Провинциальная готика

Лиля

I

– Сосед наш повесился, – сказал Тоха.

– Фигасе новость, – сказал Серый. – Когда? Вчера что ли?

– Не, – сказал Тоха. – Давно. Летом ещё.

– А сейчас что, не лето? – встрял Костян. Он, как всегда, выступал за правду, точность и строгие факты. Тоха же вечно всюду опаздывал, а, кроме того, любил присочинить. Они с Костяном часто спорили, по любому поводу, иногда – чуть не до драки. Как будто и не братья. Пускай двоюродные, но тем не менее...

– Да ну, – сказал Тоха. – Сегодня день да завтра ещё – и всё лето. В понедельник в школу уже.

– Блин, вот кто тебя за язык тянул?

Костян пихнул Тоху локтем в бок, тот в долгу не остался – они завозились так, что вся скворешня заходила ходуном и угрожающе заскрипела, грозя рассыпаться на составные части. Скворешней у них в компании именовалось некое подобие домика на дереве – кривобокое и щелястое сооружение в тополиных зарослях в самом конце улицы. Их укромный уголок, где можно было тайком выкурить сигаретку, перекинуться в карты или просто посидеть-поболтать вдали от назойливого внимания взрослых. Они и строили эту хибару без посторонней помощи, втроём, почти две недели таская разные бесхозные деревяшки откуда придётся. Стихийных свалок на окраине было без счёта.

– А ну ша! – прикрикнул Серый. – Уймитесь уже, пока мы тут все с дерева не навернулись.

Братья-соперники немедленно прекратили обмениваться тычками; Серый был в авторитете на правах старшего, ему уже в октябре исполнялось четырнадцать. Тоха был младше всех, ему тринадцать сравнялось вот только-только. Несмотря на разницу в возрасте, все трое ходили в один класс. Да и жили неподалёку друг от друга, хоть и на разных улицах.

– Я так хочу, чтобы лето не кончалось, – дурным голосом провыл Тоха.

Серый фыркнул. Костян тоже засмеялся. А через мгновение они уже ржали все вместе.

– Ладно, школа – не волк, в лес не убежит, – сказал Серый, отсмеявшись. – Ты про соседа давай рассказывай.

Было интересно, что за историю выдаст Тоха, умел он байки рассказывать. В его переложении даже малопримечательное событие становилось похоже на главу приключенческой повести. А уж такое потрясное происшествие – и подавно. Серый только накануне вернулся из деревни, от деда с бабкой, где проторчал почти всё лето. Жили там как при царе, без телевизора, и новостей не было вообще никаких.

– Ну, значит, дядя Коля, сосед то есть, он тут один жил. – Тоха завёл историю по своему обыкновению, из-за печки. – А семья у него в городе, и он туда каждую субботу ездил.

Город для всех зареченских был на другом берегу, за мостом, где дома по пять этажей и асфальт на улицах. А тут – какой тут город? Сплошь деревянные дома, да огороды, на улицах козы пасутся, и куры стаями бродят.

– А чего он в городе-то не жил, вместе с семьёй? – спросил Костян. – Разведённый что ли?

– Нет, не разведённый, просто жил отдельно, – сказал Тоха. – Я слышал, как старшие про него говорили. Была одна тёмная история лет десять назад: дядю Колю тогда арестовали, подозревали будто он кого-то убил. Женщину какую-то, вроде даже не одну. Но ничего против него не нашли и отпустили. Вот после того случая он из города сюда и переселился.

– А он в самом деле их убил? – спросил Костян.

– Мне-то откуда знать? – сказал Тоха. – Я тебе что, Шерлок Холмс?

– Не, – ухмыльнулся Костян. – Доктор Ватсон.

– Дальше излагай, – сказал Серый.

– Ну, короче, в одну субботу дядя Коля в город не приехал, а должен был. На другой день, в воскресенье значит, его жена сама сюда прикатила. В дом зашла – а дядя Коля в углу сидит, на корточках, под вешалкой для одежды. А на шее у него шарф намотан.

Тоха сделал многозначительную паузу.

– И что? – спросил Костян с явным недоумением.

– И всё, – сказал Тоха мрачно. – Мёртвый он был. На шарфе удавился. Синий весь, как синяк.

– Ты как будто сам его видел, – сказал Костян недоверчиво.

– Видел, – кивнул Тоха. – Но не в доме, понятное дело. Кто бы меня туда пустил? Бегали все, как на пожаре, милицию вызвали и даже скорую помощь. Только скорая не поехала, потому что незачем уже. Менты приехали, часа два по дому ходили. Потом ещё фургончик, на котором покойников возят. Я отсюда смотрел, со скворешни, чуть не весь день здесь проторчал. Когда мужики дядю Колю в труповозку заносили, простыня, которой его накрыли, за калитку зацепилась и сползла. Вот тогда я его и увидел. – Голос Тохи упал до шёпота. – Лучше бы не видать. Страшнее «Вия», честное слово.

Серый посмотрел в мутное оконце скворешни. До дома тохиного соседа было шагов двадцать, не больше. Всё как на ладони: приземистый тёмный дом, полинявшие занавески на окнах, старая яблоня во дворе за покосившимся забором, голубой почтовый ящик на калитке. Слегка прищурившись, на ящике можно было разглядеть номер «13», намалеванный от руки белой краской.

Серому привиделось словно какая-то тень промелькнула в окне дома. Или просто занавеска колыхнулась от сквозняка?.. А может, и вовсе показалось. После таких историй что угодно примерещится.

– Там кто-нибудь живёт сейчас?

– В доме-то? – удивился Тоха. – Нет, конечно. Кто ж там теперь жить станет?

Костян, разумеется, не согласился.

– А чего такого? Ну, помер там кто-то, подумаешь. Как будто у тебя в доме никто не умирал.

– Когда старики умирают – это одно, – сказал Тоха. – Совсем другое, когда вот так.

– Да какая разница?

– Большая. Если человек жизнь прожил, а потом от старости умер, то это, ну, типа нормально…

– Это естественно, – подсказал Серый.

– Естественно, вот, – со взрослой рассудительностью покивал Тоха . – Все рано или поздно умирают, так в природе заведено. Но если человек вот так умер, плохой смертью, это неспроста. Что-то злое тому причиной.

– Эх, – вздохнул Костян. – Жалко, что ты со мной в пионерлагерь не поехал. Мы там по ночам друг другу страшилки рассказывали, но вот как-то не страшно было совсем. А ты бы точно всех напугал до усрачки.

– Фигня эти детские страшилки, – сказал Тоха. – И все знают, что это фигня. Потому и не страшно. Хочешь нервы себе пощекотать – вон в тот дом ночью наведайся.

– Не, – отказался Костян. – Ну его к лешему.

– А что так? – Тоха хитро прищурился.

– А ссыкотно, – честно признался Костян.

– Я бы сходил, – сказал Серый. – Хочу нервы посцыкотать, на привидение посмотреть. Если оно там есть, конечно. Только как туда попасть без ключа? Я на домушника не учился.

Тоха посмотрел на него исподлобья, потом сказал:

– Вообще-то там не заперто, ключи куда-то запропастились.

– Вона как, – сказал Серый. – Типа – заходи, кто хочешь, бери, что хочешь.

– Да кто туда полезет? – возразил Тоха. – Свои не станут, а чужие здесь не ходят. Да и брать в доме нечего. Жена дяди Коли…

– Вдова, – поправил Костян. – Она теперь вдова, раз он – того, умер.

– Как скажешь, вдова так вдова, – без лишних препирательств согласился Тоха. – Короче, она всё стоящее из дома уже вывезла – телевизор там, одежду, инструменты разные. Чуть не сразу после похорон. А дом она всё равно продавать собирается. Так что вот…

– Ага, – сказал Серый. – Понятно.

– Как ты от своих слиняешь на ночь глядя? – спросил Костян. – Родители не хватятся?

– Да без проблем, – сказал Серый. – Я, пока лето, в дровянике ночую, там у меня комната своя отгорожена. А дома мелкая орёт постоянно, родители только с ней и нянчатся.

– Если с тобой что случится, чур я заберу твой мопед, – сказал Костян, ухмыляясь.

– Да щас, – сказал Серый. – Не дождёшься.

– Дураки вы, оба, – сказал Тоха. – Зря я вам это рассказал.

