вздрогнули. Красный сигнал над лестницей погас, но в глубине котельной загремела железная заслонка. Начальник расхохотался.

— Без заводской печати не действует! И что вы остановите, умники? У него же собственное давление разорвёт корпус!

У центральной печи стрелка манометра ползла к красной черте. По кладке пошли трещины, сочась тёмной жидкостью. Завод пытался удержать давление и судорожно сжимался. Лида вспомнила Павла под плитами Октябрьской: признание само по себе никого не спасло бы.

Полуночница прочитала ещё один пункт:

— В целях недопущения аварийного разрушения необходимо обеспечить доступ уполномоченных лиц к перепускному узлу и исключить принудительное управление запорной арматурой со стороны должностного лица, допустившего нарушения.

Дверь к пульту распахнулась. Внутри стояло деревянное колесо «ОБХОДНОЙ КАНАЛ», к нему вела площадка над движущимися валами. Навстречу уже шёл нормировщик.

— Не трогать! — закричал он. — Вы не понимаете производственного процесса!

Он ударил указкой по деревянному настилу. Тот выпрямился под ногами, швырнув Павла на колени. Сломанное ребро отозвалось ослепительной болью. Начальник схватил Лиду за ворот и потащил к воронке живого пресса. Сверху опустились захваты; она ударила его обожжёнными ладонями по лицу, вскрикнула и не смогла ударить второй раз.

Павел не мог подняться. Из щели настила торчал деревянный шип. Он выломал его здоровой рукой, ощутив, как завод вздрогнул от боли, и всадил в разъём приказного пульта под каблуком начальника.

Указка застыла. Захваты отпустили Лиду. Она упала возле колеса. К ней подоспели двое рабочих — один без пальцев, другой с лицом в швах. Втроём повернули тяжёлый обод. За стенами хлынула вода в старые обходные трубы. Манометр замер, стрелка поползла вниз. Завод выдохнул так долго, что стало слышно, как в соседнем цехе плачет проснувшийся человек.

Нормировщик отшатнулся. Его лицо сморщилось, под подбородком молоточек забился в беспорядке.

— Я вас всех увольняю! — завопил он. — Вы не имеете права!

Полуночница подняла документ двумя руками.

— По результатам внеплановой проверки установлено злоупотребление полномочиями и причинение вреда производственному организму. На основании коллективного решения предлагается признать полномочия должностного лица прекращёнными с момента регистрации акта.

— Нет печати! — выкрикнул начальник.

Вся фабрика сдвинула стену. Из-за неё вышел круглый вал, покрытый тёплой смолой, и опустился на бумагу. Осталась печать: зубчатая шестерня и пять линий, похожих на пальцы.

Полуночница прочитала последнюю строку:

— Акт вступил в силу.

Часы на всём заводе остановились. Изо рта нормировщика посыпались табельные карточки; они липли к воротнику, забивали рот. Он пятился к двери «АРХИВ». Дверь открылась сама, пахнув пылью старых папок, и закрылась за ним. На полу осталась чистая карточка без фамилии.

Никто не кричал от радости. Рабочие прислушивались. В комнатках последнего тепла больше не повторялись одинаковые движения. Кто-то вздохнул во сне без судороги. По конвейеру прошёл последний пустой крюк. Стало слышно, как в капельнике падает вода.

— И что теперь? — спросил рабочий со швами на лице.

Полуночница поправила повязку.

— В соответствии с принятым решением устанавливается режим восстановительного простоя с сохранением штатных рабочих мест и последующим утверждением графика посменной эксплуатации по согласованию с коллективом и производственным организмом.

— Значит, поспать можно? — спросил рабочий.

— Соответствующее право предоставляется в полном объёме.

Он сел прямо на пол и заснул прежде, чем успел улыбнуться.

***

Завод успокоился. Несколько минут Павел с Лидой просто сидели возле остывающей печи, слушая, как оседают трубы. Из тёмного сопла над ними вышел тонкий, совсем прохладный пар и коснулся их лиц. Потом сопло повернулось к старикову стакану в соседней комнате, и туда сама по себе полилась вода. Павел рассмеялся коротко, от облегчения, и тотчас схватился за бок. По стене прошёл мягкий отклик, будто завод тоже попробовал повторить этот звук.

Лида впервые не отступила от ожившей кладки. Положила на неё перебинтованные ладони. Тёплый кирпич слегка подался под пальцами, не больно, точно кто-то бережно взял её за руки. В глубине простучали три удара и ещё три — уже не приказ, не сигнал опасности; скорее, огромная машина запомнила их и теперь пробовала обратиться к ним по-своему.

Павел опирался на тёплое деревянное перило, когда две стены медленно разошлись, открыв коридор с белым кафелем. Над дверью горело: «РЕМОНТНАЯ». Полуночница проводила их внутрь.

— На основании решения трудового коллектива о предоставлении содействия лицам, участвовавшим в предотвращении аварийной ситуации, оформляется внеочередной допуск к восстановительным процедурам за счёт средств предприятия.

Внутри пахло бельём и кипячёной водой. Седая женщина в фартуке осмотрела Павла. Вместо ножей у неё были деревянные лопаточки и костяные иглы. Она положила ладони ему на бок и велела выдохнуть. Двигаясь со скоростью, едва уловимой глазом, мойра принялась за работу. Под кожей тихо хрустнуло: ребро стало на место. Павел вскрикнул, затем впервые за всё путешествие вдохнул полной грудью без боли.

С ладони осторожно сняли повязку. Под тонкой новой кожей выступили рисунки пальцев. Лидины ожоги закрыли без рубцов, с шеи убрали след речной петли. Она разжала руки свободно, не боясь задеть рану.

— Всё? — спросил Павел, садясь.

— Для мастерской — всё, — ответила женщина. — А то, что не телом потеряно, мы не чиним. Не по нашей части.

Он попробовал вспомнить Варю у реки, в тот летний день, за который отдал билет. Река по-прежнему была пуста. Павел не расстроился сильнее обычного: теперь он точно знал, чего ни один станок вернуть не может.

Из ремонтной их пригласили в столовую. Пахло горячим борщом и укропом. Рабочие ели медленно, будто боялись забыть, как это делается. За раздаточным окном девочка в красном платке с двумя белыми полосами, стоя на ящике, разливала суп половником. Она прикусила кончик языка, стараясь не пролить ни капли.

— Варя, передай хлеба на третий стол! — крикнули из кухни.

Девочка подала корзинку.

Лида остановилась посреди столовой. Её лицо стало таким, каким Павел не видел его даже перед провалом на Октябрьской. Она не успела ничего сказать, только произнесла имя шёпотом, будто боялась испортить его громкостью:

— Варюшка.

Девочка обернулась. Переднего зуба у неё не было. На подбородке оставалась знакомая ссадина. Она ни на день не стала старше той осени. Несколько мгновений она смотрела на взрослую женщину с недоумением, потом узнала черты. Корзинка упала, хлеб раскатился по плиткам.

— Лидка?

Она выбежала из-за раздачи и обняла Лиду за талию. Сестра опустилась на колени, прижала её так крепко, что Варя попросила не душить. Павел стоял рядом. Он помнил её голос, привычку заправлять платок за ухо. Только с ним самим что-то изменилось на переправе.

— Ты так выросла, — сказала Варя, разглядывая Лиду. — Я сначала думала, показалось. А это кто с тобой?

Она посмотрела на Павла совершенно спокойно, как на посетителя, пришедшего вместе с сестрой.

— Жених твой?

Лида закрыла глаза. Павел попробовал произнести «нет» и не смог. Не потому, что голос пропал. Просто слово, которое он хотел сказать вместо этого, больше не могло сделать их родными.

— Мы за тобой, — ответила Лида. — Мы долго шли.

— А я здесь на раздаче, — сообщила Варя с детской важностью. — У нас сначала только старшим давали суп разливать. А теперь мне доверяют. Я ни разу миску не разбила.

— Давно ты здесь? — спросила Лида, осторожно убирая с Вариного лба прилипшую прядь.

— Почти полтора года. Мне сперва сказали, что мелкая, половник не удержу. Я раньше хлеб носила, потом тарелки вытирала. А теперь вот сама борщ наливаю. Меня тётя Галя хвалит.

Лида опустила руку.

— Полтора года? Варя, но мы же совсем недавно тебя в поезде видели. Ты в зеркале стояла, разговаривала с нами. На Октябрьской.

— Я? — Варя изумлённо посмотрела на неё. — Да я на поезде давно не была. Когда сюда приехала, тогда и была. Мне после этого даже к станции ходить не разрешают, говорят, место у меня здесь.

— Но это было совсем недавно, — повторила Лида. — Мы только вчера... — Она осеклась, не уверенная, какой здесь мог быть вчерашний день.

Варя пожала плечами. Для неё разговор уже наскучил.

— У нас за полтора года столько всего было. Печь дважды ломалась. Повариха менялась. А детский сад только в этом году новый открыли, там теперь даже ясельная группа есть. Тётя Галя говорит, раньше не было.

Павел вспомнил Полуночницу без тыквы, её слова про дошкольное учреждение, и посмотрел на Лиду. Сестра тоже вспомнила. Но ни он, ни она не сумели сложить эти сведения во что-нибудь понятное. В их памяти ещё стоял поезд, по которому они ходили совсем недавно; девочка перед ними уже успела привыкнуть к целой жизни на заводе.

Она взяла Павла за здоровую теперь руку, совсем не смущаясь чужого человека, и повела к столу.

— Садитесь. Сегодня борщ хороший. Нас отпустили раньше, сказали — выходной. Я и не знала, что такое бывает.

Снаружи завод остывал. В трубах оседал пар, конвейеры переставали дрожать, а в глубине ровно и спокойно билось тяжёлое сердце. Павел ел горячий борщ и слушал, как Варя рассказывает Лиде о работе. Девочка говорила, смеялась, забывала вытереть ложку.

Когда девочка отвернулась за хлебом, Лида под столом нашла его руку. Павел крепко сжал её пальцы. Впервые за долгое время ему не нужно было терпеть боль, чтобы не отпустить, он еле держался, чтобы не расплакаться, а Лида улыбалась и не стеснялась.

Глава 6. Пир

У заводских ворот им выдали дорожный паёк и попросили расписаться за хорошее настроение.

— А если оно у нас испортится? — спросила Лида.

Вахтёр подумал, покрутил карандаш и зачеркнул соответствующую графу.

— Тогда без подписи. За настроение мы ещё отвечать не научились.

Завод провожал их негромким гудением. У ворот надпись «НЕПРЕРЫВНЫЙ ЦИКЛ» потускнела; в стене проступили новые буквы, пока ещё неразборчивые. Из трубы вырвался клуб пара и распался над их головами на три отдельные белые пряди.

— Он прощается, — сказала она.

— Похоже, — ответил Павел.

На выход Варе выдали хлеб в холщовом мешке, три яблока и увольнительную, которую она аккуратно сложила вчетверо. Тётя Галя из столовой велела беречь платок и возвращаться, если дорога не приведёт домой. Варя пообещала, ничуть не сомневаясь.

