Проводник

Глава 1

Я искренне по-детски и от всего сердца, надеюсь, что вы знаете как мы по вам скучаем.

Проводник.

Внутри будто всё сжалось в тугой комок. Словами не передать, что я сейчас чувствую. Смотрю на себя — и будто не узнаю этого человека. Это уже не совсем я.

Все вокруг уставились на разные части моего тела: один вглядывается в лицо, другой не отрывает взгляда от рук, третий скользит глазами по моему платью. Они стараются не показывать свой животный интерес, но время от времени их глаза замирают на груди, бёдрах… От этого становится не просто неприятно — страшно. Эти люди в этот момент словно и не люди вовсе, а звери. Тошнота подступает всё ближе, но я боюсь потерять над собой контроль — и потому начинаю дышать чаще, пытаясь отогнать это гнетущее состояние.

А женщины-то, оказывается, ничуть не лучше! Столько лет я искренне считала их подругами, столько вкладывала в эту дружбу, что, увидев их в зале, буквально потеряла дар речи. Они стояли рядом и с лёгкой издёвкой обсуждали мои жизненные принципы, перемывали косточки, разбирали моих бывших по фалангам пальцев, гадая, что вообще во мне могло кому-то нравиться. Теперь они, сбившись в свои змеиные кучки, шепчутся о моих губах, о ногтях, критикуют маникюр и хихикают, даже не пытаясь скрыть неловкость.

И ради этого я вытирала их слёзы, отдавала последнее, вытаскивала из передряг? Ради этого? Я ждала хотя бы капли уважения, а вместо этого наблюдаю, как они прячут за ладонями свои насмешливые улыбки. Они строят из себя утончённых дам с мартини, но вся эта чопорность выглядит до смешного фальшивой. Им бы в кабриолет — да только вряд ли они поймут, как туда сесть. Разочарование такое, что внутри всё выгорело.

От осознания человеческого лицемерия становилось невыносимо больно. Сегодня я собрала вместе всех, кого считала близкими и друзьями, а их поведение казалось каким-то неправильным, чужим. Особенно бесил коллега, который уже битый час пожирал глазами мои ноги. И ведь даже обувь его не останавливает — он в сотый раз пробегает взглядом по моим ступням.

Самая стрёмная для меня категория фетишистов, этих вообще ничего не смущает, они считают, что если хотят мою ногу, то это совсем не пошло, а эстетично. Меня буквально выворачивало от одной мысли об этом — фут-фетишизм вызывает у меня отвращение по умолчанию. Не знаю почему, но я испытываю крайнюю степень отвращения если кто-то отпускает комплимент про мои ноги.

Всё это неправильно. Они подступают кольцом — так плотно, что нечем дышать. Друзья? Нет. Просто люди, которые держались рядом, пока им это было удобно. Им всегда было всё равно на меня: они просто брали от общения то, что могли получить. Ирония в том, что я вижу это только сейчас. Сегодня я вижу людей иначе, вижу их истинные лица и энергию, которую распространяются вокруг. Меня окружили склизкие, мерзкие морды, ни одна из них не кажется нормальной. Вокруг них ореолы зеленого дыма, который напоминает плесень и пачкает все к чему они прикасаются. Их взгляды скользкие, пропитанные похотью, гордыней и злорадством. Никакой эмпатии. Никакого сочувствия. Только холодный расчёт и удовольствие от чужой уязвимости.

Я смотрю, как они тянут ко мне свои руки, и мне кажется, будто от каждого прикосновения на коже остаются ожоги — ещё немного, и пойдут волдыри. Где были мои глаза раньше? Как я могла не разглядеть их настоящих лиц? Кем я себя окружила? И насколько слепой нужно было быть, чтобы столько времени держать этих людей рядом?

Я хочу, чтобы они исчезли: из зала, из моей жизни, даже из воспоминаний. Пусть ни одна минута моего времени им больше не принадлежит.