***

Ночь была холодная, несмотря на мнение Костяна о сроках наступления осени. Серый зябко поёжился, тонкая куртка из плащёвки совсем не грела. Было уже сильно за полночь, в редких домах ещё светились окна. Фонарей на улице было только два, и ближний – не горел. Зато звёзды сверкали так, что хоть спички от них зажигай; фонарик можно было не включать.

Серый вышел за околицу. Здесь начинался обширный пустырь, занятый жителями окрестных улиц под картофельник. Тропинкой, огибающей пустырь, до улицы, на которой жил Тоха, получался изрядный крюк, зато так можно было подобраться к нужному дому со стороны огородов. За огородами, на задах, был небольшой пруд, куда Серый вместе с Тохой и Костяном не раз ходил ловить карасей. Места были, в общем, знакомые.

Огород покойного дяди Коли был изрядно запущен, причём давно. Очевидно, грядки тохин сосед полоть не любил. Да и, если честно, кто любит? Высаженный вдоль забора малинник дико разросся; крапива стояла в человеческий рост.

Скрываясь за зарослями, Серый подобрался к дому. Постоял возле кривой поленницы, прислушиваясь к ночным звукам. Было слышно стрекотание кузнечиков, больше ничего. Серый поднялся на крыльцо, взялся за дверную ручку, осторожно потянул.

Дверь отворилась с душераздирающим скрипом. У Серого, натурально, мороз пошел по коже.

За забором, у Тохи во дворе, загремел цепью разбуженный барбос, загавкал сиплым сорванным голосом.

Серый поспешно юркнул внутрь и прикрыл дверь. Сердце колотилось, как бешеное. Вот чёрт! Да сюда сейчас, наверное, вся улица сбежится…

Он с опаской выглянул в окно веранды.

Нет, похоже, обошлось. Снаружи всё было спокойно, никакой тревожной суеты не наблюдалось.

Соседский пёс побухтел немного и замолк. Серый перевёл дыхание. Рубашка, мокрая от пота, холодила спину; дрожали руки.

– Оно только сперва страшно, – пробормотал Серый себе под нос. – А потом оно уже совсем не страшно.

Голос был словно чужой.

Серый включил фонарик, посветил в сени. Тут было пусто – ни полок на стенах, ни ящиков на полу. Вообще никакого хлама, что обычно копится как будто сам собой. Только клочья паутины по углам. Лестница, ведущая на чердак. Позади лестницы виднелась дощатая дверь уборной. А перед чердачной лестницей – широкая дверь, обитая чёрным дерматином; эта вела в дом.

Фонарик выскальзывал из потной ладони. Серый переложил его в другую руку, вытер ладонь о штаны. Вздохнул. Открыл дверь.

Ах ты ж боже мой!

Вешалка. Справа от двери. А на ней…

Нет, просто всякое старое тряпьё. Ф-фу! Так ведь и поседеть недолго. А крючки солидные, металлические. Прямо-таки крючья. Кабана выдержат, не погнутся.

Серый повёл фонарём.

Печь, давно не белёная, вся в трещинах. Широкая лавка вдоль стены. Два колченогих табурета. Кухонный стол, застеленный облезлой клеёнкой.

Ничего интересного.

Тонкая перегородка отделяла жилую комнату от кухни. На перегородке висел календарь с видом на Красную площадь. В одном углу комнаты, у печки под боком, стояла голая железная кровать. В другом углу, напротив, возвышался непомерных размеров шифоньер. В простенке между окнами – низкая тумбочка; должно быть, раньше там стоял телевизор. Обстановку комнаты дополнял еще один стол. И единственный стул.

Пахло чем-то странным. То ли увядшими цветами, то ли какой-то особо душистой травой. Ничего такого в комнате видно не было. Непонятно, с прежних пор запах остался что ли? Серый не припоминал, чтобы дядя Коля увлекался травами или чем-то подобным. Он же обычный таксист вроде. Был…

Серый, одолеваемый любопытством, расхаживал по комнате; под ногами тревожно поскрипывали половицы. В окна заглядывала Луна, на её ущербной роже угадывалось неодобрение.

Присев возле тумбочки, Серый распахнул дверцы, заглянул внутрь. Там был целый ворох журналов: «За рулём», «Вокруг света», «Здоровье», «Юность», «Наука и религия» – всё вперемешку.

Ну хоть что-то. Надо будет прихватить кое-что из этого добра. Только ещё в шифоньер осталось заглянуть.

В шифоньере был голяк. Пустое отделение для одежды, на нижних полках ничего, кроме пыли. Увидеть, что там, на верхних, Серому не позволял рост. Встав на цыпочки, он обшарил полки рукой – просто на всякий случай. На самой верхней, в глубине, лежала какая-то картонка.

Так, и что тут у нас? Серый осветил находку фонариком.

Это была старая, чёрно-белая фотография. Девять на двенадцать. Девушка с тёмными волосами, едва заметно улыбается. Вроде симпатичная. Но вот её взгляд… Бывает такое с некоторыми портретами – кажется, что они смотрят прямо на тебя, и это отчего-то беспокоит. Зачем смотреть так пристально? Что ты хочешь разглядеть оттуда, из давнего прошлого?..

Серый повернул фотографию другой стороной. На обороте была надпись: «Лиля, 1959».

А, так она, наверное, уже бабка пенсионного возраста.

Он снова повернул фотокарточку лицом, посмотрел на юную Лилю. А она посмотрела на него.

С фотографией, определённо, что-то было не так.

Взгляд был живым, по-настоящему; он завораживал.

Невесть откуда взявшийся сквозняк всколыхнул занавески на окнах, холодной ладонью провёл по лицу.

Серый дёрнулся; озноб прошёл по всему телу. Но страха не было. Кружилась голова, и было ощущение внезапно возникшей пустоты внутри. А в следующий миг – ирреальное чувство отстранённости, словно смотришь на себя со стороны. Как бы немножко сзади и сбоку.

Точно так же было в тот раз, когда Серый, разогнавшись на своей «Риге-13» до сорока, не вписался в поворот и улетел в придорожные лопухи. Он хорошо помнил, как безучастно наблюдал за своим удивительно медленным дрейфом по воздуху и совершенно безболезненным приземлением в канаве. Полежал немного, приходя в себя, и встал, как ни в чём не бывало. А у мопеда потом раму пришлось выправлять…

Вот и сейчас было как тогда. Только он никуда не падал. Лишь пошатнулся, когда закружилась голова, но удержался на ногах. Что-то сдвинулось; он стал видеть иначе.

Свет фонарика только мешал, Серый его выключил – машинально, не отдавая себе отчёта в том, что делает. Он смотрел прямо перед собой – и видел, видел совершенно отчётливо: в бледном луче лунного света стояла девушка с тёмными волосами и пронзительно-чёрными глазами. Она выглядела ещё моложе, чем на фотографии, практически его ровесницей. Но это, несомненно, была она.

Лиля.

Она протянула тонкую белую руку, коснулась его щеки. Серый ничего не почувствовал. Она покачала головой и грустно улыбнулась. А у него ком стоял в горле, на глаза наворачивались слёзы.

Да что же это такое?

Серый поспешно отвернулся, вытер глаза тыльной стороной ладони. Когда снова посмотрел перед собой – не увидел ничего.

Лиля исчезла. Но осталась старая фотография у Серого в руке.

Вот и всё, он получил то, за чем приходил, пускай даже сам не знал заранее, что это будет. Серый и сейчас не был уверен, что знает. Он был уверен только, что не расскажет об этом никому. Потому что это тайна. Секрет, который только для него. И для Лили.

Серый ушёл из дома, взяв с собой одну лишь фотографию.

II

Анатолий позвонил в пятницу, после обеда. То есть это час был послеобеденный, а от самого обеда Константин решил воздержаться. Утром ему пришлось выезжать на реку, там ныряльщицу выловили. В смысле – утопленницу. То ли сама утопилась, то ли криминал – одетая потому что. Да и купальный сезон месяц как закончился. В общем, разбираться придётся: кто такая, как и почему. Будет непросто, утопленница в воде пробыла не один день, вид у неё был не приведи господь. Константин, пока фотографировал, и насмотрелся и нанюхался. Мутило до сих пор.

Звонок был неожиданный. Братья жили на разных концах города, тесных отношений не поддерживали, виделись друг с другом изредка. Они даже в соцсетях не контачили, у каждого был свой круг общения, свои интересы. Не то чтобы между ними кошка пробежала, просто вот так жизнь сложилась. Бывает.