За заводом начинался кедровник; над ветвями белели снежные вершины, хотя солнца нигде не было.

— А до завода что было? Помнишь, как ты сюда попала?

Варя перестала размахивать руками.

— На станции ждала. Там дождь шёл, ещё скамейка мокрая была. Я всё думала, что Лида вернётся и заберёт меня, а потом поезд приехал. В вагоне лампы жёлтые. Больше не очень помню. А чего?

— Ты на станции одна была?

— Ну да. Лида домой пошла. Я сама виновата, что не послушалась. — Варя понизила голос: — Только я тогда не знала, что поезд такой странный будет. Он даже не свистнул.

Лида шагнула быстрее, чтобы девочка не заметила её лица. Павел продолжил, стараясь говорить ровно:

— А дома вы с кем жили? С Лидой и с кем ещё?

— С мамой, с папой. Ну и мы с Лидкой.

— А детей в семье сколько было?

Варя повернулась к нему с таким изумлением, будто он попросил сосчитать её пальцы.

— Двое! Я и Лида. Ты что, до сих пор не узнал? — Она весело фыркнула. — Вот почему непонятно, когда у вас свадьба. Жених, а семью не знает!

— Варя, перестань про свадьбу, — попросила Лида.

— Да ладно, я же шучу. — Девочка обняла сестру за талию. — У меня одна сестрёнка. Самая лучшая, хоть и вредная.

Павлу хотелось выяснить, куда исчез из её памяти мальчик у переезда, но девочка уже рассказывала про заводской детский сад. Он шёл рядом, не вмешиваясь.

За следующим поворотом горы открылись целиком.

Ближайшая гора лежала навзничь, положив каменную ладонь под затылок. На груди у неё росли кедры, по бороде стекал водопад. Другая спала на боку; от её вздоха снег осыпался в долину, где зазвенели ложки.

— Эй, дедушка, потише! У нас холодец застынет!

У подножия гор праздновали.

Под кедрами тянулись столы, с ветвей свисали гирлянды из орехов и колокольчиков. Духи предков, воины в старых шлемах, охотники в меховых шапках и старухи с серебряными подвесками танцевали, шумели, спорили, кому держать бубен. Между ними резво отплясывали пустые сапоги; одна тень плясала вприсядку, пока её хозяйка сидела за столом и обгладывала рыбью голову. Посреди круга плясал воин в сапоге, надетом задом наперёд.

— Снимай сапог! — кричали ему.

— Не сниму! Я его три зимы искал!

Под смех он подпрыгнул, стукнул пяткой о пятку и заплясал ещё быстрее. Девчонки в расшитых рубахах подхватывали подолы, старики отбивали ладонями ритм по столешницам. Ночь Самайна здесь, казалось, не собиралась кончаться, но впервые за всё путешествие она никого не пугала.

На опушке стоял привратник с деревянными тарелками. Он вручил Варе пряник в форме кедровой шишки.

— Это бесплатно? — немедленно спросила она.

— Нет, красавица. Надо назвать самое вкусное блюдо, какое ела.

— Борщ у тёти Гали!

— Записываем, — серьёзно сказал он и сделал вид, что занёс ответ в невидимую книгу. — В следующем году позовём тётю Галю главным поваром.

Возле костра было три свободных места. Но стоило Лиде потянуться к скамье, как та отползла и спряталась за стариком с бубном.

— А вы её попросите, — посоветовал старик.

— Уважаемая скамья, можно присесть? — чинно осведомилась Варя.

Скамья остановилась. На столе стояла миска, перевешивавшая край; ножка криво ушла в землю. Лида подложила камень, Павел передвинул миску. Стол выпрямился, скамья вернулась, а пирующие одобрительно застучали кружками.

— Сначала столу помогли! — сказал старик. — Вон те двое сорок девять лет назад сразу сели, до сих пор скамью ловят!

— Пятьдесят! — поправили из-за спины. — Не приуменьшай!

Им принесли уху, грибные пироги и ягодный взвар. В ухе отражались лица людей, которых за столом не было. Один из них улыбнулся Варе и помахал ложкой. Она отодвинула его отражение своей ложкой, чтобы достать рыбу, и оглядела полные миски, непривычная к щедрости без записи в ведомости.

Тут запели медные трубы. Длинный, раскатистый звук прошёл по долине; за столами поднялись, а на ближайшей горе приоткрылся сонный глаз величиной с озеро.

— Хозяин идёт! — зашептались пирующие.

От дальнего конца стола поднялся человек в тёмном кафтане. Сидя он казался просто высоким, но когда расправил плечи, за его спиной шевельнулись кедровые вершины. На рукавах светились редкие звёзды; с пояса свисал ковш из цельного берёзового корня. Лицо было у него самое обыкновенное.

Павлово.

Те же волосы, небольшая родинка у подбородка, та же привычка приподнимать левую бровь. Даже улыбка начиналась с одного уголка рта. Только двойник смеялся свободнее и держался так, словно вся эта огромная долина была его гостиной.

— Лида, — выговорил Павел.

— Вижу.

Варя посмотрела то на него, то на великана и просияла:

— Ой, Лидка, у тебя женихов двое стало!

Хозяин захохотал, за столами хлопали ладонями, а трубач попытался сыграть свадебный марш и получил за это несколько шишек.

— Не пугайте людей раньше времени! — крикнул Хозяин. — У нас сегодня пир, а не семейный совет.

— Откуда у тебя моё лицо?

— Понравилось, — просто ответил Хозяин.

— В смысле?

— У нас на Самайн карнавал. В лесу я хожу в коре, костях да рогах. Там резы понятнее слов. А нынче решил человеческое лицо примерить — твоё. От завода слышал, как ты старика напоил и целую махину отдохнуть заставил. Понравилось. Решил примерить.

— Тот, с рогами? — уточнила Лида.

Хозяин усмехнулся. На миг под его щекой проступила белая кость, над головой поднялись оленьи рога, а по вороту побежали муравьи. Он стряхнул их в костёр — там они сделались искрами.

— А кто же ещё? Я вам тропу к реке и показал. Но нынче пир: с рогами вальс станешь плясать — все свечи сшибёшь.

— Вот он, наш спаситель заводских! — прокричал старик с бубном.

Трубы грянули снова. Павлу накинули на плечи праздничный плащ, украсили ворот кедровой веточкой и потащили в плясовой круг.

— Да он ещё не ел! — возмутилась Лида.

— Потом поест! У нас с голодного веселее пляшут!

Павел повторял за усатым воином: пяткой, носком, поворот. Поскользнулся на хвое, едва не сел в корзину с яблоками — и удержался. Зрители взревели, словно он совершил подвиг. Он засмеялся, повторил шаг уже нарочно, а воин предложил состязание:

— Кто первый собьётся, тому три пирога без помощи рук! Победителю — четыре!

Воин споткнулся о собственный сапог. Павел успел его подхватить и заслужил противень горячих пирогов; пришлось раздать их тем, кто стоял рядом.

Зазвучал вальс. Откуда-то принесли скрипку; Хозяин повёл Лиду, Павлу досталась женщина в зелёном платье. Ноги неожиданно вспомнили движения. На повороте у неё на затылке открыло глаза второе лицо — старушечье, сердитое.

— Матушка вальсы не любит. Ей польку подавай, — шепнула женщина.

Вальсировали древние воины, охотники и даже две скамьи, сцепившись ножками. Лида смеялась так свободно, что Варя перестала танцевать и просто на неё смотрела. Павел тоже смотрел: за все дни пути он такого смеха от сестры не слышал.

Потом Павла окружили с похвалами: «Вот кто завод освободил!», «Вот кому с мёртвыми не страшно!» Ему обещали золотую чашу, отдельное место на помосте и балладу. Певец уже складывал песню о том, как Павел в одиночку одолел нормировщика.

Поначалу он отнекивался. Но приятно было стоять прямо, без больного ребра, слышать своё имя в песне, когда недавно его называли лишь сырьём. На вопрос певца, кто первым добрался до главного пульта, Павел ответил:

— Ну, без меня там бы точно не обошлось.

Сказал и сам удивился, как легко слова вышли наружу.

Грянули трубы. Павлу подали золотистую чашу и позвали на помост.

— Победитель поднимется один! — провозгласил распорядитель. — Там покажут короткий путь к рассвету. Остальные дождутся чествования!

Павел взошёл на две ступени, представляя, как вернётся с ответом и как изумится Лида. Музыка гремела всё громче. За столами кричали его имя, и на миг каждый смеющийся гость становился похож на него самого. Это должно было испугать, но похвала была так приятна, что Павел не хотел отводить глаз. Лиду и Варю он уже не видел.

— Паша! — окликнула Варя.

Он обернулся. Она стояла возле скамьи и держала в руках его забытый хлебный мешок.

— Ты куда? Мы же вместе за ответами пришли. Я уже устала тебя ждать.

На помосте ждал другой он — огромный и довольный собой. Внизу стояли две сестры. Павел вспомнил переезд и собственную радость от того, что маленькая Варя зовёт его и просит вернуться. Он сошёл с лестницы. Певец оборвал балладу на словах «единственный освободитель», распорядитель сердито сложил золотую чашу пополам, словно бумажную.

— Не хочешь славы? — спросил тот.

— Хочу, — признался Павел. — Очень. Только завод освобождали Лида, работники, женщина с бумагами. И сам завод. А я сейчас чуть не ушёл один на праздник, куда мы пришли втроём.

Повисла пауза. Затем кто-то за столами прыснул, другой засмеялся, а старый воин крикнул:

— Ну и правильно! Всё равно баллада плохая. Там «нормировщик» ни с чем не рифмуется!

Музыканты снова заиграли. Плащ с Павловых плеч немедленно забрал мальчишка, объявивший себя новым героем. Лида сунула Павлу кружку взвара.

— Ты ведь почти поверил, — сказала она.

— Поверил.

— Хорошо хоть вернулся.

— Жених-то у тебя смешной, — заметила Варя. — Сначала женился бы, потом героем становился!

Лида прыснула взваром, и они втроём вытирали стол. Скамья терпеливо ждала.

Хозяин поднял ковш. Пирующие понемногу стихли.

— Вот теперь можно и за дело. Кто выдержал пляску, тот ещё не всё выдержал. На пиру легко забыть, зачем пришёл. А вы вспомнили. Теперь попробуем, не забудете ли за едой и за хитрыми словами.

На стол поставили два блюда: безупречно красные яблоки и мелкие, с трещинками. Рядом — три кружки.

— Красное яблоко покажет день, о котором тоскуешь, — объявил Хозяин. — Только он никогда не происходил. Кривое даст обыкновенный вкус. Отказаться от еды нельзя.

Красное яблоко пахло речной водой и нагретыми солнцем досками. Павла потянуло к чему-то счастливому, чего он никак не мог вспомнить. После билета осталась пустота; яблоко обещало подставить в неё красивую, но чужую картинку. Он выбрал пятнистое; Лида тоже. Варя долго нюхала красное.

— А в ненастоящем дне я могу съесть настоящий пирог? — спросила она.