Мои коллеги, в кавычках подруги и друзья, сейчас очень заняты поеданием бутербродов и обсуждением качества выпивки на столе. Это темы, которые действительно важны, к ним они проявляют неподдельный интерес. Некоторые бросают на меня изредка косые взгляды, я вижу, что они отворачиваются в спешке, им не приятно на меня смотреть, я порчу им настроение в этот прекрасный теплый день. Они бы могли сидеть на террасе с баночкой пива, но приходятся стоять тут, тратить свое время на потение в костюмах, в которых их пузаны не влезают уже как лет 15. Эти товарищи заняты собой, они находятся в зале просто чтобы показать какими хорошими членами общества они являются, хотя это не мешает им отпускать остроты. Но это не самый неприятный тип людей сегодня, вполне сносный.

Нет ничего хуже, чем эти попытки поцеловать. Их слюнявые губы тянутся ко мне, и от одной мысли о том, сколько из них забывают про зубную щётку, меня буквально передёргивает. Вид этих губ, скрученных в нелепую трубочку, вызывает почти физическую ненависть. В такие моменты хочется не просто отстраниться, а жёстко обозначить границу — так, чтобы до них наконец дошло.

Пытка — это их потные рожи рядом с моим лицом, их тяжёлое дыхание. Эти люди никогда меня не уважали: шептались в офисе, строят глазки, а за спиной продолжают перемывать кости. И сейчас ничего не изменилось.

Позади, вдали от всей этой суеты, в самом тёмном углу зала притаилась маленькая компания — их и по пальцам пересчитать можно. Именно там стоят те немногие, кто по-настоящему меня любит и ценит.

В отличие от остальных, они не бросают на меня косых взглядов, не обсуждают, не лезут с навязчивыми поцелуями. Они практически не смотрят на меня — скорее, чуть отвернулись, будто берегут и себя, и меня от лишнего напряжения. Им сейчас тяжело: у них просто нет сил разглядывать меня в деталях.

От них исходит особенный свет — мягкий, нежный, небесно‑голубой. Он ложится вокруг тонкой дымкой, не пачкает пространство, не оставляет следа. Это мои близкие души. Они стоят молча, опустив глаза, почти не поднимая взгляда — но я знаю, что в эту минуту каждый из них ведёт со мной тихий, сокровенный диалог где-то внутри себя.

Они не смеются, не шутят, вряд ли замечают даже вкус того, что пьют. Их мысли сейчас далеко, а на лицах — печать тихой скорби. Им больно видеть всё это лицемерие вокруг, они не принимают многих из собравшихся, но понимают, что ничего не могут изменить. Их молчание звучит громче любых слов, оно самое важное и настоящее.

В этом углу — те, кто любят меня безусловно: родные и несколько настоящих друзей. Их не так много, как мечталось в детстве, но именно они — моя отдушина, тихая гавань в любой буре.

При знакомстве с каждым из них меня накрывало странное чувство дежавю: мы виделись впервые, а их лица будто были мне давно знакомы. От этого по коже бежали мурашки — от пяток до самой макушки. Казалось, будто знакомая душа наконец-то снова нашла меня.

Это моя бессменная группа поддержки: они искренне радовались моим победам, помогали выстоять в трудные минуты, никогда не завидовали и не пытались уколоть словом. Они делились последним, плакали вместе со мной и смеялись от всей души, а не ради приличия. И сейчас особенно горько осознавать, как мало времени я им уделяла.