Однако же номера в памяти телефонов у обоих были записаны.

– Привет, – сказал Константин. – Случилось что-то?

Жизненный опыт свидетельствовал, что внезапные звонки не сулят ничего, кроме проблем.

– Здравствуй, – сказал Анатолий. – Ну, в общем, да, случилось. Но не со мной. И не с моими, слава богу. Тут дело такое… – Он замялся.

– Выкладывай давай, не тяни резину, – нетерпеливо сказал Константин.

– Слушай, а ты можешь ко мне на дачу подъехать? – спросил Анатолий. – Мне бы с глазу на глаз с тобой поговорить.

– Это в Заречье что ли? – опешил Константин. – На кой чёрт? Мне же только в одну сторону минимум полчаса добираться. А я на службе, между прочим.

– Костя, я тебя прошу, – мягко сказал Анатолий. – Дело такое, понимаешь, деликатное. И, между прочим, к твоей службе отношение имеет.

Час от часу не легче.

– А прямо ты можешь сказать? – спросил Константин, раздражаясь всё сильнее. – Без этих вот твоих психических штучек? Я не пациент в твоём диспансере.

Анатолий тяжело вздохнул.

– Ну, тогда ответь: это правда, что в городе серийный убийца орудует?

Константина этот вопрос, прямо сказать, ошарашил. Он такого поворота не ожидал.

– Что?

– Что слышал.

– Ты откуда это взял?

– Люди говорят.

– Языки бы этим людям поукорачивать.

– На каждый роток не накинешь платок.

И снова они препирались друг с другом непонятно из-за чего. Всегда одно и то же.

– Давай выкладывай, что знаешь, – сказал Константин.

– Приезжай, – сказал Анатолий. – Жду.

И отключился.

– М-мать! – с чувством произнёс Константин. Но перезванивать не стал, всё равно это была бы напрасная трата времени – Тоху не переупрямишь.

Он заглянул в смежный кабинет, предупредил коллегу, эксперта-криминалиста Леонтьева, что уходит на обед, а после, вероятно, немного задержится, дела понимаешь. Леонтьев сказал, без проблем.

Константин едва уложился в те полчаса, что отвёл себе на дорогу. На мосту третью неделю продолжался ремонт покрытия, для движения была открыта только одна полоса.

За мостом, такое впечатление, был всё ещё прошлый век. Правда, модерновых кирпичных особнячков поприбавилось за последнее время. Но у каждого дома, как и раньше, был свой огород. И улицы не все были заасфальтированы.

Дачей Анатолий называл старый родительский дом. Родителей-то он давно в город перевёз, в цивильные условия. Не в том они уже были возрасте, чтобы собственное приусадебное хозяйство тащить.

Анатолий ждал на улице. Сидел на лавочке у забора, курил.

Константин остановил машину на обочине, заглушил мотор, вышел. Анатолий бросил окурок в траву, поднялся, сказал коротко:

– Пошли.

– Куда?

– В скворешню.

Константин пожал плечами, удручённо вздохнул, запер машину и двинулся следом за братом.

Скворешня была другая, совсем не та, которую помнил Константин.

– Старая развалилась давно, – ответил Анатолий на незаданный вопрос. – Эту уже мои пацаны построили.

Сыновей у него было двое – Игорь и Глеб, погодки.

– Молодцы они у тебя, – сказал Константин. – Рукастые.

– Это точно, – согласился Анатолий. – А твой Ромка как?

– Нормально, – сказал Константин. – Каждый выходной видимся.

– Сколько ему сейчас? Тринадцать?

– Да, как твоему старшему.

– Как нам тогда, – непонятно к чему сказал Анатолий. – Ну так что, пока никто не видит, вспомним детство золотое? – Он кивком указал наверх.

Константин с сомнением воззрился на его солидный живот.

– А скворешня твой центнер выдержит?

– Не боись, – сказал Анатолий. – Проверено уже.

И полез первым. Приставная лестница заметно прогибалась, скрипела.

Скворешня и внутри была уютнее, чем старая. Тут даже было сиденье от дедовского «Москвича» в качестве диванчика. Сидеть, правда, было не слишком удобно – низко и тесно, всё-таки габариты у обоих были далеко не детские.

– Ладно, конспиратор хренов, – сказал Константин. – Теперь выкладывай. Должен же я, в конце концов узнать, зачем сюда пёрся.

– Ты Сергея Серова помнишь? – спросил Анатолий как будто невпопад.

– Нет… – сказал было Константин. Но память тут же подсунула воспоминание из давнего детства. – Погоди-ка, ты про Серого что ли?

Анатолий кивнул.

– Да. Именно.

– Ну ты вспомнил! Это ж, наверное, лет тридцать прошло…

– Двадцать шесть.

– Да пофиг. Тебя что, ностальгия вдруг одолела на старости лет?

– Нет. – Анатолий покачал головой. – Совсем не ностальгия.

– А что тогда? – Константин вновь почувствовал раздражение от уклончивых ответов брата. Хотелось задать ему крепкую трёпку, как в детстве.

– Ты, Костя, не злись, пожалуйста, – сказал Анатолий. – Я же вижу, ты злишься. Думаешь, я тебе тут попусту мозги полощу. А я не знаю, как тебе рассказать… Ты, может, и не поверишь… Не знаю даже, с чего начать…

– С начала, – сказал Константин. – А дальше – как пойдёт.

– С начала, – повторил Анатолий задумчиво. – Хорошо. Пожалуй, вот с этого самого места и начнём. Ты помнишь, как мы последний раз здесь сидели, втроём? Ты, я – и Серый?

– Помню, – сказал Константин. Он действительно вспомнил тот минувший день в конце лета. – Ты тогда про соседа рассказывал. Который повесился. А Серый в его дом собирался залезть, ночью. На приведение захотел посмотреть. Ты сказал, что в доме привидение есть…

– Не говорил я про привидение, – отказался Анатолий. – Это он сам так решил.

– А, ну может и так, – сказал Константин. – До сих пор не знаю, хватило у него духу в тот дом залезть или нет. Он же заболел тогда и в школу не пришел. А потом его родители квартиру получили, и все они в город переехали. Так мы больше и не виделись.

– И в дом он залез, и привидение увидел, – сказал Анатолий. – К несчастью.

– Серьёзно? – Константин скептически усмехнулся. – Откуда сведения?

– А он сам мне рассказал, – ответил Анатолий. – Сегодня утром.

– В диспансере?

– В диспансере. Его к нам на обследование определили. Он на днях литр водки употребил и целую упаковку фенобарбитала. Явная попытка суицида, говорю как дипломированный психиатр.

– Трагично, конечно, – сказал Константин. – Но это ещё не криминал.

– Дальше слушай, – сказал Анатолий, морщась, как от зубной боли. – Сам потом решишь, где трагедия, а где – криминал.

Он достал из кармана мятую пачку сигарет, зажигалку. Закурил, потом продолжил рассказывать:

– Я-то сразу его узнал, хоть и лет столько прошло. А вот он меня – не сразу. Ну, я ему: помнишь то, да помнишь сё. Тот самый день вспомнил, про то, как он задумал в дом этот злополучный залезть, чтобы на привидение посмотреть. И тут его как прорвало. Поведал он мне такую историю, что я до сих пор не знаю – верить ли…

Анатолий глубоко затянулся, враз добив сигарету до фильтра, вышвырнул окурок наружу, в кусты. Константин молчал, ждал продолжения.

– Серый там старую фотографию нашёл. Девушки одной, Лилия Савина её звали. Она ещё в пятьдесят девятом погибла, когда ей восемнадцать было. Говорили, будто она утопилась. Но на самом деле её собственный невоздержанный ухажёр задушил, когда они вечером по берегу реки гуляли. Задушил, потом на лодке отвёз на середину реки и за борт выбросил. А она ещё живая была, он её не до смерти задушил. В воде уже захлебнулась и утонула.

Анатолий говорил ровным, совершенно бесстрастным голосом, смотрел куда-то в сторону. Константин слушал жуткий рассказ и чувствовал, как по коже бегают мурашки. Прямо как в детстве.