— Пирог там будет на вид самый настоящий.

— А потом пропадёт?

— Пропадёт.

— Ну нет, — сказала Варя и отложила яблоко. — Я лучше настоящий съем. Который потом в животе останется.

Хозяин хохотнул, Варя откусила своё кривое яблоко. Все трое съели угощение и выпили горячего ягодного взвара, пахнувшего клюквой и кедровым мёдом. Варе по её просьбе долили ещё полкружки. Пирующие одобрительно зашумели.

— А почему нельзя было не пить? — спросила Лида.

— Потому что иначе какой же пир? — ответил Хозяин. — Второй раз с голоду помирать обидно.

— Теперь загадки. Что можно отдать каждому, не потеряв самому?

— Улыбку! — выпалила Варя.

— И радость, — кивнул Хозяин. — Поделишься — станет больше.

— А что тяжелее нести вдвоём, чем одному?

— Вину, когда каждый перекладывает её на другого, — ответил Павел.

— Именно. Если каждый берёт своё, легче обоим.

Старый воин поднял руку:

— А моя загадка! У кого семь шуб, а сам голый?

— У тебя, дедушка, — немедленно ответила Варя. — Ты их все в карты проиграл!

Воин возмущённо затряс усами, но из-за пояса у него действительно торчали карты. Под дружный смех к столу внесли чёрный кедровый ларец с семью застёжками. На крышке вырезали поезд и дом, над ними: «КОГО НАЗОВЁШЬ ПЕРВЫМ — С ТЕМ И ВЫЙДЕШЬ».

— В этом ларце гнездо, — сказал Хозяин. — В гнезде расписное яйцо. В яйце кедровый орех. В орехе берёзовая игла с ушком. Она вам нужна, чтобы закончить игру. Но каждая застёжка слышит своё слово, а последнее откроется только тогда, когда вы назовёте того, кого готовы взять с собой.

На застёжках стояли слова: «Я», «ТЫ», «ОН», «ОНА», «МЫ», «ОНИ», «ВМЕСТЕ».

Варя дёрнула «ВМЕСТЕ», и застёжка ущипнула её за ноготь.

— Жадина! — сказала она.

— Начинать надо с другого, — предложила Лида.

Павел повернулся к Варе: «Ты». Открылась первая застёжка. Варя показала на сестру: «Она». Отщёлкнулась вторая. Лида взглянула на Павла: «Он».

Поддалась третья. Павел осторожно взялся за «МЫ», но дерево не шелохнулось. Рядом стояла Варя, совершенно уверенная, что держится за руку жениха своей сестры. Он не мог заставить её вспомнить и не стал объяснять, кто он был для неё когда-то.

— А если мы возьмём его? — спросила Варя Лиду. — Он же хороший. Мы ведь его уже давно с собой водим.

— Возьмём, — ответила Лида.

Варя положила ладонь поверх их рук. «МЫ» открылась. На «ОНИ» она показала на пирующих, на «Я» — на себя, а «ВМЕСТЕ» Лида открыла последней. Теперь все семь застёжек лежали на крышке.

В ларце лежало гнездо из сухой травы, в гнезде — синее расписное яйцо с вагоном на боку. В яйце оказался кедровый орех, в орехе — берёзовая игла с маленьким ушком. Павел расколол орех деревянными щипцами, которые подал старик.

— Такая маленькая! — удивилась Варя. — И всю игру остановит?

— Если дойдёте куда надо. Не теряйте.

Лида завернула иглу в чистый уголок Вариной увольнительной. За столами торжественно зазвучали трубы, но теперь Павел уже не вслушивался, чьё имя кричат громче.

Хозяин взял берёзовую доску. На мгновение его лицо стало совсем таким, как у Павла, когда тот серьёзно над чем-то задумывался.

— Пора сказать, ради чего вы прошли все клетки. Дорога отсюда ведёт к той станции, где началась ваша беда. Не садитесь в поезд и не бросайте кубик. На обороте доски, под словами «НЕ ОСТАВЛЯТЬ ОДНОГО», найдёте узкую щель. Вставьте туда иглу. Но сначала втроём переступите порог станционного здания, а потом поставьте фишки у нарисованного дома. Когда все окажутся там, зовите рассвет.

— И ночь кончится? — спросила Лида.

— Для того, кому пора домой, она должна кончиться. Я покажу вам дорогу, но не могу пройти её вместо вас.

— А ты с нами не пойдёшь? — спросила Варя.

— У меня гости, — сказал Хозяин. — И потом, кто будет следить, чтобы эта гора не храпела над столом?

Он стукнул ковшом по ближайшей скале. Из-под снежной шапки донеслось обиженное бормотание, и пирующие дружно зашикали на спящего великана. Варя расхохоталась так заразительно, что Лида тоже не удержалась.

Провожали их всей долиной: старухи совали в мешок пироги, охотники наперебой давали противоречивые советы, усатый воин требовал, чтобы Варя в следующий раз честно проиграла ему его шубы обратно. Музыканты снова заиграли вальс. Павлу кричали «Герой!», а он только кланялся, не задерживаясь за новой похвалой.

У самой тропы Хозяин взял его за плечо.

— Видишь, как приятно, когда тебя зовут главным? — спросил он негромко.

— Вижу.

— Не ругай себя за то, что приятно. Только слушай, кто зовёт тебя не главным, а по имени. Их голоса тише.

Лида и Варя у тропы спорили, сколько пирогов поместится в мешок. Праздник не отменил ни переезда, ни двенадцати лет после него. Но сегодня Павлу хотелось быть рядом с ними, а не выше их.

Они пошли между двух спящих гор. Позади ещё пели. Варя взяла Лиду за одну руку, Павла за другую и попыталась научить их плясовому шагу. Трое перепутали ноги и чуть не повалились в снег. Лида хохотала, Варя грозила начать урок сначала, а Павел не возражал.

На доске красная и белая фишки стояли у перевала рядом. Синяя оставалась отделена от них одной пустой клеткой, хотя Варя крепко держала Павла за руку. Он заметил это, закрыл игру и убрал в мешок. Девочка не отпустила его.

Впереди между скалами белела тонкая полоса. Пока нельзя было понять, рассвет это или снег на дальнем хребте. Павел смотрел на неё и улыбался, ещё слыша за спиной трубы, которым теперь ничего не требовалось от него взамен.

Глава 7. Исход

Сначала пропала музыка.

Ещё недавно за спиной гремели бубны, скрипка надрывалась, стараясь перекричать плясунов, а усатый воин требовал вернуть ему проигранные шубы. Теперь из долины доносились только отдельные голоса. Кто-то засмеялся, кто-то позвал соседа, глухо стукнула о стол опрокинутая кружка.

Потом стихло и это.

Варя остановилась посреди тропы.

— Всё? Разошлись?

Она оглянулась. Далеко внизу продолжал гореть огромный костёр. Красные искры взлетали над ним и гасли в тучах.

— Наверное, — сказала Лида.

— А я бы ещё осталась. Там пироги хорошие.

— У тебя полный мешок.

— Это на дорогу.

— Так мы и идём по дороге.

Варя подумала, заглянула в мешок и нехотя достала пирог. Разломила его на три части. Себе оставила самую маленькую, а Павлу протянула кусок с поджаренным краем.

— Ты же любишь с корочкой.

Он взял.

— Откуда знаешь?

— Ты у тёти Гали всегда корочку выбирал.

Павел хотел возразить, что в заводской столовой они ели вместе всего один раз. Но девочка уже откусила свой кусок и довольно зажмурилась. Спорить с ней не хотелось.

Они поднимались между двух каменных великанов. Один спал, повернув лицо к небу, положив огромную ладонь под щёку. На его пальцах росли кедры. Другой лежал ничком; из-под его плеча вытекал ручей и исчезал среди камней. Вода была чёрной, но снег вокруг неё не таял.

Над горами по-прежнему стояла ночь.

Павел всё чаще поглядывал на восток. Там, куда уходила тропа, между зубчатыми вершинами белела узкая полоса. Свет не становился ярче и не поднимался выше.

— Это уже утро? — спросила Варя.

— Скоро будет.

— А дома мама спит?

Павел запнулся.

Лида шла впереди, придерживая подол платья, чтобы не зацепиться за стланик. На вопрос она не обернулась.

— Варя...

— Ну чего?

— Мама...

Он не смог продолжить.

Девочка не заметила его заминки.

— Я ей пирог оставлю. Только ты не ешь, ладно? — Она заглянула ему в лицо. — Паша, ты чего такой серьёзный? На пиру весёлый был.

Он попытался улыбнуться.

— Устал.

— Ну так надо было на скамье посидеть, а не геройствовать.

Лида коротко рассмеялась. Варя была довольна произведённым впечатлением и прибавила шагу.

Павел смотрел ей вслед.

Он двенадцать лет представлял, какой могла бы стать сестра. Взрослой, с чужими привычками, с голосом, которого он не узнает. Иногда ему снилось, что она возвращается, но проходит мимо него на улице и не останавливается.

Теперь она шла впереди, маленькая, в красном платке с двумя белыми полосами. Не узнавала его и при этом делилась пирогом. Спрашивала, не устал ли он. Помнила, что он любит поджаренную корочку, хотя не могла вспомнить, кем он ей приходится.

На миг Павлу стало так хорошо, что он едва не забыл о дороге.

Он хотел сохранить это мгновение.

Варя, Лида, горная тропа, запах горячего хлеба.

Без следующего испытания. Без платы. Без новых правил.

Но за спиной раздался протяжный звук.

Он прошёл по камню, заставив снег осыпаться с уступов. Сначала Павел принял его за далёкий заводской гудок.

Затем звук повторился.

В нём было что-то от охотничьего рога и что-то от человеческого крика, который долго держали за закрытым ртом и наконец выпустили.

Лида остановилась.

— Слышали?

Варя перестала жевать.

На дальнем хребте пришли в движение тучи.

Они не плыли по небу. Их словно гнали впереди себя огромные невидимые животные. Между облаками вспыхивали редкие огни. Внезапно оттуда показалась лошадиная голова, за ней — длинная шея, грудь, вздымающаяся при каждом скачке.

Конь нёсся над землёй.

Сквозь него просвечивали звёзды.

Следом вышел второй, третий. В воздухе загремели копыта. Павел увидел всадников в старых плащах, с копьями, луками, длинными связками колокольчиков на поясах. У одного вместо забрала темнела глубокая полость; другой держал на руке птицу, голова которой была укрыта саваном.

Они летели широкой дугой, огибая горы.

Впереди остальных двигался всадник на белом костяном коне. Между рёбрами животного проходили полосы лунного света. Корона на голове всадника казалась сплетённой из сухих ветвей и тонких металлических обручей. На его груди висели ключи, а лицо оставалось в тени.

Конь поднял голову.

Из пустых глазниц посыпались искры.

— Под скалу! — крикнула Лида.

Они побежали.

Тропа шла вдоль обрыва. Павел подхватил Варю под мышки, перенёс через выступ и почти бросил Лиде. Та успела поймать девочку, прижать к себе и шагнуть в узкую расщелину.