Я смотрю на них и испытываю невыносимую боль. Я должна была быть с ними чаще, говорить больше, потратить на них все свое время, они единственные в мире кто этого достоин. Мы не досмеялись, не доделали кучу задуманного вместе, не побывали в тех местах куда собирались. Их взгляды сейчас тяжелые, они испепеляют пол этого зала и кажется вот-вот он начнет гореть... Я хочу облегчить их боль, стереть ту тоску, которая будет их преследовать тихими вечерами. При этих мыслях мою грудь начало сковывать будто теском, мне кажется, я сейчас потеряю сознание и рухну на пол. Мне хочется обнять каждого, отдать им все что есть во мне, все что осталось, все время до конца потратить на них! Но у меня больше ничего не осталось. Почему истинное осознание приходит слишком поздно. Мне бы хоть минуту. Понимаешь, как много значит одна-единственная минута, когда её у тебя больше нет? Она вдруг становится огромной, необъятной — кажется, что в неё можно уместить всё: все слова, которые не сказала, все чувства, что прятала.

Минута… Или хотя бы тридцать секунд. Просто чтобы подойти к каждому и сказать, как он для меня важен, как бесконечно я буду по нему скучать. Но этих тридцати секунд мне уже не получить: теперь они — роскошь, которую я упустила. И самое горькое осознание теперь — всё нужно было делать вовремя.

Я подошла к своим близким, вглядываясь в каждое любимое лицо, будто пытаясь запомнить каждую чёрточку. Но вместо облегчения в горле встал ком — такой плотный, что его не прогнать ни кашлем, ни вздохом. Тоска накатила тяжёлой волной, хотелось закричать, чтобы сбросить эту давящую тяжесть. Слезы прорвались наружу и перешли в глухой, мощный плач. Они лились градом, заливая лицо, мешая дышать.

Еле переставляя ноги, я добралась до самого дальнего угла и опустилась на пол. Там я и растворилась в своих слезах. Но никто не заметил, никто не подошёл, не обнял, не сказал хоть слово утешения. И от этого тишина вокруг стала оглушающей.

Меня разрывало изнутри: боль, обида, чувство несправедливости сплетались в один тугой узел. Обида на себя, на людей, на саму жизнь. Но даже с этими слезами не приходило облегчения — боль не уходила, она только разрасталась. Чувство одиночества и неизвестности грызло изнутри, как червь.

В какой-то момент пришла мысль, от которой будто рухнуло всё внутри: теперь я всегда буду одна. Она ударила, как кувалда, сметая последние остатки моего разума. «Одна. Навсегда». От этой вечности становилось страшно — ведь я не знаю, сколько она длится. Пока люди вокруг живут своей жизнью: смеются дети, чистят пёрышки птицы, люди любят друг друга, — в этом углу звучат только мои беззвучные крики, полные боли и осознания предстоящего одиночества.

Мое сердце остановилось. Возможно, оно уже давно стояло. Слезы резко перестали течь из глубины, с самых пяток поднималось новое обжигающее чувство – ярость.

Вонючие поцелуи коллег-жополизов встали в топе мерзости на ступень ниже. Происходило то, чего я никак не ждала. В моей жизни когда-то был человек, который сумел растоптать меня так, что следы не заживают до сих пор. Для общества он — образец порядочности, для меня с тех пор — воплощение ненависти. Я вижу, как он встал со своего кресла, натянул на свою старую кошмарную рожу маску скорби и направился ко мне. Он шел уверенной и твердой походкой. Каждый его шаг был продуман и безукоризненно спокоен. Видя его лицо, которое мастерски изображает подходящую для ситуации эмоцию, наверно каждый в зале посочувствовал ему, кажется, он так подавлен. Он приблизился ко мне и застыл. Его глаза рассматривали меня, бегая то в одну сторону, то в другую. Он мог бы пустить слезу если бы был нормальным человеком, но сердце у него отсутствовало.

Я затихла. Это невозможно. Ни капли совести, почему его штаны не загорелись огнем, когда он вошел в зал? Почему его не ударил приступ? Как вообще ему позволила вселенная подойти ко мне? Без зазрения какой-либо совести, он позволяет себе стоять рядом со мной, хотя я запретила ему! Прямо сейчас передо мной разворачивается сценарий самого большого кошмара, который я могла себе придумать. В нескольких сантиметрах от меня, стоит мой обидчик и любуется.