– Парень тот не из простых был, его папа на авиационном заводе первым отделом заведовал, связи нужные имел. В общем, расследование замяли, типа и так всё ясно: девчонка сама утопилась. Но парень её фотографию сохранил, похоже, он Лилю на самом деле любил. И через какое-то время стала она ему мерещиться. Являлась по ночам, смотрела, улыбалась. Он, конечно, сперва боялся, но не говорил никому – рассказать про Лилю он ещё сильнее боялся. Потом пытался с ней разговаривать, каялся, плакал. А она молчала, приходила к нему – и всё. Тогда он понял: она просто хочет быть с ним вместе, она тоже его любит – несмотря на то, что он с ней сделал. И он успокоился. Женился даже. Только вскоре жену свою задушил, и на этот раз замять дело оказалось невозможно. Папиных связей хватило лишь, чтобы от вышки сыночка отмазать. Но получил он на полную катушку, так в колонии и загнулся. А в квартиру его новых жильцов поселили, и мальчик Коля нашёл среди старых вещей фотографию девушки Лили…

– Короче, Склифосовский, – не выдержал Константин. – История твоя увлекательная, да времени у меня маловато. Это всё дела давно минувших дней и преданья старины глубокой. Сегодня же ты у меня про серийного убийцу спрашивал. Я тебе одно могу сказать совершенно точно: он своих жертв не душит…

– Он их топит, – сказал Анатолий. – В ванне.

– Откуда… – Константин задохнулся, – откуда ты знаешь?

– Оттуда, – устало сказал Анатолий. – Это Серый, Костя. Он сам мне всё рассказал. Да сядь ты. Он в диспансере, и раньше, чем через месяц его оттуда не выпустят. У нас там строже, чем в вашем КПЗ. Да и вовсе не он главная проблема.

– А кто же?

– Лиля.

– Оставь ты эти детские страшилки. Мы не в пионерском лагере.

– Точно, – кивнул Анатолий. – Всё взаправду, вот в чём ужас. Скажи мне, Костя, по секрету: давно у вас дело на маньяка открыто?

– С позапрошлого года, – неохотно сказал Константин. – Патологоанатом одной утопленницей занимался, и показалось ему, что вода у неё в лёгких слишком чистая, на речную не похожа. Сделали анализ – и точно, вода фторированная, водопроводная. С тех пор в обязательном порядке у всех утопленников воду в лёгких анализируют.

– И много было… случаев?

– Шесть. Та, первая, в позапрошлом году. В прошлом году трое. В этом – двое. – Константин вспомнил утренний выезд на реку. – Пока.

– А тех, что с моста кидаются, у них лёгкие проверяют? – спросил Анатолий.

– Нет, – сказал Константин. – У них-то зачем?

– Затем, что могли бы сделать страшно удивительное открытие, – сказал Анатолий. – Что и среди них были те, у кого водопроводная вода в лёгких. Жертв гораздо больше шести, Костя.

– Чертовщина какая-то, – сказал Константин. – У меня от разговора с тобой уже крыша едет.

– Да? А мне каково, по-твоему? – Анатолий снова полез за сигаретами. – Сидеть и слушать друга детства, который с меланхолической улыбкой рассказывает про то, как увидел призрак девушки со старой фотографии. И влюбился в этот призрак. Пытался с призрачной девушкой говорить, пытался установить контакт. Спиритизмом занимался, в оккультизм ударился. А внешне – нормальный человек, красавчик даже, инструктор по фитнессу. Не женат, правда. Но это даже на руку: женщины сами на шею вешаются, стоит лишь пять минут посидеть в баре с задумчивым видом, подыскивая подходящую жертву. Пофлиртовать с ней, легко и непринуждённо, заодно присматриваясь. Привести домой, предложить ванну. И утопить. Вот тут появляется Лиля и берёт себе тело. И он, наконец, может побыть с ней вдвоём.

Константин не мог поверить в то, что слышит. Анатолий бросил окурок и тут же закурил снова. Продолжил говорить:

– Лиля не может оставаться в теле надолго. Лишь час или около того. Но, прежде чем исчезнуть, она уводит ту, кого Серый привёл для неё. Кидается с моста или просто забредает в реку, как получится. И всё. Как говорится, концы в воду. – Анатолий повернулся к брату, посмотрел в упор. – Ну, и что ты мне теперь скажешь? Безумие, да?

Константин отвел взгляд, пожал плечами.

– Даже и не знаю… А не боялся он тебе такое рассказывать?

Анатолий покачал головой.

– Я у него то же самое спросил. А он сказал, что во-первых, всё равно никто не поверит, а во-вторых, никто никаких доказательств не найдёт. Дядю Колю, сказал, тоже однажды прихватили, да выпустили потом.

– Зачем же Серый на себя руки наложить хотел? – спросил Константин.

– Говорит, Лиля его разлюбила, – ответил Анатолий. – Последнюю жертву взяла и сразу из дома увела, ни на минуту не задержалась. Вот тогда он таблеток и нажрался. А соседям послышалось, что в квартире женщина плачет. Долго слышалось, и они в полицию позвонили. Полицейские приехали и Серого нашли, едва тёплого. Но никакой женщины в квартире не было. Правда, дверь была не заперта, так что никто не удивился.

– Адрес его знаешь?

– Конечно. Могу ещё и ключи от квартиры дать.

Константин посмотрел на брата с удивлением, хмыкнул.

– Не ожидал от тебя.

– А что? – сказал Анатолий, шаря в кармане брюк. – Ну, взял ключи из его вещей. Знал, что понадобятся.

Константин поднялся на ноги. Пригнувшись, посмотрел в окошко, на старый, разваливающийся дом с заколоченными окнами и просевшей крышей.

– Не надо было Серому туда лезть.

Про себя же подумал: «Может, и мне к нему не стоит».

– Да кто же знал, – сказал Анатолий, протягивая ключи.

***

Серый жил неподалёку от речного вокзала, в однокомнатной квартире на верхнем этаже старой панельной пятиэтажки. Двор оказался Константину знаком, пару лет назад выезжал он сюда на происшествие. Как-то поздним вечером два юных выродка, обдолбанных до невменяемости, подкараулили за гаражами кассиршу из супермаркета, что отказалась продать пива и сигарет. За это торчки искромсали её ножами. А затем пробрались на крышу соседнего дома и с воплями сиганули вниз, один за другим. По единодушному мнению жильцов двора, опрашиваемых полицией, проклятым уродам следовало убиться давным давно…

Подъезд был чистый, недавно отремонтированный. На площадках между этажами новенькие пластиковые окна, на подоконниках – мещанские цветочки в горшках.

Боремся за звание «Дом образцового состояния», подумал Константин с внезапно вспыхнувшей неприязнью, ну-ну.

Он остановился перед дверью в чужую квартиру, достал из кармана ключи. Помедлил, прислушиваясь. На площадке было тихо, если не считать бормотание телевизора из соседней квартиры. Однако Константина не оставляло чувство, что кто-то наблюдает за ним в дверной глазок.

Он отпер дверь; вошёл.

Квартира Серого разительно отличалась от его собственной однушки. Ну вот совсем она не походила на холостяцкое обиталище. Интерьер был старательно скопирован с рекламных фотографий в глянцевых журналах: красивая, но непрактичная мебель, зефирно-карамельная расцветка обоев. И никаких пошлых ковров.

А в окно была видна река и мост.

Тягостное ощущение чужого взгляда не отпускало.

– Дорогая, я дома, – произнёс Константин вслух. И тут же сам отчего-то смутился, словно брякнул какую-то глупость. Да так оно и было, по сути.

Никто, впрочем, не отозвался, не пристыдил.

Ну и ладно.

В ванной комнате был идеальный порядок. Полное отсутствие залежей грязной одежды или белья, предназначенного в стирку. Только белоснежный кафель и сверкающий хром. Нет, тут точно никаких улик не обнаружить. Воздух был тяжёлый, насыщенный приторным цветочным ароматом. В шкафчике, за зеркальной дверцей, выстроилась батарея пузырьков и флаконов разнообразных форм и расцветок: шампуни, лосьоны, кремы, бальзамы. Константин подумал, что у его бывшей жены коллекция была победнее.

Кухня тоже была как с картинки, со всеми этими модерновыми ящиками и холодильником с полупрозрачной дверцей. А в остальном – ничего примечательного.

Константин вернулся в комнату, принялся осматриваться тщательнее.

Плазменная панель на стене, полочки с декоративной керамикой, стеклянный журнальный столик, диван. Возле дивана, на циновке, виднелось заскорузлое пятно, резко диссонировавшее с эталонным интерьером. От пятна пованивало чем-то кислым.

Так, а где же зловещий портрет?