Над ними пронёсся первый всадник.

Снег взлетел с горы целым пластом. За ним посыпались камни. Один ударился возле Павловой ноги и раскололся, обнаружив внутри маленькую раковину, ещё мокрую от солёной воды.

Всадники не смотрели вниз.

Они гнали перед собой тьму.

Там, где проходила их вереница, одна за другой гасли звёзды. Небо сворачивалось за ними длинными складками. Из этих складок иногда выпадали чёрные листья; ветер подхватывал их, и они превращались в птиц.

Последним шёл маленький всадник. Он сидел на таком низком коне, что ноги едва не касались облаков. Из-за плеча у него торчал деревянный рожок.

Варя высунулась из укрытия.

— А этот совсем маленький!

Всадник обернулся.

Павел успел заметить под капюшоном круглое детское лицо.

Потом рожок зазвучал.

На противоположном склоне открылись глаза спящего великана.

Вся гора поднялась на несколько вершков, тяжело опёрлась на каменные локти и опять улеглась. Под её огромным весом треснул уступ, по которому путники только что бежали.

Лида прижала Варю к себе.

Павел стоял, закрыв их обеих от летящего снега.

Над хребтом прошла последняя лошадь. Грохот удалялся, пока не стал походить на обычные колёса далёкого поезда.

Когда всё стихло, Варя спросила:

— Они что, ночь с собой забрали?

Павел выглянул из расщелины.

На востоке полоса света стала немного шире.

— Может быть.

— А куда?

— Не знаю.

— Тогда зачем забрали?

Он посмотрел на Лиду.

Та пожала плечами.

— Наверное, у всякой ночи есть место, куда ей нужно возвращаться.

Варя обдумала ответ.

— Удобно, — сказала она наконец. — А нам ещё долго?

— Нет, — ответил Павел. — Теперь уже недолго.

Он сказал это уверенно.

И сам себе поверил.

После гор начались телеграфные столбы.

Первый лежал поперёк дороги, заросший лишайником. На ржавой табличке ещё можно было различить номер. За ним стоял второй, слегка накренившийся. Между столбами тянулся провод, обвисший так низко, что Варя могла бы дотянуться до него рукой.

Она не стала.

Павел заметил это и вдруг подумал, как сильно девочка изменилась за несколько дней.

Раньше потянулась бы обязательно. Спросила бы, почему провод чёрный, что будет, если его дёрнуть, куда он ведёт. Теперь многое принимала как данность. На заводе она научилась осторожности. На пиру — смеяться над тем, что не понимаешь.

Он не знал, хорошо это или плохо.

Вскоре под ногами заскрипел гравий.

Между деревьями блеснули рельсы.

Варя увидела их первой.

— Станция!

Она побежала, размахивая мешком.

Павел хотел окликнуть её, попросить не торопиться, но что-то удержало слова.

Он смотрел, как девочка удаляется.

Красный платок мелькал между деревьями. Сначала хорошо видный, потом совсем маленький.

Точно так же он видел его двенадцать лет назад.

— Паша, — сказала Лида.

Он вздрогнул.

— Что?

— Пойдём. Мы же за ней.

Он кивнул.

Станция стояла на прежнем месте.

Небольшое деревянное здание с просевшей крышей, зелёная дверь, заколоченное окно кассы. У края платформы — длинная скамья. Доски потемнели, краска облезла, один металлический боковик ушёл в землю.

Варя сидела на ней, болтая ногами.

— Смотрите! — закричала она. — Даже надпись моя осталась!

На спинке скамьи белели выцарапанные буквы.

Павел подошёл.

«ВАРЯ».

Буква «Я» была перевёрнута, а у «Р» не хватало ножки.

Он вспомнил, как она пыталась выцарапать имя гвоздём. Гвоздь выскальзывал, Варя сердилась, а он дразнил её, что так никто не поймёт, как её зовут.

Потом она бросила гвоздь в траву и сказала, что всё равно напишет красиво.

Он обещал принести ей ножик.

Не принёс.

Сейчас Павел провёл пальцами по буквам.

В углублениях стояла вода.

— Я тут долго сидела, — сообщила Варя. — А дождь всё шёл и шёл.

Лида закрыла глаза.

— Помню.

— Ты же домой ушла.

— Да.

— А я думала, ты вернёшься.

Павел посмотрел на сестру.

Та не ответила.

Варя спрыгнула со скамьи.

— Потом поезд пришёл. И всё.

Она сказала это так просто, будто речь шла о поездке к бабушке.

Павел хотел спросить, что случилось дальше. Но уже спрашивал — в лесу после завода. Девочка не помнила ничего, кроме жёлтых ламп в вагоне и того, как оказалась потом на предприятии.

Он перевёл взгляд на пути.

Рельсы уходили за поворот. Вдалеке темнел старый мост.

Павел узнал его.

И тут же перестал понимать, как мост может стоять здесь, если они уже видели его разрушенным на Чёрной реке.

Впрочем, за эту ночь он привык к тому, что дороги иногда ведут не туда, куда должны.

Лида достала берёзовую доску.

На её поверхности появился новый участок пути. Красная, синяя и белая фишки стояли перед последним полем. Дальше был нарисован маленький дом с трубой. В одном окне отец вывел две жёлтые точки, в другом — одну красную.

Над домом белело солнце.

Варя нарисовала его сама много лет назад.

— Нам туда? — спросила она.

— Да, — ответил Павел.

Он говорил так, будто знал.

В действительности он боялся.

Не поезда. Не станции. Не того, что могло скрываться в заколоченном здании.

Он боялся, что сейчас всё закончится.

И придётся узнать, чем именно.

Они вошли в станционное здание.

Дверь оказалась тяжёлой. Петля скрипнула, и откуда-то сверху посыпалась сухая известь. Лида прошла первой. Следом Варя, придерживая мешок. Павел задержался на пороге, оглянулся на пустую платформу и переступил вслед за ними.

Внутри пахло старой бумагой, мокрой древесиной и угольной пылью.

Кассовое окошко закрывала мутная стеклянная заслонка. За ней лежала стопка жёлтых билетов. На всех было напечатано одно слово:

«ОБРАТНО».

Над дверью висели часы без стрелок.

В углу стояла перевёрнутая урна, а возле неё — детский ботинок с красной пуговицей.

Варя сразу обратила на него внимание.

— Не мой.

Сестра промолчала.

Павел подошёл к кассовому окошку.

В стекле отражались три фигуры. Лида поправляла Варе платок. Девочка что-то говорила, показывая на свои ботинки. Павел стоял немного в стороне.

На мгновение ему показалось, что в отражении он совсем один.

Он моргнул.

Нет. Сёстры были рядом.

— Давай, — сказала Лида. — Иглу.

Она развернула увольнительную Вари.

Бумага за дорогу намокла, на сгибах проступили тёмные полосы. Берёзовая игла лежала внутри, короткая, с маленьким ушком.

Павел взял её.

— Хозяин сказал — под надписью.

Он перевернул доску.

На обратной стороне темнели слова отца:

«НЕ ОСТАВЛЯТЬ ОДНОГО».

Под ними действительно обнаружилась узкая щель.

Раньше её здесь не было.

Павел вставил иглу.

Дерево коротко щёлкнуло.

На доске появилась дверь. Сначала проступили два вертикальных реза, потом притолока и порог. У двери возникла маленькая ручка.

Варя привстала на цыпочки.

— Ой! Смотри, настоящая!

— Нарисованная, — поправил Павел.

Девочка потрогала доску.

— А открывается?

— Сейчас посмотрим.

Он перевернул игру обратно.

Красная и белая фишки уже стояли возле нарисованного дома.

Синяя оставалась позади.

Павел придвинул её к остальным.

Она скользнула по клетке, упёрлась в красную, постояла мгновение.

Затем медленно вернулась назад.

Он попробовал ещё раз.

То же самое.

— Дай я, — попросила Варя.

Он передал ей доску.

Девочка осторожно взяла синюю фишку. Поставила между красной и белой.

— Вот. Так красиво.

Фишка осталась на месте.

Павел с облегчением выдохнул.

Но стоило Варе убрать руку, синяя снова отодвинулась.

Девочка нахмурилась.

— Она не хочет.

— Попробуй ещё.

Варя нажала сильнее.

На секунду синяя фишка вдавилась в дерево. Из-под неё показалась тонкая тёмная черта, словно доска дала трещину.

Павел перехватил Варину руку.

— Не надо.

— Но она же должна!

— Знаю.

— Мы ведь все пришли!

Лида смотрела на игру, не вмешиваясь.

Павел поднял глаза.

— Лида...

Она ждала.

И вдруг всё, что происходило с ними прежде, начало складываться в одну картину.

На заводе прибор признал живыми только двоих.

Начальник говорил о двух организмах, двух источниках крови, двух людях, которых можно заставить работать на чужие механизмы.

Варя свободно ходила по цехам.

Её знали работники, ей доверяли разливать борщ.

Она сказала, что служит там почти полтора года.

Они с Лидой видели её в поезде совсем недавно — или думали, что видели.

Варя утверждала, что на поезде не была уже очень давно.

Двенадцать лет после исчезновения.

Семь лет на вид.

Ни одного дня взросления.

Павел вспомнил женщин на Чёрной реке, стариков из котельной последнего тепла, людей на пиру. Все они жили своей жизнью — ели, работали, ссорились, смеялись. У каждого было прошлое. У некоторых — дети. Они могли стареть или оставаться прежними. И никто здесь не спрашивал, сколько лет прошло со дня их смерти.

Он вспомнил Полуночницу.

Когда-то она держала на руках тыкву, как младенца. На заводе её подопечный уже ходил в детский сад.

Там время шло иначе.

Но с Варей происходило что-то другое.

Она вовсе не менялась.

— Лида, — сказал Павел. — Мне кажется, Варя мертва.

Варя перестала теребить синюю фишку.

— Я?

Он не смог посмотреть на неё.

Лида медленно опустилась на скамью.

— Почему ты так думаешь?

Павел начал объяснять.

Про заводской прибор. Про девочкины слова. Про то, что никто ни разу не спросил, почему она осталась семилетней.

Чем больше он говорил, тем отчётливее понимал, что сам не хотел замечать этих вещей.

Он был готов принять любые правила, любую цену и любое чудо, лишь бы не произносить простого слова.

Варя.

Мертва.

Он не знал, правда ли это.

Не знал даже, что именно случилось с ней двенадцать лет назад.

Но впервые допустил такую возможность не как страшный сон, а как то, с чем придётся жить.

— Я же здесь, — сказала девочка.

Павел посмотрел на неё.

Варя стояла перед ним, держа игру. На подбородке оставалась знакомая ссадина. Переднего зуба не было. Она смотрела на взрослых с растущим недоумением.

— Смотрите, — сказала она и ударила носком сапога по полу. — Вот я.

Павел едва удержался, чтобы не обнять её.

— Вижу, маленькая.

— Тогда чего ты такое говоришь?

Он не ответил.

Лида подняла голову.