Его лицо начинает приближаться к моему, он медленно сворачивает губы в трубочку. Находясь со мной один на один, в неимоверной близости зная, что никто не увидит его хари, дает себе волю на прощальную скотскую улыбку. Эта финальная властная улыбка, означающая для него победу, навсегда останется только в его памяти и моей, она скрыта от всего мира. Его губы, изогнутые в этой зловещей гримасе, опускаются к моей щеке — будто в дешёвом кино, где время нарочно растягивают в слоу‑мо, чтобы ты успел прочувствовать каждую секунду кошмара. Я кожей чувствую, сколько всего он в этот жест вложил: злорадство, торжество, облегчение. Его прощальный поцелуй как плевок в мое лицо. Он рад, рад тому, что смог меня коснуться, ведь я навсегда лишила его общения со мной, я запрещала даже стоять в одной комнате. Его черная душа настолько грязная что он смог даже сейчас как чернилами заразить меня своей мерзостью. Ни одно чудовище Лавкрафта не кажется мне таким мерзким как этот человек.

- Убери от меня свою мерзкую рожу старый черт! – раздался на весь зал мой сердечный крик полный ярости и злобы. – Не смей трогать меня, не смей смотреть на меня, ты не имеешь права подходить близко! Убирайся! Ты не мог посметь прийти суда, в тебе нет ничего человеческого старый, вонючий ублюдок!

Я кидаюсь к нему, словно фурия, пытаюсь оттянуть эту ненавистную рожу от своего лица — но всё впустую. Снова и снова я терплю неудачу: пинаю, замахиваюсь, бью по воздуху. Мой крик тонет в тишине, а руки лишь месят пустоту.

Злоба застилает глаза, не оставляя места ни для чего другого. Я презираю его всем существом и не могу смириться с тем, что он снова ко мне прикоснулся. Всё это время на его лице играет эта проклятая улыбка — та, о которой знаем только мы двое.

Никто не приходит на помощь, никто не слышит моего крика. И от этого тишина становится оглушающей. Моя щека горит, будто его прикосновение оставило на ней ядовитый след, который прожигает до самой кости.

Я оглядываюсь, ищу хоть один взгляд, в котором мелькнула бы поддержка, хоть кого-то, кто захотел бы меня спасти. Но все смотрят мимо, будто меня здесь нет.

Все чувства кроме ненависти покинули мое тело. Наверно они вышли вместе с криками и угрозами, которые теперь пусты. Я продолжаю его пинать, оттаскивать, но он не двигается с места, а просто спокойно смотрит в мое лицо. Наконец ему надоело, он натягивает снова маску скорби и спокойно развернувшись направляется занять свое место в зале. Он шагает спокойно, размеренно и уверенно, а рядом я, срывая последние ноты голоса иду за ним по пятам посылая в него бесполезные проклятья. Ничего кроме мерзости и злости, благодаря ему, это все что у меня останется? Конечно, нет. Я смотрю в угол на нескольких своих родных людей и вижу, как они испепеляют моего обидчика взглядом. Каждый из них ненавидит его всем сердцем и каждый не стесняется это показать, они знают за что я его презираю, и они давали мне обещанье никогда не трогать его.

Я вижу, как им больно, замечаю в их взглядах отголоски той же ярости, что кипела и во мне, — и от этого на сердце становится горько. Больше всего сейчас я хочу одного: чтобы это наконец закончилось.

Мне не нужно отмщение. Я не хочу, чтобы эта тяжесть жила в нас дальше. Пусть тревога, боль, страх и скорбь отступят, пусть у моих близких появится пространство для чего-то светлого, для радости, для обычной, спокойной жизни. Мне стыдно от мысли, что из‑за меня они вынуждены всё это переживать.

И вдруг вся моя собственная боль куда‑то уходит, растворяется, сменяясь единственным желанием — утешить, просто быть рядом. Я подхожу к этой маленькой кучке светлых душ и встаю чуть позади, плечом к плечу, не пытаясь ничего объяснять. Просто чтобы они знали: я здесь.