Константин встал посреди комнаты, глубоко задумался. Что-то он явно недоглядел. Но что?.. Чёрт, запах этот цветочный, просто спасу нет…

В кармане зазвонил телефон. Ну, кто там ещё?

Это был Леонтьев.

– Ты где пропал?

– Что? – Константин вдруг осознал, что последние несколько минут в непонятном оцепенении пялился прямо на фотографию в стильной металлической рамке, что стояла на полочке с керамикой. И это та самая фотография, несомненно. Старая, чёрно-белая, с глазастой девицей. Как он мог её не заметить? Она же всё это время была на виду. Чертовщина какая-то.

– С делами своими разобрался? – Леонтьев явно был недоволен.

– Почти, – сказал Константин. – Скоро буду.

Он забрал фотографию с полки, вышел из квартиры, запер дверь и отправился обратно на службу.

***

Он не мог уснуть допоздна. Ложился, вставал, ходил на кухню пить холодный горький чай прямо из заварочного чайника. Снова забирался под одеяло, в одинокую постель. Смотрел на отсветы ночных огней на потолке. Маялся беспокойными мыслями, которые то и дело возвращались к событиям минувшего дня, к разговору с Анатолием.

И ещё, стоило лишь смежить веки, мерещился образ темноглазой девушки со старого фотоснимка. Тревожил.

Наваждение, не иначе.

А потом вдруг вспомнилась история из давнего детства, про которую Константин и думать забыл. Случилась она с ним и Серым, тоже летом. Тоха был где-то в отъезде, в пионерском лагере что ли… Лет по одиннадцать им тогда было. Или по двенадцать. В общем, было это ещё до той истории с повесившимся соседом…

Через двор от тохиного дома жила Горбатая Франя. Пенсионерка, бывшая колхозница. На самом деле была она не горбатая, просто из-за больной спины сутулилась сильно. Спину сорвала ещё девчонкой, в войну: норму-то расписывали всем, и старым, и малым – умри, а сделай. Так всю жизнь и ходила скрюченная, опираясь на клюку. На лицо была страховидная, носатая, вдобавок с бородавкой на переносице. Вылитая Баба-Яга из сказки. Но характер у неё был не злой, только склочный малость. Жила Франя одиноко, из живности держала козу Машку и кошку Муську. В летнее время коза днями напролёт паслась прямо на улице. А кошка периодически приживала котят, с которыми надо было что-то делать. Одного-другого иногда удавалось пристроить соседям. От остальных приходилось избавляться известным способом. Только сама Франя грех на душу брать не могла и не хотела. Приходилось просить соседей: кого за стакан самогонки, кого – за литр козьего молока. А в тот раз ей подвернулись двое мальчишек, их она уговорила задёшево, всего за шесть шоколадных конфет.

Плату они получили вперёд и тут же разделили поровну. Затем Франя вынесла из дома двух полосатых котят в старом лукошке. Котята были совсем маленькие, чуть шире детской ладошки. Они мелко дрожали, тоненько попискивали и тыкались во все стороны слепыми мордочками. А в доме, за дверью, отчаянно скреблась и мяукала кошка.

– Уж поможите мне, робятки, – сказала Франя. – Двόих-то я рόздала, да двόи вот осталися. А куда ж мне их стоко?

Задобренные конфетами робятки взяли каждый по котёнку и отправились вершить чёрное дело. Подальше от чужих глаз, за околицу. Было волнительно, словно перед отчаянной проказой. И ещё немного страшновато.

– Ну, и как мы это сделаем? – спросил Костян.

– А я знаю? – ответил Серый вопросом на вопрос. – У самого какие мысли?

– Может, в пруд их кинуть?

– Дурак что ли? Как сам купаться в том пруду потом будешь? Или рыбу ловить?

– И что тогда?

– Блин, да не знаю я! – внезапно разозлился Серый. – Ты что думаешь, мне на каникулах больше заняться нечем, как чужих кошаков топить?

– Зачем тогда согласился?

– Ты тоже не отказывался.

– А чего я? – буркнул Костян. – Я как ты.

– Ну да, блин, конечно, – сказал Серый. – Нашёл крайнего. Давай, короче, двигай в ту сторону, ищи канаву поглубже, ну и это самое… делай, за что взялся.

– А ты куда?

– Я в другую сторону пойду. А то знаю я тебя, ты мне и своего котёнка подсунешь.

– По-твоему, мне духу не хватит?

– Конечно. Кишка у тебя тонка для этого.

– Да вот нифига!

– Посмотрим.

Они разошлись в разные стороны, не оглядываясь, злые друг на друга. «А вот посмотрим, – приговаривал Костян, – посмотрим». Он брёл по тракторной колее, пиная сухие глиняные комья, и нарочно накручивал сам себя, потому как чувствовал, что и в самом деле духу ему может не хватить.

Впереди, в низине, земля была мягкая, сырая. В продавленных громадными колёсами «Беларуса» следах стояли две глубоких лужи.

Костян остановился посреди дороги, на возвышении между двух колей. Котёнок, пригревшийся в ладони, уже не пищал, вроде как уснул. Костян оглянулся. Улица почти скрылась за пригорком, виднелись лишь крыши домов и кроны тополей.

Никто не увидит, чем он тут занят.

Костян присел возле лужи и сунул руку в прогретую солнцем, тёплую воду. Котёнок затрепыхался, отчаянно забился в сжатом кулаке, пытаясь вырваться, спастись. Из раззявленной пасти вырывались маленькие пузырьки. Костяну казалось, будто он слышит пронзительный кошачий писк даже из-под воды. На глазах выступили слёзы, но он, стиснув зубы, продолжал держать кулак в луже.

Котёнок затих.

Костян вынул руку из воды, с усилием разжал скрюченные судорогой пальцы, поднёс поближе к глазам. Котёнок, оскалившись, лежал на ладони, словно комок мокрой шерсти, не шевелился. Не дышал.

Костяна затрясло. Он почувствовал, как его самого сдавливает с боков неодолимая, жуткая сила, не даёт вздохнуть. В глазах потемнело.

Котёнок вдруг слабо шевельнулся, заперхал, отхаркивая воду. Снова запищал.

Костян, не сдерживаясь, заревел в голос. Поднялся и со всех ног припустил обратно, к дому Горбатой Франи.

На улице, вдоль забора, беспокойно металась пёстрая кошка, высматривая пропажу. Тут же подбежала, заслышав жалобный писк детёныша. Костян сунул ладонь кошке прямо под морду. Муська живо цапнула котёнка зубами за шкирку и юркнула в щель под калиткой.

Костян вытер мокрые глаза, достал из кармана размякшие конфеты и затолкал в почтовый ящик, приколоченный к калитке. Потом побрёл домой, ничего не видя по сторонам.

На жругой день, встретившись с Серым, Костян ни о чём его не спросил. И Серый тоже не сказал о вчерашнем ни слова. Словно и не было ничего. Даже Тохе потом не рассказали. Однако Горбатую Франю они с тех пор обходили стороной. А осенью Франя умерла, угорела от печки сырой ноябрьской ночью. И со временем та стыдная история вроде как забылась.

Но не до конца.

Иногда Константин спрашивал себя, что Серый сделал с доставшимся ему котёнком. Справился со своей частью сделки или нет.

Теперь ответ был ему совершенно очевиден.

***

В субботу утром снова позвонил Анатолий. Часы показывали 7:13; по выходным Константин в такую рань не поднимался.

– Ну, – сказал он, хмурый спросонья.

– Серый себя убил, – сказал Анатолий.

Весь сон с Константина слетел в один миг.

– Как? У вас же там строго.

– Ночью в туалете разбил унитаз и осколком пропорол себе обе ноги, перерезал бедренные артерии. – Анатолий протяжно, со всхлипом, вздохнул. – Я в жизни столько крови не видел…

– Я что-то могу…– начал было Константин.

– Нет, – оборвал Анатолий. – Здесь ты никому ничем не поможешь. Ваши уже час как приехали, меня только что допрашивали.

– Понял, – сказал Константин. – Что тогда?

– Ты вчера к нему домой заходил? – спросил Анатолий.

– Да.

– Фотографию нашёл.

– Да.

– Где она?

– У меня в машине. В бардачке лежит.

– Сожги её, – сказал Анатолий. – Слышишь? Сожги к чёртовой матери. Чтобы больше никто и никогда её не видел.

– Ладно-ладно, – сказал Константин. – Сделаю.