— Паша.

— Что?

— А сам-то ты жив?

Ему показалось, что он ослышался.

— Что?

— Ты всю дорогу пытался понять, кто они. Кто едет в поезде, кто стоит у реки, кто работает на заводе. А про себя хоть раз подумал?

— Лида, не начинай.

— Ты помнишь, когда в последний раз видел солнце?

— На пиру...

Он замолчал.

На пиру была луна.

В горах тоже.

До этого — Октябрьская, поезд, лес, Чёрная река.

— До игры, — уточнила она.

Павел хотел ответить.

Не смог.

Мать умерла.

Были похороны.

Была квартира.

Лида сидела за столом.

Он достал из ящика игру.

Но как сестра оказалась там?

Кто ей открыл дверь?

Они ведь давно не встречались.

Она могла позвонить. Могла приехать после похорон. Могла...

Павел пытался вспомнить её пальто, сумку, какой-нибудь разговор в прихожей.

Ничего.

В памяти оставалась только Лида, уже сидящая у стола.

Красная фишка в её руке.

Белая, которую она просила поставить рядом.

— Ты была со мной, — сказал он.

— Была.

— Мы вместе нашли игру.

— Вместе.

— Тогда почему я не помню, как ты пришла?

Лида медленно разжала руки.

— А ты помнишь, когда в последний раз видел меня настоящую?

За окном раздался далёкий свист поезда.

Павел смотрел на сестру.

Лицо её было знакомым. Небольшая складка у переносицы. Светлая прядь над ухом. Привычка сжимать губы, когда сердится.

Но он не знал, носит ли настоящая Лида теперь длинные волосы.

Не знал, где она работает.

Не знал даже, живёт ли одна.

Они перестали разговаривать задолго до смерти матери.

После исчезновения Вари каждый обвинял другого. Потом обвинения закончились, осталась усталость. Встречались всё реже. Лида звонила, Павел обещал перезвонить. Иногда действительно звонил — ночью, когда выпивал и становилось особенно одиноко.

Она не брала трубку.

Или брала, а он не знал, что сказать.

— Ты не могла прийти, — произнёс он.

Лида не возразила.

Варя переводила взгляд с одного на другого.

— Лидка, а чего вы ругаетесь?

— Мы не ругаемся, — ответила сестра.

Она посмотрела на берёзовую иглу.

— Достань.

— Зачем?

— Проверь.

Павел вынул иглу из щели.

— Что проверить?

— Себя.

Она протянула ему руку, ладонью вверх.

— Уколи палец.

— Зачем?

— Ты ведь хотел узнать правду.

Он смотрел на маленькое острие.

Потом поднёс к указательному пальцу.

Стоило нажать совсем немного.

Но в тот миг, когда берёза коснулась кожи, ему стало страшно.

Не так, как на поезде, когда железо обожгло ладонь. Не так, как на Октябрьской, когда под ним разошлись плиты.

Это был другой страх.

Он вдруг понял, что может получить ответ, после которого нельзя будет больше притворяться.

Павел отдёрнул руку.

— Нет.

Лида ждала.

— Я не буду.

— Почему?

— Потому что не хочу!

Он почти выкрикнул последние слова.

Варя вздрогнула.

Лида посмотрела на него долго, без удивления.

Потом протянула ладонь.

— Дай.

Он отдал иглу.

Сестра повернула её между пальцами.

— Помнишь, как я просила поставить белую фишку?

Павел кивнул.

— Ты тогда сказал: «Нас двое».

— Помню.

— А я всё равно попросила.

Она улыбнулась, но глаза оставались печальными.

— Мне тоже хотелось, чтобы мы опять были втроём.

Павел сделал шаг к ней.

— Лида...

— Ничего. Ты ведь хотел узнать.

Она прижала иглу к своему большому пальцу.

Павел успел увидеть, как острие касается кожи.

Лида исчезла.

Никакого света.

Никакого дыма.

Она просто перестала стоять перед ним.

В один миг исчезли её лицо, волосы, платье, руки, которыми она держала доску. Осталась пустая скамья. На ней ещё немного качалась примятая тканью пыль.

Игла упала на пол.

Павел бросился вперёд.

— Лида!

Он схватился за край скамьи, заглянул под неё, обернулся к двери.

— Лида!

Станция молчала.

За окном стоял поезд.

Он не слышал, как состав подошёл. Жёлтые вагоны заполнили всю платформу, но ни одна дверь не открылась.

Варя медленно спустилась со скамьи.

— Лидка?

Она посмотрела на то место, где стояла сестра.

— Лидка, хватит.

Павел опустился на колени.

Варя подошла к нему.

— Она спряталась?

Он попытался ответить.

Не смог.

— Паша, ну скажи ей. Я же знаю, что она рядом.

Девочка посмотрела под скамью, за кассовое окошко, на дверь.

Потом подняла с пола иглу.

— Я сама, — сказала она.

Павел вскинул голову.

— Нет!

Варя отступила.

— Чего ты кричишь?

Он протянул руку.

— Дай сюда.

Она прижала иглу к груди.

— Я только попробую. Может, Лидку найду.

— Варя, не надо.

— Ну Паша...

Он встал, но ноги не слушались.

Девочка стояла всего в двух шагах от него.

Маленькая.

В красном платке.

С рассерженным лицом.

Он помнил, как она плакала на этой станции. Помнил её протянутые руки. Тогда он мог подойти, поднять её, сказать, что пошутил, и отвести домой.

Вместо этого ушёл.

Теперь он хотел удержать её любой ценой.

Но она уже не была той испуганной девочкой.

Она сама решала, что делать.

Варя подошла и присела перед ним на корточки.

— Ты чего плачешь?

Он не заметил слёз.

— Боюсь.

— Ты же взрослый.

— Взрослые тоже боятся.

Девочка некоторое время думала.

— Тогда зажмурься. Я так делаю, когда уколы ставят.

Павел рассмеялся сквозь слёзы.

Варя улыбнулась, довольная, что сумела его рассмешить.

Она положила ладонь ему на щёку.

Он накрыл её своей.

Ему хотелось сказать так много.

Что они вместе росли. Что отец сделал для них игру из берёзовой доски. Что у неё были крошечные ладони и она однажды уснула у него на плечах, пока они возвращались домой.

Что он помнит её маленькой не потому, что плохо запоминал, а потому, что другой никогда не видел.

Хотелось сказать: Я твой брат.

Но девочка смотрела на него с заботливым любопытством и не знала, кто он такой.

Плата перевозчику осталась при нём.

Даже теперь.

— Варя, — произнёс Павел, — прости меня.

Она нахмурилась.

— За что?

— За станцию.

— За какую?

— За эту. Тогда я ушёл. Ты просила меня остаться, а я ушёл.

Девочка посмотрела в окно.

На мокрую скамью.

На жёлтые вагоны.

— Ты же потом пришёл, — сказала она.

— Поздно.

— Ну и что?

Он не ответил.

Она подалась ближе.

— Я ведь теперь не одна была. Вы с Лидкой пришли. Я сначала даже не поняла, зачем вы меня ищете.

Павел судорожно вдохнул.

— Я должен был вернуться раньше.

— А я должна была Лидку слушаться, — сообщила Варя. — Она же говорила домой идти. Мы оба плохо послушались.

Он закрыл лицо рукой.

Девочка осторожно отняла его ладонь.

— Ты хороший, Паша.

Он покачал головой.

— Нет.

— Хороший. Ты у костра меня одну не бросил. И пирог мне оставил, хотя сам хотел. А ещё ты всё время за мной ходишь, даже когда я тебя дразню.

Она подумала и добавила:

— Лидке с тобой повезло. Только вы поженитесь уже когда-нибудь, а то я старая стану, пока дождусь.

Павел заплакал сильнее.

Не от шутки.

Оттого, что девочка так и не узнала его.

Не узнала, но полюбила по-своему — за несколько дней дороги, за чужую доброту, за то, что он теперь оставался рядом.

Он не мог вернуть прежнего брата.

А она уже нашла в нём другого человека.

Варя потянулась к его лицу и вытерла слезу большим пальцем.

— Ну всё. Я сама.

— Подожди.

Она остановилась.

— Что?

Павел поцеловал её в макушку, туда, где под платком торчали короткие светлые волосы.

— Я очень тебя люблю.

Варя смутилась.

— Я знаю.

— Нет, ты...

Он замолчал.

Девочка рассмеялась.

— Ну не плачь. Приду — расскажу, куда Лидка делась.

Она осторожно коснулась пальца берёзовой иглой.

И исчезла.

Павел ещё держал руку возле её плеча.

Некоторое время он не опускал её.

Потом медленно разжал пальцы.

На полу лежала игла.

Больше ничего.

Ни красного платка.

Ни мешка с пирогами.

Ни маленьких следов на пыльных досках.

Он остался один.

Часы над дверью заскрипели.

Павел поднял голову.

На пустом циферблате медленно появлялась стрелка. Сначала короткая, потом длинная. Обе двигались против обычного хода.

Из кассы донеслось шуршание бумаги.

За стеклом кто-то перебирал билеты.

Павел подошёл.

На каждом лежало одно слово: «ОБРАТНО».

Он прижал ладонь к стеклу.

— Мне обратно, — сказал он.

Билеты перестали шуршать.

— Слышите? Мне обратно надо.

Никто не ответил.

Он повернулся к входной двери.

Толкнул её.

Заперта.

Ударил плечом.

Дерево даже не дрогнуло.

За дверью стоял поезд. В жёлтых окнах перемещались тени. Иногда к стеклу прижимались лица, но, стоило Павлу посмотреть внимательнее, оказывалось, что это только пятна на запотевшем стекле.

Он заколотил в дверь кулаками.

— Откройте!

Поезд не двигался.

— Мне домой нужно!

Откуда-то из-под пола раздался знакомый стук.

Дважды.

Потом ещё два раза.

Так стучало под материнским столом, когда они с Лидой впервые разложили игру.

Павел отступил.

На скамье лежала берёзовая доска.

Он подошёл и перевернул её.

Красной и белой фишек больше не было.

Осталась одна синяя.

Перед нарисованным домом.

Всё путешествие они двигали фишки, бросали кубик, возвращались за отставшими. Отец придумал игру, в которой нельзя было выиграть одному. Павел только теперь заметил, что ни разу не пытался довести синюю фишку до дома без остальных.

Он положил её на последнее поле.

Она не сдвинулась.

Он нажал сильнее.

Из-под фишки выступила тонкая полоса влаги.

Павел убрал руку.

— Ну почему? — спросил он.

Ему никто не ответил.

Он опустился на пол.

В памяти вдруг возникла кухня родительского дома.

Отец сидел за столом, выводил маленькие окна на берёзовой доске. На подоконнике стояла чашка с остывшим чаем. Варя крутилась рядом, мешала, просила нарисовать ей отдельную станцию.

Отец сердился, потому что краска не успевала сохнуть.

Павел тогда спросил, можно ли играть вдвоём.

Отец ответил:

— Можно. Только втроём интереснее.

Только втроём.

Павел долго смотрел на доску.