Всё это было ни к чему: мои крики, эта отчаянная возня. Никто ничего не поймёт, никто не раскается. Да и не нужно уже. Теперь я хочу потратить оставшиеся минуты на самое важное — на тепло и на любимых людей.

Всё, что мне сейчас по силам, — просто стоять рядом. Не говорить, не оправдываться, не доказывать. Просто быть.

Так прошло несколько часов. Постепенно зал начал пустеть: люди расходились, забирая с собой шум, чужие взгляды и эту давящую суету. А мы всё так же стояли вместе, в своём маленьком тихом круге.

Первыми зал покидали мои коллеги и те, кто пришёл «для галочки». Они устали ещё в середине вечера и, едва учуяв возможность сбежать, рванули на свежий воздух. Хотелось даже мысленно поблагодарить их за то, что в этой спешке не перевернули столы — и на том спасибо.

Ещё не дойдя до двери, они уже сбрасывали галстуки, закатывали рукава и на ходу договаривались, куда поедут пить пиво после этого утомительного «шоу». Для них всё это было не событием, а обязаловкой, которую наконец-то можно оставить позади.

А я стояла в своём тихом углу, смотрела на эту суету и чувствовала, как с каждым уходящим человеком в зале становится тише и… чище.

Я стою посреди зала, растерянная, будто потеряла точку опоры. И вдруг понимаю: на сегодня у меня больше нет никаких дел. Да и, кажется, вообще никаких планов не осталось.

Смотрю, как к выходу тянутся псевдодрузья и дальние родственники. Эти хотя бы пытаются держаться прилично: местами замедляют шаг, изображают сочувствие. В их стараниях сквозит неловкость, но даже это выглядит чуть человечнее, чем та бешеная спешка, с которой убегали остальные.

Когда в зале остались только мои близкие, воздух словно стал чище. Тот самый зелёный дым, что, казалось, въедался даже в лёгкие, наконец рассеялся. Я глубоко вздохнула — и впервые за вечер смогла по-настоящему дышать.

Теперь я видела всё предельно ясно: некоторые люди приносят с собой не слова и не поступки, а просто смрад. И дело тут вовсе не в гигиене — это запах фальши, который невозможно смыть водой.

Последними зал покидали те, кому этот день дался тяжелее всех. Они не шли — скорее, плыли сквозь густую, тяжёлую тишину, окутанные своей болью. Каждый шаг давался с усилием, и всё же они заставляли себя обернуться, бросить прощальный взгляд в мою сторону.

А я стояла и жадно всматривалась в каждое лицо, будто пыталась унести с собой каждую чёрточку. В груди теплилась крошечная, почти стыдная надежда: вдруг сейчас кто-то почувствует, как сильно я хочу, чтобы меня просто заметили, просто поняли. Я отчаянно ловила их взгляды, но не находила в них привычного света — только блеск слёз, только глубокую, выматывающую скорбь.

Мне было невыносимо горько от мысли, что впереди у них — долгое время скорби по мне.

Чем пустее становился зал, тем сильнее меня сковывало недоумение. Вот-вот выйдут последние гости — и что тогда? Это «что тогда» пугало до дрожи, не давало собраться с мыслями, не позволяло зацепиться взглядом хоть за что-нибудь.

Мои близкие один за другим тянулись к выходу. У порога каждый будто оставлял здесь тяжёлый вздох — и шаг за порог. Я безвольно переставляла ноги, плелась следом, сама не зная зачем. А у самых дверей вдруг замерла, будто натолкнулась на невидимую стену. Дальше идти не хотелось. Или не получалось.

«Я больше их не увижу? И это всё? Конец?» — эта мысль повисла в воздухе, тяжёлая, как трагичный вздох, разрывающий сердце. Стоя у дверей, я вдруг поняла самое страшное: я и себя больше не увижу. Той, что была раньше, уже не будет.