Так, фотография – в бардачке, бардачок – в машине, машина – на стоянке. Машина сегодня понадобится – к бывшей жене съездить, за Ромкой. Обещал же его сегодня в кино сводить, сына подводить нехорошо. А Лиля – пускай своего часа подождёт, никуда она не денется.

Но проклятая фотография никак не шла у Константина из головы, он думал о ней всю дорогу. Даже Ромка заметил, что с отцом что-то неладно.

– Пап, ты какой-то хмурый сегодня, – сказал сын. – На работе что-то случилось?

Как и углядел-то? Он же вроде только в смартфон и смотрит, из рук его не выпускает ни на минуту.

– Нет, – сказал Константин. – Не на работе…

Он вдруг свернул к ближайшему супермаркету, припарковался на стоянке.

– Совсем забыл, надо срочно купить кое-что, – объяснил он сыну. – Посиди в машине пару минут, я быстро.

Быстро не получилось; в магазине было полно народу. В отделе хозтоваров Константин взял флакон горючего для растопки каминов, одноразовую пластмассовую зажигалку. Для Ромки купил мороженое. Когда Константин вернулся к машине, сын по-прежнему увлечённо водил пальцами по экрану смартфона.

– Я тебе эскимо купил.

– А, спасибо. – Ромка взял мороженое одной рукой, а другой продолжил ласкать свою ненаглядную игрушку.

Константин почувствовал укол ревности.

– Меня эти ваши гаджеты с ума сводят, – сказал он. – Я даже начинаю верить утверждениям, что современные технологии – зло.

– Извини, пап, – смущённо сказал Ромка. – Я увлёкся. Только что создал в группе новую тему, как раз обсуждение пошло. Вот, кстати: кто та стрёмная готка на фотографии?

– Что? – спросил Константин, ощутив холодок где-то внутри, под сердцем. – Какая готка? Про какую фотографию ты говоришь?

– Да в бардачке у тебя лежит, – сказал Ромка. – Винтажная фотка, на ней матильда странная. Вся такая крипи, как в фильме ужасов.

– Ты в бардачок зачем полез? – строго спросил Константин.

– Так крышка была неплотно закрыта, – сказал Ромка. – Я нажал, а она всё равно не закрывается, мешает что-то. Ну я и посмотрел. Чего такого?

– Ничего, – глухо сказал Константин. – Совсем ничего.

Ромка, разумеется, понял, что здесь что-то не то.

– Пап, а ты сердиться не будешь? – осторожно поинтересовался он.

– Что ещё?

– Ну, понимаешь, я эту фотку на телефон щёлкнул и в сети запостил. Я не думал, что ты так из-за неё распереживаешься. Прикольная же картинка, хоть и жутковатая немного.

Константину хотелось заорать, он едва сдерживался. Но Ромка-то был совсем не виноват…

– Удали, – велел он сыну. – Немедленно.

Ромка помотал головой.

– Не получится. Картинка теперь в облаке хранится, в общем доступе. Даже если я свой экземпляр удалю, это ничего не изменит. В кэше копия сохранится, и у других пользователей тоже. Вот, видишь, двенадцать загрузок… нет, уже тринадцать.

Константин взглянул на экран смартфона, чувствуя, как холодок возле сердца превращается в глыбу льда.

Лиля смотрела на него чёрными ведьмиными глазами.

И улыбалась.

Куйва

Путейцев убивали по одному.

Свищов указывал стволом обреза на очередного работягу и коротко кивал в сторону двери: пошёл. Бадаев выводил путейца из барака в морозную ночь, пихая в спину, гнал к тёмному дровяному сараю, заталкивал внутрь.

Там поджидал Глухов. Вошедшего он с размаху садил по затылку тяжёлым колуном, только брызги летели. Росту Глухов был большого, и силы как будто нелюдской. Тела он складывал в угол, одно на другое, словно поленья.

Всего рабочих было одиннадцать человек, и ни один даже не рыпнулся. Молча сидели на лавке, опустив головы, избегая смотреть в глаза. Словно и не понимали, какая участь их ждёт. Конечно, против четырёх беглых зэков с обрезами шансов у работяг не было никаких, но они даже не попытались. Боялись. И не так их пугали обрезы, как сами беглецы.

Оружие беглые добыли днём раньше. Забрались в дом какого-то колониста, одиноко стоявший в полосе отчуждения, в трёх километрах от станции Лопарская. Хозяина дома не оказалось, только баба его да двое малолетних ребятишек. Бабу они употребили по очереди, а потом Глухов её задушил. И детишек он задушил тоже. Сказал, что никого в живых оставлять нельзя. Тарасенко хотел было вякнуть поперёк, да осёкся, когда Глухов на него сурово глянул. Тарасенко по семьдесят девятой статье в лагеря попал; кулак он был, не фартовый.

Дом они обыскали, нашли три ружья и две дюжины патронов с дробью и картечью. Стволы и приклады спилили, ружья им были нужны не для охоты.

И дальше пошли, в тундру. Глухов вёл банду на север, к Мурманску. Говорил, что надо стребовать один должок. Затем хотел идти в Финляндию. Вроде бы знал места, где границу перейти можно влёгкую.

А дом колониста они перед уходом облили керосином и подожгли…

Издалека донёсся шум приближающегося поезда. Последний из путейцев замешкался на пороге, вскинул голову, прислушиваясь.

– Двигай давай, чего застрял, – сказал Бадаев скучным голосом. – Не всю же ночь нам тут с вами вошкаться.

Хлопнула, закрываясь, дверь. Свищов сел к столу, обрез положил рядом, чтоб был под рукой. Ухватил из тарелки кусок снеди, принялся громко жевать.

Тарасенко не пить, ни есть не хотелось. Он в тупом оцепенении мялся возле окна, пялился в ночные сумерки, мутные, словно брага. Барак стоял на пригорке; внизу, в десяти метрах проходили железнодорожные пути. Громыхая мимо барака, товарняк дал свисток, сбросил скорость. Тарасенко глядел на ползущие под окном вагоны, думал, что вполне можно было бы добежать до поезда, нагнать, на ходу уцепиться за подножку…

В тамбуре последнего вагона маячила тёмная фигура, держа у лица огонёк тлеющей папиросы. Огонёк вспыхнул ярче – железнодорожник затянулся, поднял голову, скользнув взглядом по окнам барака. Тарасенко отпрянул назад, наткнулся на стол. Звякнула посуда; Свищов проворно подхватил покачнувшуюся бутыль.

– Чего дёргаешься? – спросил он недовольно.

– Человек там, на поезде, – ответил Тарасенко. – Он на окна посмотрел.

Свищов как-то разом подобрался, положил руку на обрез.

– Тебя заметил?

– Н-не знаю.

Нехорошо сощурившись, Свищов буравил Тарасенко тёмными, злыми глазами.

– Угандошить бы тебя…

Снова скрипнула дверь; вошёл Бадаев, следом, пригнув голову, чтобы не задеть притолоку, – Глухов. Шинель Глухова спереди вся была в мокрых пятнах, и лицо у него тоже было густо забрызгано красным. Тарасенко глянул, тут же отвёл глаза. Глухов усмехнулся, оскалив крупные звериные зубы.

– Изгваздался весь, – сказал он, снимая шинель, – ровно на бойне.

Шинель у Глухова была старая, офицерская, из хорошего, тёплого сукна. Только вот со здоровенной прорехой на спине, грубо зашитой суровыми нитками. Это на Глухова какой-то зверь напал, порвал ему спину когтями. То ли росомаха, то ли кто другой. На лесозаготовках это случилось, нынешней зимой, в декабре. Крепко Глухову досталось, крови потерял много, думали – не выживет. А он встал уже через неделю, и зажило потом всё, как на собаке. Но характер у него переменился заметно, совсем лютый стал…

– Тулуп мне найдите, – распорядился Глухов, брякая рукомойником.

– Где мы тут на тебя тулуп найдём? – ворчливо сказал Бадаев. – У работяг только бушлаты да ватники.

– Бушлат так бушлат, – легко согласился Глухов. – Главное, чтоб по росту был, и чтоб рукава длинные.

Бадаев подкрутил фитиль керосиновой лампы, прибавляя света, и принялся перебирать одежду путейцев.

– Тут такое дело, – проговорил Свищов, шмыгнув носом. – Сейчас вот поезд мимо шёл, а чёрт этот, – он кивнул на Тарасенко, – в окне маячил. Кажись, видали его с поезда.