Потом поднял с пола иглу.

Ту самую, что лежала в орехе, спрятанном в расписном яйце, в гнезде, в кедровом ларце.

Так много оболочек, чтобы сохранить одну маленькую вещь.

Он повертел иглу между пальцами.

Рядом с кассовым окошком белела стена, когда-то оштукатуренная и покрашенная известью. На ней остались старые карандашные отметки — кто-то измерял рост детей. Возле одной стояла почти стёртая буква «В».

Павел подошёл.

Провёл по стене пальцем.

Штукатурка осыпалась.

Он вспомнил, как отец учил его чертить домики. Павел всё время делал кривые стены, а отец говорил, что ничего страшного. Главное — чтобы дверь была достаточно большой.

Павел приложил иглу к стене.

Провёл вертикальную линию.

Затем вторую.

Соединил их сверху.

Внизу начертил порог.

Получился высокий, немного косой прямоугольник.

Он нарисовал дверную ручку.

Игла ушла в штукатурку так легко, словно та была сделана из свежего теста.

Под пальцами проступила древесина.

Павел отступил.

В стене стояла настоящая дверь.

Старая, окрашенная в зелёный цвет. На уровне его плеча виднелась царапина, а возле замочной скважины — несколько глубоких отметин от ключа.

Он узнал эту дверь.

Точно такую же ставили когда-то в их доме.

Павел взялся за ручку.

За дверью кто-то кашлянул.

Коротко, два раза.

Он замер.

— Мама?

Тишина.

Он потянул дверь на себя.

Та открылась.

Из темноты пахнуло холодным железом.

Павел шагнул вперёд и сразу наступил в воду.

Она стояла на бетонном полу тонким слоем. Под ногой хлюпнуло; звук разнёсся под высоким потолком, отразился от стен и затих где-то далеко.

Вокруг был завод.

Огромный, пустой.

Под крышей висели ржавые фермы. Ветер проходил сквозь выбитые окна, поднимал с пола пыль и гнал её вдоль стен. От станков остались бетонные основания с торчащими болтами. По центру цеха тянулась глубокая технологическая канава, забитая снегом.

Не было ни конвейеров с костями, ни котлов, ни рабочих.

Только ржавчина.

На дальней стене Павел увидел знакомые буквы.

«ИСПОЛИН».

Вывеска висела криво. Последняя буква держалась на одном болте, и ветер время от времени раскачивал её.

Павел узнал завод.

Он бывал здесь раньше.

Совсем не в игре.

Когда предприятие закрыли, сюда лазили мальчишки из соседних дворов. Потом территорию обнесли забором, но в дальнем углу оставалась дыра. Через неё проходили те, кому нужно было укрыться от дождя или от чужих глаз.

Павел однажды ночевал здесь.

После ссоры с матерью.

Тогда было лето. Он лежал на бетонной плите и слушал, как где-то под крышей воркуют голуби.

Теперь шёл снег.

Павел поднял голову.

Ветер гнал белые хлопья через разбитые окна. Они падали на пол, забивались в трещины, оседали на старых трубах.

Ему должно было быть холодно.

Но он почти ничего не чувствовал.

Только странную слабость в ногах.

Он посмотрел на руки.

Ни ожогов, ни рубцов. Заводская мойра вылечила его, и теперь ладони выглядели совсем здоровыми. Он согнул пальцы, разжал.

Они слушались плохо.

Павел вдруг вспомнил, как мёрзли руки в детстве, когда он забывал варежки. Мать растирала их у печки, сначала осторожно, потом крепче, пока не возвращалось покалывание.

Сейчас никакого покалывания не было.

Он опустил руки.

Нужно было найти выход.

Он пошёл вдоль стены, придерживаясь за кирпичные выступы. За каждым поворотом видел новые пустые помещения. В одном стоял опрокинутый шкаф, в другом валялись обрывки теплоизоляции. Там, где прежде располагалась раздевалка рабочих, сохранились крючки с номерами.

Пятый.

Седьмой.

Двадцать третий.

Павел остановился возле двадцать третьего.

На крючке висел кусок синей нитки.

Он почему-то вспомнил материнский комод.

И всё вернулось.

Не сразу.

Сначала запах.

Крахмал, которым мать пропитывала чистые наволочки. Старое дерево ящиков. Пыль, поднявшаяся, когда он вытащил из комода вещи.

Потом — голос матери.

Не во время болезни.

Раньше.

— Паш, ну не бросай всё на пол. Я потом опять собирать буду.

Она сидела на краю кровати, держала в руках чистое бельё. У неё плохо слушались пальцы, и она долго не могла застегнуть наволочку.

Он тогда даже не предложил помочь.

Сказал, что торопится.

Павел прижался плечом к стене.

Мать умерла.

Это он помнил.

Похороны тоже.

Помнил грязный снег возле могилы, цветы в мокрой бумаге, фотографию с чёрной ленточкой.

После похорон он действительно приходил домой.

Но Лиды там не было.

Он был один.

И не собирался разбирать вещи ради продажи дома.

Павел искал деньги.

Сначала заглянул в коробку из-под печенья, где мать обычно держала мелочь. Потом выдвинул ящик комода. Перевернул стопку документов, потрогал дно, отодвинул тяжёлые папки.

Нашёл немного наличных.

Этого было мало.

Он открыл шкатулку.

Там лежало материнское кольцо, старые серебряные серьги и отцовские часы.

Он собрал всё в пакет.

Потом прошёлся по комнатам, выбирая, что ещё можно продать.

Мать не пролежала в земле и сорока дней.

В комнате стояла её фотография.

На столе оставалась чашка, из которой она пила перед больницей.

Павел хорошо помнил, как поставил пакет возле двери и некоторое время стоял, глядя на фотографию.

Ему было стыдно.

Он даже сказал вслух:

— Прости, мам.

А потом взял пакет и ушёл.

Продал вещи.

Купил спиртное.

Сначала одну бутылку, потом вторую.

Дальше воспоминания стали обрываться.

Он помнил автобусную остановку. Скамью, покрытую снегом. Чью-то руку, хлопавшую его по плечу. Смеющийся мужской голос, которого никак не мог вспомнить.

Помнил, что несколько раз доставал телефон.

На экране было имя Лиды.

Но он так и не позвонил.

Не хотел услышать её голос.

Боялся, что сестра спросит, где мамины вещи. Или почему он снова пьян. Или скажет что-нибудь совсем обычное — например, поинтересуется, как он себя чувствует.

Тогда пришлось бы отвечать.

Павел выключил телефон.

Потом началась метель.

Он шёл через пустырь, пытаясь найти дорогу домой. Вдалеке горели окна многоэтажек. До них казалось близко, но снег засыпал тропу, а ноги плохо слушались.

Заводские ворота были открыты.

Он решил переждать снег.

В пакете ещё оставалась бутылка и немного хлеба.

А под мышкой он нёс старую игру, которую зачем-то забрал из квартиры.

Он вошёл в пустой корпус.

Нашёл место, где не так сильно дуло.

Сел у колонны.

Поставил доску на колени.

Павел вдруг вспомнил, как бросал кубик.

Тот стукнул по дереву, перевернулся и остановился.

Три.

Он передвинул красную фишку.

Потом синюю.

Белую оставил лежать рядом.

В какой-то момент ему послышался голос Лиды.

— Её тоже поставь.

Он поднял голову.

Никого.

Но голос повторился.

Павел взял белую фишку.

Поставил рядом.

А дальше появился поезд.

Он не помнил, когда заснул.

Не помнил даже, заснул ли вообще.

Только то, что перестал мёрзнуть.

Сначала он ходил по цеху, стараясь согреться. Потом всё чаще садился. В какой-то момент стало так тепло, что захотелось расстегнуть куртку.

Он знал, что это неправильно.

Помнил ещё со школы: когда человек сильно замерзает, ему может показаться, что жарко. Нужно двигаться, искать тепло, звать на помощь.

Но он был пьян.

Устал.

И очень хотел спать.

Павел посмотрел на свои руки.

Они стали прозрачнее.

Не совсем — сквозь пальцы ещё нельзя было видеть стену. Но края ладоней расплывались, будто на них падал свет через толстое стекло.

Он сжал кулаки.

— Нет.

Голос прозвучал глухо.

Павел бросился к выходу.

Дверь, через которую он вошёл, исчезла.

На её месте стояла кирпичная стена.

Он ударил по ней кулаком.

Ничего.

Ударил ещё раз.

Пальцы прошли сквозь кирпич на несколько сантиметров.

Павел отдёрнул руку.

Сердце забилось так сильно, что ему показалось: сейчас оно разорвёт грудь.

Он побежал вдоль стены, натыкаясь на выступы, спотыкаясь о мусор. Впереди показался коридор, из которого тянуло слабым светом.

Он свернул туда.

Потолок становился ниже, стены — знакомее.

В конце коридора стоял шкаф.

Материнский.

С потёртой дверцей и круглой ручкой, которую отец когда-то прикрутил вместо сломанной.

Павел остановился.

Возле шкафа лежала чистая наволочка.

Он поднял её.

Ткань пахла крахмалом.

За дверью шкафа кто-то тихо кашлянул.

Павел распахнул дверцу.

Внутри висело старое домашнее платье матери.

Он узнал его сразу.

Серое, с мелкими цветами. Ворот немного потёрся, одна пуговица держалась на двух нитках. Мать давно обещала выбросить платье, но всё равно носила.

Павел взял его.

Оно оказалось тёплым.

Он прижал ткань к лицу.

— Мам...

В шкафу было темно.

Павел стоял, не двигаясь.

Он хотел услышать голос.

Любой.

Пусть мать снова ругается, что он не убрал посуду. Пусть спрашивает, почему так поздно пришёл. Пусть жалуется на соседей или рассказывает, что у неё опять болит спина.

Он готов был слушать всё.

Только бы она заговорила.

Но в шкафу висела пустая одежда.

Павел прижал платье крепче.

Вспомнил, как мать за несколько дней до смерти позвонила ему. Она говорила медленно, с трудом. Просила приехать, потому что нужно было передвинуть тяжёлый шкаф.

Он сказал, что занят.

Пообещал завтра.

На следующий день тоже не приехал.

Потом она уже не звонила.

И он решил, что обиделась.

Павел опустил голову.

— Я же мог...

Он не договорил.

Не было никого, кому можно было бы объяснить.

Он мог приехать.

Мог помочь.

Мог хотя бы спросить, как она себя чувствует.

Вместо этого придумал тысячу причин, почему не сегодня.

А потом пришёл в пустую квартиру и забрал её кольцо.

Павел сжал платье в руках.

— Мам, прости меня.

Из шкафа донёсся звук.

Сначала очень тихий.

Потом громче.

Такой, словно кто-то постукивал пальцем по деревянной стенке.

Дважды.

После короткой паузы ещё два раза.

Павел замер.

— Мам?

Стук повторился.

Он отступил.

Шкаф начал уходить в стену.

Медленно, вместе с платьем, наволочкой, полом под ногами. Всё отдалялось, становилось меньше, пока не превратилось в тёмное пятно на кирпиче.