Я резко повернулась назад, в глубь зала, будто там ещё можно было ухватить что-то ускользающее. Проводив глазами последнего родного человека, я приняла решение: вернуться к себе. Встала как вкопанная и долго смотрела в своё лицо — нужно было запомнить каждую черту. Ведь оно всё ещё моё, пусть и стало чужим.

Прощаться с собой не учат в школе. Этому вообще никто не учит — ты действуешь на одних инстинктах, на слепом ощущении, что надо что-то сделать, хоть и не понимаешь, что именно. Мне хотелось просто постоять рядом с собой, как будто я могла бы себя обнять.

А лицо было красивым — и таким отстранённым, будто принадлежало кому-то другому. Пустота внутри делала его маской. Наверное, поэтому людям было тяжело на меня смотреть: перед ними была лишь оболочка, пустая, как снятая кожура. И самое странное — я чувствовала, будто моё настоящее «я» бродит где-то рядом, отдельно от этой оболочки, и это было неестественно, почти жутко.

Стояла и смотрела на себя, понимая, как нелепо это выглядит со стороны. Почесала макушку, которая уже не могла чесаться, и снова застыла, не зная, что делать дальше.

Все ушли, зал пуст. Я стою на против себя в растерянности и не могу сделать шаг в какую-либо сторону. Что дальше? Куда мне пойти? Мне вообще можно куда-то идти или теперь я должна стоять тут? А может нужно охранять себя, а потом скитаться как дух? Может я должна начать являться бывшим, возможно я и не против если бы кто-то из них хотя бы был отдаленно похож на Райана Гослинга, например. Или у меня есть незавершенные дела? Ну да, у меня их много, трусы не постирала, позорище, надеюсь их выбросят, там такие трусы, которые пора сжечь. Какие еще дела? Ну может я потеряю человеческий облик со временем, хотя вон он лежит уже потерянный. Месть? Не хочу, не охота. Я стою как истукан и размышляю о загробной жизни понимая, что из пособий о ней знакома только с сериалом про Сверхъестественное. Если ему верить, то пара качков найдет меня надо просто привлечь внимание….

- «Эй, коза!» — звонкий, яркий голос ворвался в мои запутанные, тупые мысли, как вспышка света в тёмной комнате. Мои и без того огромные глаза в тот же миг стали как у лемура — круглые, распахнутые, будто хотели вобрать в себя всё сразу.

Голос донёсся из-за спины, но поворачиваться не было нужды. Я узнала бы его среди миллиардов других — среди всех голосов, когда-либо звучавших на этой планете.

Я замерла, обескураженная, почти не дыша. Ждала ещё одной фразы — любой, самой пустяковой, лишь бы она стала подтверждением, что я не сошла с ума, что это не игра уставшего сознания. Пусть снова скажет «коза». Пусть скажет хоть слово — и я поверю, что всё настоящее.

- Пошли домой, я остудила для тебя ящик пива – она закатилась радостным хохотом, который автоматически разносит по воздуху радость. Раздался стук каблучков, она поравнялась со мной такая лучезарная, с бессменными легкими кудряшками, и в платье с блестками, она такие обожает. Вся украшенная бусами, браслетами, сережками, она выглядит как будто собралась на праздник. Глазки подкрасила тушью, подкрасила синим глаза и розовым, который режет глаз подвела губки. В душе будучи истинной сорокой она ловко открыла мне бутылочку ледяного пива и протянула. Я даже не думала о нем, но сейчас поняла, как буду рада потянуть несколько глотков.

Мы не виделись так долго, а теперь я стою с ней плечом к плечу и всё ещё немного не верю. Не решаюсь посмотреть прямо: боюсь спугнуть эту близость. Вместо этого тихонько, незаметно рассматриваю её, стараясь запомнить каждую мелочь — каждую искринку в глазах, каждый завиток кудряшек. Хочу удержать в памяти даже то, как падает свет на её платье с блёстками. Увидеть хотя бы мелкие частички человека, которого так обожала.