Глухов перестал лить воду, стащил с крючка серое разлохмаченное полотенце, утёрся. Делал он это неторопливо, со значением. В комнате повисло напряжённое, угрожающее молчание. Тарасенко никак не мог унять дрожь, из щелей в оконной раме тянуло холодом. Под одежду пробрался зябкий сквозняк, прилип к мокрой спине.

– Да ну, – сказал Бадаев, прекративший ворошить чужое тряпьё, – много ли с идущего поезда в окошке разглядишь…

– Может, и немного, – сказал Глухов раздумчиво; его тяжёлый взгляд вдавливал Тарасенко в стену. – Или даже вовсе ничего. А может, совсем наоборот.

– Да и навряд ли они тут все друг дружку знают по личности, – прибавил Бадаев.

Глухов повернулся к нему.

– Рискнёшь легавых дожидаться?

Бадаев мотнул головой.

– Нет.

– Клифт годный нашёл мне?

– В ихнем тряхомудье хрен чего сыщешь.

– Ищи.

Свищов кашлянул, спросил неуверенно:

– Так что теперь, сразу дальше двинем?

Глухов помедлил с ответом.

– Не прямо вот сейчас, – сказал он, что-то про себя решив. – Если кто и заметил чего, до утра начальству докладывать всё равно не станут, а начальство ещё будет думать, надо ли кого с проверкой отправлять. В общем, пока время есть.

Свищов с облегчением вздохнул, потянулся за бутылью.

– С этим погоди, – сказал ему Глухов. – Сперва косяк выправить нужно.

– А я-то чего, – буркнул Свищов. – Не я поезду вывеску показывал.

– С чёрта какой спрос. А ты не доглядел.

Глухов снова поднял свою заскорузлую шинель, сунул руки в рукава, застегнулся. Затем посмотрел на Тарасенко, будто кнутом стегнул. Бросил коротко:

– Со мной пошли, оба-двое.

Тарасенко обмер. Куда идти? – хотел он спросить, но только тихо всхрапнул. Слова застряли в глотке, наружу не проскочили. Он опять, в который уже раз, пожалел, что не остался в лагере. Хотя, конечно, в лагере тоже не жизнь… А теперь куда? В сарай, к путейцам?..

Оказалось, именно так.

***

Он бежал, загребая руками белёсую предрассветную мглу. Бежал по глубокому снегу, проламывая хрустящий наст, проваливаясь по колено. Вслед за ним неслись страшные косматые люди, в руках у них сверкали ножи. Отрывистые злобные крики, похожие на лай свирепых псов, подхлёстывали, гнали вперёд. Он выбивался из сил, захлёбывался стылым воздухом, глаза застила багровая пелена, и сердце, казалось, колотилось прямо в горле. А преследователи настигали. Дикая свора всё ближе, ближе. Совсем рядом.

Кинулись на спину, повалили в сугроб. Смрадное дыхание опалило шею.

И острая боль впилась под левую лопатку, пронзила до самого сердца…

Леонид вскинулся, хрипло дыша. Рёбра ходили ходуном, огнём горели лёгкие. Весь левый бок онемел, рукой было не пошевелить. Тело холодила испарина.

Чёрт, снова эти сны. Его тайное, неизбывное проклятие.

Поговорить бы со знающим врачом, спросить квалифицированного совета. Да только где нынче сыскать такого, знающего и деликатного? Не в Бехтеревку же ехать?

Ну нет, исключено.

Леонид поёжился, подобрал сброшенное на пол одеяло. За окном едва намечался рассвет; на улице было удивительно тихо, даже горластые скворцы пока молчали. Где-то в отдалении брякнул звонком ранний трамвай. Сна не было ни в одном глазу. Леонид вздохнул, поднялся и пошлёпал в ванную.

На службу он собирался с тяжёлым сердцем. Плохие сны предвещали плохие вести, всегда.

Вот и в этот раз предчувствия его не обманули.

Здание, в котором размещалась прокуратура, воскрешало в памяти Леонида невесёлые воспоминания о реальном училище. Такие же мрачные, гулкие коридоры, такие же тяжёлые двери. А кабинет прокурора Ленобласти Кондратьева, в свою очередь, напоминал кабинет директора, прямо-таки до дрожи. Только здесь вместо портрета государя императора на стене висел портрет генерального секретаря, но как будто написанный той же кистью.

Кроме Леонида в кабинет был вызван старший помощник прокурора Вадимов, других коллег не было. Кондратьев был мрачен более обычного, заговорил без предисловий:

– Из Мурманска получена телеграмма от окружного прокурора Денисова. У них в округе чрезвычайное происшествие. Двадцать третьего апреля дорожный мастер Воронов, объезжая участок пути на перегоне Шонгуй–Кола, обнаружил в двадцать пятом бараке восемь трупов убитых рабочих железной дороги. Все зарублены топором. Трое рабочих, проживавших в том же бараке, исчезли. Денисов просит немедленно командировать старшего следователя.

– А сами-то они что же? – спросил Вадимов. – Неужели не знают, как убийства расследовать?

Вадимов был большевик со стажем, в партию вступил ещё до революции. И с Кондратьевым он давно был знаком, до того, как тот был назначен на должность. Потому Вадимов перед областным прокурором не робел.

Леонид был значительно моложе и Кондратьева, и Вадимова, так что предпочитал помалкивать. К тому же он знал, что начальник к нему относится без особой приязни, считает выскочкой и засланным московским казачком. Леонид догадывался, что поручение может оказаться с подвохом.

– Не понимаешь ситуацию, товарищ Вадимов, а вот Денисов понимает очень хорошо, – сказал Кондратьев, покачав головой. – Тут дело не просто уголовное, тут дело политическое. В Мурманске товарища Кирова ждут на Первое мая, а тут кто-то целую бригаду путейцев топором порубил. В общем, выезжаете нынче же, вечерним поездом. Следствие поведёт междуведомственная бригада: прокурорские работники, а также следователи из угрозыска и ГПУ. Старшим назначается Шанцев.

«Ну вот, – подумал Леонид, – как чувствовал…» Вслух он не сказал ничего.

– Дело тяжёлое, и раскрыть его надо как можно скорее, – проговорил Кондратьев с нажимом. – О ходе следствия телеграфировать ежедневно. Товарищу Кирову о происшествии уже доложили, он просил держать его в курсе.

Облпрокурор тяжело вздохнул, покосился куда-то в сторону. Леонид проследил направление его взгляда, оказалось, прокурор посматривает на портрет вождя. Как будто Сталин тоже здесь присутствовал, наблюдал. Вид у него был крайне строгий.

Из Ленинграда выехали вечером, с изрядным комфортом. Благодаря участию в следственной группе сотрудников ленинградского транспортного отдела ГПУ, к скорому поезду «Полярная стрела» прицепили дополнительный вагон. Это был пульман, дореволюционной ещё постройки, однако, несмотря на пережитое лихолетье и солидный пробег, неплохо сохранившийся. А главное – вагон был тёплый. За Петрозаводском погода переменилась резко, здесь всё ещё была зима. Суровый полярный край: мрачные скалы, тёмные леса, скованные льдом реки, всюду снег.

Ехали долго, больше суток. В бригаде собралось пятеро: кроме сотрудников прокуратуры были Пряхин и Шелестов из ГПУ, а также следователь угрозыска Крутов. С Крутовым Леонид был немного знаком, пересекались ранее на одном совместном расследовании. С Пряхиным прежде не встречался, но слыхать о нём доводилось, что следователь дотошный, цепкий. Шелестов был совсем молодой парнишка, только-только с курсов, ходил у Пряхина в учениках. Сидели, смолили папиросы, пили крепкий чай, разговаривали об обстоятельствах дела, высказывали версии: кто убил рабочих, почему их убили… Шелестов уверенно заявил, что убийство совершили трое пропавших путейцев, скорее всего, по причине ссоры. Убили, а потом сбежали, скрываясь от ареста. Старшие, более опытные коллеги впрямую не возражали, но в своих предположениях были осторожны, склонялись к тому, что сперва надо изучить все обстоятельства на месте…

К двадцать пятому бараку прибыли под утро. Железнодорожники отцепили пульман, оставили на запасном пути; поезд пошёл дальше, в Мурманск. Следственную бригаду встретили сотрудники мурманского транспортного отдела, заранее предупреждённые о приезде товарищей из Ленинграда. Леонид, получивший строгий наказ от Кондратьева, не хотел тратить время попусту. Без долгих разговоров приступили к тщательному осмотру места преступления.