Павел остался посреди пустого цеха.

В руках ничего не было.

Только запах крахмала.

И тот тоже постепенно исчез.

Он опустился на бетон.

Плакать сначала не получалось.

Он сидел, уткнувшись лицом в ладони, и только беззвучно открывал рот.

Потом всё-таки заплакал.

Не так, как на поезде, когда Лида держала его за плечи.

Тогда ещё можно было прижаться к сестре, услышать её дыхание, почувствовать, что рядом есть кто-то живой.

Теперь не было никого.

Он обокрал мать.

Он пил.

Он не разговаривал с сестрой.

Он оставил Варю одну на станции.

И все эти годы пытался найти объяснение, которое позволило бы не считать себя виноватым.

То был тяжёлый день.

То он был слишком молод.

То Лида тоже ушла.

То мать не понимала, как трудно ему жить.

Он мог перечислять причины бесконечно.

В игре ему пришлось произнести правду вслух.

Но даже там он надеялся, что после признания всё станет как раньше.

Мать будет жива.

Лида простит.

Варя вернётся.

Они сядут за стол и начнут жить заново.

Павел понял, что всю дорогу пытался не столько спасти сестру, сколько вернуться в ту минуту, после которой всё пошло неправильно.

В ту минуту, когда ещё можно было остановиться.

Подойти к Варе.

Взять её за руку.

И сказать, что он пошутил.

Но такой минуты больше не существовало.

Она осталась двенадцать лет назад.

Он не мог туда вернуться.

И никто не мог.

Павел поднял голову.

Перед ним лежала берёзовая доска.

Он не помнил, как она здесь оказалась.

Рядом валялся кубик.

На доске стояла одна синяя фишка.

У самого края последней клетки.

Павел осторожно взял её двумя пальцами.

Маленькая, шершавая, с потёртой краской.

Он вспомнил, как отец вырезал эту фишку. Сначала она получилась слишком высокой, потом отец сточил лишнее ножом. Павел тогда обиделся: ему хотелось самую большую.

Отец сказал:

— Не важно, какая больше. Важно, чтобы все дошли.

Павел сжал фишку.

Он вдруг пожалел не о том, что проиграл.

А о том, что так долго не мог понять, во что вообще играл.

— Я всё испортил, — сказал он.

Голос прозвучал почти спокойно.

Никто не ответил.

Он подождал.

Потом добавил:

— Я знаю.

Под полом что-то ударило.

Павел вздрогнул.

Где-то далеко заработал механизм.

Один тяжёлый оборот.

Второй.

Потом ещё несколько.

Он поднялся, оглядываясь.

Завод был пуст.

Но стены начали дрожать.

Сначала еле заметно — с потолка посыпалась пыль. Затем по полу побежали длинные трещины. Ржавые трубы вздрагивали, старые болты медленно поворачивались в бетоне.

Павел услышал знакомый звук.

Глубокий.

Ровный.

Будто кто-то огромный просыпался после тяжёлого сна.

Так дышал завод, когда они помогли ему освободиться от нормировщика.

— Ты? — прошептал Павел.

Стена откликнулась коротким стуком.

Три удара.

И ещё три.

Он вспомнил ремонтную.

Павел медленно подошёл к стене.

Приложил ладонь.

Кирпич был холодным.

Но под ним что-то двигалось.

Он почувствовал слабую дрожь.

Потом стена подалась навстречу пальцам.

Совсем немного.

Павел отнял руку.

Всё происходившее на заводе вдруг перестало казаться окончательным сном.

Может быть, он сам придумал живые стены, людей на конвейерах и котельную последнего тепла. Может быть, холод и выпитое спиртное смешали в его голове воспоминания, страхи и старые сказки.

Но стук был настоящим.

Или ему снова так казалось.

Павел больше не знал, где кончается одно и начинается другое.

Под ногами раздался треск.

Он едва успел отскочить.

Две бетонные плиты разошлись, открывая широкую щель. Изнутри поднимался сырой холод. В трещину посыпались камешки, обломки кирпича и старые гайки.

Павел наклонился.

Внизу находился заводской цех.

Тот же самый.

Только гораздо дальше.

Как будто два одинаковых помещения наложили друг на друга, а затем одно медленно опустили под другое.

Там, внизу, было светлее.

Через разбитые окна проникал серый рассвет.

По полу тянулись сугробы.

И возле одной из колонн сидел человек.

Павел сначала увидел его спину.

Тёмная куртка. Капюшон, сползший на плечи. Ноги вытянуты, голова опущена.

Возле правой руки валялась бутылка.

Из раскрытого пакета торчала знакомая берёзовая доска.

Павел всмотрелся.

У человека на правом рукаве была пришита пуговица.

Одна-единственная.

На синей нитке.

Он вспомнил, как мать пришивала её на кухне.

Тогда он торопился, сердился, что приходится ждать, и говорил, что пуговица всё равно скоро оторвётся.

Мать велела стоять спокойно.

Нитки подходящего цвета у неё не нашлось, и она взяла синие.

Павел посмотрел на собственный рукав.

Пуговица была там.

Точно такая же.

Он снова посмотрел вниз.

Человек сидел неподвижно.

Снег оседал на его волосах и плечах.

Лицо было синеватым от холода.

Павел узнал его.

Не сразу.

Сначала прореху на колене.

Потом криво пришитую пуговицу.

Потом руки.

Наконец — лицо.

Своё.

Он медленно опустился на колени.

Внизу лежало его тело.

Настоящее.

Он смотрел на него долго.

Так долго, что перестал слышать ветер.

Тот, другой Павел, сидел у колонны, словно просто задремал после тяжёлого дня. На коленях лежала раскрытая ладонь. В ней застряла маленькая белая тыквенная семечка.

Снег постепенно закрывал его ноги.

Павел вспомнил, как уснул.

Последнее, что осталось от того вечера, — холодный бетон под спиной, пустая бутылка возле ноги и желание согреться.

Он тогда подумал, что надо бы позвонить Лиде.

Попросить приехать.

Или хотя бы поговорить.

Но телефон лежал в кармане, а рука уже плохо слушалась.

Он решил, что позвонит утром.

Утром.

Всё у него всегда было утром.

Завтра перестану пить.

Завтра найду работу.

Завтра приеду к матери.

Завтра позвоню сестре.

Завтра.

Павел посмотрел на неподвижного человека внизу.

Завтра для него не наступило.

Из трещины поднялся туман.

Вначале тонкий, едва заметный. Потом густой, пахнущий речным илом, мокрой шерстью и гнилой древесиной.

По краям провала заструилась вода.

Чёрная, без отражений.

Она быстро заполнила щели между плитами, скрыла ржавую арматуру, поднялась к самым ногам Павла. По воде плыли сухие листья, мелкие ветки и белёсая щепка с вырезанным на ней знаком.

Он узнал этот знак.

Две продольные черты.

И одна поперечная.

Когда-то он сам закончил её на лодке перевозчика, чтобы река отпустила их.

В тумане обозначился длинный деревянный нос.

Лодка вышла из трещины медленно, словно проплывала через узкое горло.

Борта были сшиты корнями. На корме стояла грубо вырезанная голова без глаз, с песком во рту.

Перевозчик упёрся веслом в край бетонной плиты.

На нём был тот же мокрый тулуп, мехом наружу. Из-под шапки свисали тусклые водоросли, на шее темнел след старой верёвки.

Он посмотрел на Павла.

— Ну вот.

Павел не ответил.

— Теперь можно.

Лодка тихо стукнулась о бетон.

Павел поднялся.

— Что можно?

— Ехать.

Он посмотрел вниз.

Тело по-прежнему сидело у колонны.

— Я умер?

Перевозчик потёр лицо мокрой ладонью.

— А сам как думаешь?

Павел закрыл глаза.

Ему хотелось услышать другой ответ.

Любой.

Что это ещё одна проверка.

Что нужно правильно бросить кубик, найти нужную дверь, сказать нужное слово.

Что всё можно исправить.

Но лодка стояла рядом, а внизу лежал человек, которому уже никто не мог помочь.

— Ты знал? — спросил Павел.

— Что?

— Тогда, на реке. Ты знал, что со мной происходит?

Перевозчик переставил весло.

— Догадывался.

— Почему не сказал?

— А ты бы послушал?

Павел хотел возразить.

Не смог.

Он вспомнил первую переправу. Как требовал вернуть Варю, как обещал любую плату, как готов был отдать последнее, что у него оставалось.

Он думал, что ещё живёт.

Что впереди время.

Что за следующим берегом можно исправить всё, чего не удалось исправить за двенадцать лет.

— Нет, — сказал он наконец. — Не послушал бы.

Перевозчик кивнул.

— Вот и я так подумал.

Он присел на кормовую скамью. Мокрая шуба тяжело легла вокруг него.

— В первый раз ты был не готов. Всё просил назад. Воспоминания, узнавание, жизнь прежнюю. Теперь, гляжу, в самый раз.

— Для чего?

— Для переправы.

Павел посмотрел на лодку.

В ней было два свободных места.

На одном раньше сидела Лида.

Он даже вспомнил, как сестра придерживала его за плечо, когда у него болело сломанное ребро. Как подложила свёрнутую ткань под бок, чтобы он мог сидеть.

Теперь скамья была пуста.

— А они? — спросил он.

— Кто?

— Лида и Варя.

Перевозчик посмотрел на него с любопытством.

— А что с ними?

— Они исчезли.

— Видел?

— Да.

— Значит, ушли.

— Куда?

Перевозчик покачал головой.

— Я через реку вожу. Что у каждого за берегом, не мне разбирать.

Павел сжал зубы.

— Ты хоть что-нибудь можешь сказать прямо?

Перевозчик посмотрел на него долгим взглядом.

Потом ответил:

— Могу. Ты умер.

Павел опустил голову.

Слова оказались тяжелее, чем он ожидал.

Он ведь уже видел тело.

Уже всё понял.

Но услышать это от другого было страшнее.

— Переохлаждение, — добавил перевозчик. — В цехе было холодно, ты уснул. Больше не проснулся. Хочешь ещё что-нибудь узнать?

Павел молчал.

Перевозчик ждал.

Вода тихо стучала о борта.

— А Варя? — спросил Павел наконец.

— Опять Варя.

— Она настоящая была?

Перевозчик вздохнул.

— Ты сам её видел.

— Это ничего не доказывает.

— А что доказало бы?

Павел не нашёл ответа.

Он ведь действительно видел Варю.

Держал за руку.

Слышал её смех.

— Я бы хотел увидеть её ещё раз, — сказал Павел.

— Знаю.

— Даже если не узнает.

— Ты и раньше так говорил.

Павел посмотрел на него.

— А теперь?

Перевозчик слегка улыбнулся.

— А теперь не торгуешься.

Это была правда.

Павел больше не искал, что можно отдать.

У него ничего не осталось.

Даже собственная жизнь.

Он просто хотел снова увидеть девочку с красным платком. Услышать, как она зовёт его Пашей, не зная, что когда-то звала братом.