— А как же я, бабуль? — спросила я, кивнув в сторону той, пустой оболочки, в которой раньше будто жила.

— А ты и есть ты, — ответила она без запинки, так уверенно, будто знала эту истину до самого дна. — Внутри ведь самое важное.

Я обвела взглядом опустевший зал.

— А как же все они?

— Ты встретишь их позже, когда придёт именно их время, — спокойно сказала она. — А сейчас давай шевелись. Тебя там куча людей ждёт. Ты вечно опаздываешь — ни разу вовремя не пришла.

И она потянула меня к выходу, и я пошла, потому что рядом с ней всё вдруг стало простым.

— Дед ракушек на костёр собрал, рыбы наловил — и сушил, и коптил, и вялил, и жарил. Грибов целую кучу насобирал: какие-то уже в банки засолил, какие-то гроздьями на суп повесил, собирается жарить. Дел у него там — не пересчитать. Дядя Ваня баню топит — в пятый раз дрова подкидывает, пока ты тут стоишь. Отец концерт готовит, приветственный: с твоих девяти лет песни какого-то Горшка разучивает. Тёти Зина и Нина салаты режут.

— Тётя Зина и Таня — это кто? — я потупила взгляд, пытаясь выудить из памяти имена, будто они прятались где-то на самой дальней полке.

— Подружки мои. Я хочу повеселиться, а не скучать, вот и позвала. Будет веселее всем вместе танцевать. Ты уже доросла до оливок или всё ещё в юношеском максимализме и отрицании?

— Я уже и сыр с плесенью распробовала.

— Отлично. Только Барни его не скармливай: пердит как сумасшедший после молочных продуктов.

— Мой пёс? — всё это удивляло, но именно эта деталь почему-то казалась особенно странной.

— Эта такса жрёт как лошадь. Я собак не люблю, но он слишком милый: прямо в душу заглядывает, когда видит вкусняжку. Вот его и кормят все по очереди, а очередь там большая. Благо, суставы ни у кого не болят, и у жирной таксы тоже. Но скинуть ему пару килограммов не помешало бы. Займёшься наконец собакой.

Она тараторила, и в этом потоке было столько жизни, что хотелось просто слушать и улыбаться.

— Там вообще твоих подопечных много. Всех, за кого ты переживала — а переживала ты ну уж слишком много. Птицы на террасе гнездятся, щебечут по утрам, будто что-то рассказывают. Крыльями машут, будто они не воробьи, а огромные орлы. Желудок у них меньше мизинца, а прожорливые — не хуже таксы. Улитки жёлтые уже с руку, а чёрная улитка рожает так, будто хочет захватить мир.

— Снежок тоже там?

— Там. Заполоняет аквариумы. Я бы советовала ему остановиться.

Целый сад тебе собрали из твоих засохших растений: полки прикрутили, поливают, и они растут как на дрожжах. Что ты за человек такой — даже по кактусам страдаешь. Несколько стен твои неудачные эксперименты занимают. Хоть поливать сама будешь — на это чуть ли не сутки уходят.

— Мамка библиотеку всю мою просрала?

— Нет, я себе украла несколько книг, остальные храним.

— Да видела я: книжонок не хватает.

— Ты вообще почти все из библиотеки брала и не вернула.

— Времени не было.

— Бабуль, там просрочка на тридцать лет, и клеймо твоё фамильное кем-то выбито!

— У меня на эти глупости времени нет. Я женщина занятая: сегодня тут, завтра там…

Мы уходили из этого мира вместе. Она вела меня, а я шла и не чувствовала ничего, кроме радости от встречи и странной, невесомой лёгкости. Все тревоги, все тяжёлые вопросы вдруг стали совсем не важны. В каждом из миров, в каждом измерении есть люди, которые нас любят и ждут с нетерпением — и сейчас я иду туда, где меня уже давно ждали.