Ему казалось, что на это желание он ещё имеет право.

Хотя бы на него.

— А Лида? — спросил он.

Перевозчик провёл ладонью по мокрому борту.

— Какая?

Павел вздрогнул.

— Моя сестра.

— Живая?

Он поднял глаза.

— Да.

И впервые за всё путешествие произнёс это с полной уверенностью.

Настоящая Лида была жива.

Где-то далеко, в городе, среди обычных домов и людей.

Он не знал, где она живёт.

Не знал, с кем.

Не знал, счастлива ли.

Когда-то они вместе играли, ссорились, прятали друг у друга игрушки. Потом исчезла Варя. Потом умер отец. Мать старела, всё чаще болела, а они с Лидой постепенно становились чужими.

Он привык думать, что сестра бросила его.

Что ей было легче.

Что она могла начать новую жизнь, а он остался один с памятью о случившемся.

Но ведь это он перестал отвечать на звонки.

Он сам не хотел слышать, что у Лиды есть работа, друзья, какие-то планы.

Любая её обычная радость казалась ему предательством Вари.

А собственное несчастье — единственной правильной формой памяти.

— Она там, — сказал перевозчик, кивнув в сторону серого неба. — Где живым положено быть.

Павел посмотрел вниз.

— Она узнает?

— О чём?

— Обо мне.

Перевозчик не сразу ответил.

— Узнает.

Павел представил телефонный звонок.

Чужой голос сообщит Лиде, что её брата нашли мёртвым на заброшенном заводе. Потом будут документы, поездка, неприятные разговоры. Придётся забирать вещи, договариваться о похоронах.

Он не оставил ей ни денег, ни объяснений.

Даже из материнской квартиры успел забрать то, что имело цену.

И всё это теперь достанется Лиде.

Он опять переложил на неё последствия собственного поступка.

— Я должен был с ней поговорить, — сказал Павел.

— Должен был.

— Хотя бы раз. Нормально.

Перевозчик молчал.

— И с мамой.

Вода продолжала стучать о борт.

Павел смотрел на маленькие волны.

— Она просила приехать. Всё время просила. Я думал, успею.

Он сглотнул.

— А потом пришёл и забрал её вещи.

Перевозчик ничего не сказал.

Павлу вдруг захотелось оправдаться.

Сказать, что ему было плохо, что он не справлялся, что после исчезновения Вари жизнь пошла наперекосяк.

Он уже открыл рот.

И остановился.

Всё это было правдой.

Но не отменяло ничего другого.

Мать болела.

Он не приехал.

Лида пыталась разговаривать.

Он уходил.

Варя просила остаться.

Он ушёл и тогда.

Павел вытер лицо ладонью.

— Я всё время думал, что меня бросили, — сказал он. — А сам...

Он не закончил.

Перевозчик смотрел на него.

— Сам что?

— Сам всех оставлял.

Слова прозвучали тихо.

Павел вдруг вспомнил скомороха на Октябрьской.

Тот требовал назвать самое постыдное. Там Павел рассказал о Варе — как ему нравилось пугать её, как медлил возвращаться, слыша её крики.

Это признание было правдой.

Но не всей.

Он ещё много лет продолжал уходить.

От разговоров.

От просьб.

От тех, кто оставался рядом.

И всё это время считал себя человеком, которого никто не хочет ждать.

— Я даже не знаю, простила бы меня мама, — сказал Павел.

— Не знаю, — ответил перевозчик.

— И Лида...

— Не знаю.

— И Варя.

Перевозчик посмотрел на него.

— У неё ты спрашивал.

Павел вспомнил станцию.

Маленькую девочку, сидевшую перед ним на корточках.

Её ладонь у себя на щеке.

«Ты же потом пришёл».

Он заплакал.

Беззвучно.

Слёзы текли по лицу, и он не пытался их вытереть.

— Она не знала, — сказал Павел. — Она даже не знала, за что я прошу прощения.

— Знала, что ты пришёл.

— Поздно.

— Для тебя — поздно. Для неё, может, вовремя.

Павел посмотрел на перевозчика.

Тот отвернулся, словно сказал лишнее.

Далеко внизу ветер шевелил снег на бетонном полу. Возле колонны всё ещё сидело тело в тёмной куртке.

Павел вдруг пожалел этого человека.

Не оправдал.

Не простил.

Просто пожалел.

Тот ведь тоже когда-то был мальчиком. Сидел за столом, смотрел, как отец вырезает маленькую железную дорогу. Ссорился с сестрой, учил младшую плавать, смеялся, когда мать грозилась выбросить грязную кружку в окно.

Потом вырос.

И не сумел распорядиться своей жизнью.

Павел смотрел на него долго.

Ему захотелось спуститься, поправить воротник, укрыть плечи курткой.

Он сделал шаг к краю.

— Не надо, — сказал перевозчик.

— Ему холодно.

— Уже нет. Пора в путь.

Эпилог

Восемь лет спустя

Лида протирала сервант. Сначала стекло, потом узкие деревянные планки, на которых собиралась пыль, сколько ни вытирай. У нижней дверцы разболталась ручка. Лида потянула её на себя, снова услышала знакомый щелчок и подумала, что надо бы попросить мужа подкрутить винт. Уже третий год собиралась.

Муж пришёл из кухни с двумя чашками. Одну поставил на стол, вторую оставил себе.

— Замёрзла сегодня? — спросил он.

— На кладбище ветер был. А так ничего.

Она промыла тряпку в небольшой миске и отжала. На стекле осталась мокрая полоса.

— Мы с дочкой к маме сходили, — сказала Лида. — Я тебе рассказывала?

— Что собирались — рассказывала. Как сходили, нет.

— Цветы отнесли. У мамы всё нормально, ограду только весной надо покрасить. А Пашкина фотография опять потускнела. Не понимаю, почему так быстро.

Муж прислонился к дверному косяку. Он знал: если сейчас начать успокаивать, Лида замолчит. Поэтому только подул на чай.

— Малая спросила, кто рядом с бабушкой лежит, — продолжила она. — Я говорю: мой брат. Твой дядя Паша. А она удивилась. Спросила, почему мы к нему раньше не ходили.

— Ты ведь ходила.

— Одна. А ей не рассказывала. Она же его не застала. Он после мамы совсем недолго прожил. Даже сорока дней не прошло.

Лида вытерла край полки, переставила две рюмки с позолотой и поставила их обратно. Одну чуть криво; поправила.

— Спросила, почему умер. Я сказала: замёрз. На старом заводе нашли. И знаешь, что она ответила? «А почему он домой не пошёл?»

Муж опустил чашку.

— Что ты ей сказала?

— Ничего путного. Что заблудился. Что плохо ему было. Она ещё маленькая, ей этого достаточно. А мне самой тогда никто толком не объяснил, куда он собирался. На улице метель была, до домов недалеко. Даже телефон при нём нашли.

Она помолчала.

— Я потом на него так злилась. Уже похоронили, а я злилась. За маму, за вещи, за то, что опять всё пришлось разбирать одной. Помню, приехала за его одеждой, а мне отдали пакет, и я стояла с ним посреди улицы. Не плакала. Думала только, куда это всё девать.

— Ты и так тогда много всего одна делала.

— Да. Только теперь мне всё время вспоминается, что я ему в последний месяц ни разу нормально не позвонила. Собиралась. Думала, после сорокового дня поговорим. Сядем, всё решим. Я даже заранее придумала, что ему скажу.

За стеной дочь что-то напевала, раз за разом сбиваясь на одном и том же слове. Потом спросила, где лежат карандаши. Муж ответил ей из дверей и вернулся.

— Ты не могла знать, — сказал он.

— Конечно, не могла. Я многое теперь понимаю. Только легче от этого не всегда.

Лида открыла верхнюю секцию. Здесь стояли фарфоровая сахарница без крышки, старые бокалы и маленькая пепельница, которую отец когда-то привёз из поездки. Никто в их доме не курил, но выбросить её рука не поднималась.

— А ещё она спросила, каким он был, — сказала Лида. — Представляешь? И я вдруг растерялась. Вроде родной брат, всю жизнь знала, а рассказать ребёнку нечего. Последние годы вспоминать не хочется. А из детства почему-то вылезла такая глупость: Пашка однажды решил сделать мне качели из бельевой верёвки. Привязал к яблоне доску, посадил меня, толкнул — и вся конструкция рухнула. Он так испугался, что первым делом спросил, не порвалось ли у меня платье. Мама потом обоих отругала.

Муж засмеялся.

— Дочке рассказала?

— Рассказала. Она спросила, больно ли мне было. Я сказала, что очень. А она: «Значит, дядя Паша плохо качели делал». И всё. Для неё он теперь человек, который плохо делал качели.

Лида тоже улыбнулась, но улыбка скоро прошла.

— Про Варю я ничего не сказала. Она даже не знает, что у меня была младшая сестра. Я всё собиралась рассказать. И каждый раз думаю: с чего начинать? С того, как она любила куклы? Или с того, что однажды не вернулась домой? Про Пашу хоть могила есть. А про Варьку — даже этого нет.

Муж поставил чашку на стол и подошёл к ней.

— Расскажи, какой она была. Не обязательно всё сразу.

— Она была упрямая, — сказала Лида. — И разговаривала без остановки. Особенно когда надо было молчать. Вся в Пашку.

Она достала из-за сахарницы старый свёрток в серой ткани. Сначала хотела просто переложить его, но узнала прямоугольные очертания и остановилась.

— Вот, кстати. Папина игра.

Муж заглянул ей через плечо.

— Та, что с Пашкиными вещами вернули?

— Она. Я думала, пропала вместе с остальным. А её нашли рядом с ним. Говорили, что он держал её при себе.

Лида развернула ткань.

Берёзовая доска потемнела от времени. По краю шла трещина, которой прежде не было. На крышке ещё различались вырезанные рельсы, крошечные домики и неровные буквы названия: «Проводы».

— Отец целую зиму над ней сидел, — сказала Лида. — Варя каждый вечер проверяла, не готово ли. А Паша нарочно говорил ей, что игра только для двоих. Она злилась, папа смеялся. Потом сделал третью фишку — белую, специально для неё.

Она открыла крышку.

На первом поле стояли три деревянные фишки.

Красная. Синяя. Белая.

Плотно, бок о бок, у самого начала нарисованной дороги.

Лида не сразу поняла, что её смутило. Посмотрела на крышку, на полку, где лежала ткань. Потом поставила игру на стол и осторожно сняла фишки с поля.

— Что такое? — спросил муж.

— Я их убирала.

— Куда?

Лида подняла тонкую перегородку внутри коробки. Под ней лежал матерчатый мешочек с затянутым шнурком.

— Сюда. Когда игру вернули, я все фишки собрала в этот мешок. Сама завязала, чтобы не потерять. Помню, синяя ещё под шкаф закатилась, я её долго доставала.

Она развязала шнурок и вытряхнула мешочек на ладонь.

Пусто.

Муж взял мешочек, посмотрел внутрь, потом на фишки.

— Может, ты потом доставала?

— Зачем бы мне?