Барак стоял на невысоком пригорке, ниже проходили железнодорожные пути. Под насыпью протекала река Кола, в это время года пока ещё подо льдом. Особого беспорядка в бараке не обнаружилось, разве только личные вещи путейцев были разбросаны, да грязная посуда с примёрзшими остатками еды грудилась на столе. Печь в бараке, понятное дело, не топили несколько дней, всё помещение выстыло насквозь. Во дворе барака стоял амбар для продуктов, явно наспех разграбленный. И был ещё дровяной сарай, где и обнаружили тела. Сарай осматривали последним, когда уже совсем рассвело.

Леонид отворил дощатую дверь, зашёл внутрь, огляделся по сторонам. Одна стена поблёскивала наледью, где смёрзлись потёки крови, фрагменты мозговой ткани, осколки раздробленных черепов… Жуткая макабрическая фреска.

– Тута, значит, их всех и порешили, – проговорил из-за спины Леонида один из мурманских, оперуполномоченный Зуев.

Трупов в сарае не было. Только заледеневшие тёмные лужицы в углу, возле дальней стены.

– А тела где? – спросил Леонид.

– Как где? – удивился вопросу Зуев. – В Мурман свезли, в покойницкую. Третьего дня ещё. Как, значит, осмотр закончили, так сразу и свезли.

– Осмотр был тщательный, по протоколу? – уточнил Крутов, стоявший у порога. В открытую дверь с улицы заглядывал Вадимов, но в сарай не заходил, вчетвером внутри было не повернуться. – Фотоснимки сделаны? Описание подробное, во всех деталях?

– А то как же. Всё, как полагается.

Леонид вздохнул, унимая раздражение. С уездными пинкертонами всегда одно и то же: усердие превозмогает рассудительность.

– Как были расположены тела?

– Вот тута они лежали, – показал рукой Зуев. – В уголку, вдоль стеночки. Один на другом, все осьмеро. Как дрова, значит.

Леонид посмотрел в угол, перевёл взгляд на забрызганную стену, потом встретился глазами с Крутовым. Кажется, думали они сходным образом.

– Приводили их сюда по одиночке.

Леонид кивнул.

– Как на бойню.

– Да, на ссору среди своих не похоже, – сказал Крутов. – Тут всё было размеренно, без аффектации. К тому же возникает вопрос: как трое рабочих смогли бы принудить восьмерых?.. Нет, вряд ли.

– Но пропавших надо искать в любом случае, – прибавил Вадимов снаружи. – Пока нам ничего не известно о степени их вовлечённости. Мы не знаем, куда они делись. Мы даже не знаем, живы они или нет.

– Верно, – сказал Леонид. Опять скосился на окровавленную стену, взгляд словно против воли туда возвращался. Вот же мерзость какая. Леонид передёрнул плечами и вышел из сумрачного, страшного сарая.

Солнце уже поднялось, светило ярко, по-весеннему. Голубоватый крупитчатый снег сверкал в солнечных лучах, слепил глаза. Леонид достал из кармана пальто очки с особыми, синими стёклами, надел.

– А вы предусмотрительны, – завистливо проговорил Крутов, прикрывая глаза обеими ладонями, сложенными в козырёк. – Бывали уже на северах?

– Нет, – ответил Леонид. – В первый раз.

– Кто же вас насчёт очков надоумил?

Леонид пожал плечами.

– Сам сообразил.

– А я вот не сообразил, – вздохнул Крутов.

Позади барака расстилалась бескрайняя снежная равнина. Огромное белое поле до самого горизонта, совершенно пустое, глазу не за что зацепиться. Дикий северный простор.

В тундру уходил санный след.

– А это что такое? – спросил Леонид.

– Видать, лопари приезжали, – пояснил Зуев. – За водкой, значит. В городе-то им водку не продают. Запрещено.

Леонид был неприятно удивлён его пренебрежительным отношением.

– Разве эти самые лопари не могут оказаться причастны к преступлению?

– Нет, – уверенно ответил Зуев, – лопари так себя не ведут. Не способные они на лютое зверство. Мягкий народ, приветливый.

– Всё равно, – сказал Леонид. – Надо бы разыскать тех, кто сюда заезжал, и расспросить подробно.

Зуев только махнул рукой.

– Да где их искать-то? Тундра большая. Кто тут был, когда? Как приехали, так и уехали. Может, ещё сами опять объявятся, тогда и расспросим…

Послышался хруст снега под торопливыми шагами, из-за угла барака показался Шелестов. Был он без шапки, в расстёгнутой тужурке, разрумянившийся от быстрого шага. Подойдя ближе, возбуждённо выпалил:

– Товарищи, пойдёмте к реке. Иван Николаевич там что-то обнаружил.

На первый взгляд ничего особенного на реке не было видно. Утоптанная, обледенелая тропка спускалась к замёрзшей полынье, откуда, очевидно, рабочие раньше брали воду. Возле полыньи стоял Пряхин, жмурился на солнце, чему-то довольно улыбался. Коллеги-расследователи сгрудились вокруг.

– Не томите, Иван Николаевич, – сказал Крутов. – Поделитесь своей догадкой с товарищами.

– Лёд на полынье отличается, – обронил Пряхин многозначительно.

– Конечно, отличается, – вполголоса буркнул Вадимов. – На полынье лёд тоньше. Тоже мне открытие.

– Нет-нет, – возразил Крутов, на лету уловивший подсказку. – Смотрите сами, полынью нарочно забросали снегом, чтобы лёд скорее схватился.

И верно, Леонид теперь тоже обратил на это внимание.

– Выходит, кто-то пытался скрыть полынью, – сказал он. – Но зачем?

– А вот это, как говорится, интересный вопрос, – сказал Пряхин.

Леонид повернулся к оперуполномоченному Зуеву.

– Нужны водолазы из Мурманска. Срочно.

Водолазная бригада работала сноровисто. Видно было, что работники опытные, и дело своё знают хорошо, как сыскари знают своё. Следователи наблюдали за погружением издали, с берега. Солнце уже склонилось за пригорок, и на затенённом берегу стало по-зимнему холодно. А водолазной бригаде хоть бы что. Неужели они и в ледяной воде не мёрзнут? Леонид представил, как погружается в тёмную полынью, и вода смыкается над головой, содрогнулся. Вдруг задёргалась сигнальная верёвка. Водолаза спешно вытянули из реки, открыли шлем. Лицо у водолаза было бледное, мокрое от пота. И дышал он тяжело и громко, как после бега или трудной работы.

Леонид подошёл ближе.

– Ну, что там?

– Нашёл, – сказал водолаз сиплым голосом. – Все трое там, на дне. К ногам рельса привязана, и мешки на головах.

– Итить! – вырвалось у кого-то из водолазной бригады.

– Надо их поднимать, – сказал Леонид.

– Ага, – сказал водолаз. – Сейчас. Отдышусь только.

– Справишься? – спросил бригадир. – Или сменить тебя?

– Не надо, переодеваться долго, я уж сам. Нормально я уже, просто не ожидал…

Одного за другим мертвецов доставали из реки, относили к берегу и укладывали на расстеленный брезент. Как и сказал водолаз, головы убитых были обмотаны мешковиной, вокруг шеи завязаны верёвки.

Леонид ослабил шарф у себя на горле, шумно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Его била дрожь.

– Зачем с ними так? – спросил Шелестов странно тонким голосом.

– Полагаю, чтобы не оставлять на тропинке кровавых следов, – ответил Пряхин. – Иначе трупы обнаружили бы сразу.

Он присел на корточки возле одного из мертвецов, долго возился с задубевшей верёвкой, распутывая узел, затем стащил с головы убитого мокрый мешок.

Мертвец выглядел жутко. Его опухшее лицо было синюшного цвета, череп смят чудовищным ударом, от которого один глаз выскочил из глазницы и заледенел на щеке серым комком, другой глаз, налитый кровью, был страшно выпучен…

У Шелестова заклокотало в горле; он сделал несколько быстрых шагов в сторону, согнулся, и его стошнило.

– Однако, слабоват боец, – неодобрительно проронил оперуполномоченный Зуев.

– Вполне естественная реакция нормального человека, – возразил Крутов. – Наоборот, это мы очерствели на нашей работе.

– Извините, – проговорил Шелестов, вытирая рот. – Просто я такого ещё не видал.

– Ничего-ничего, Витя, – сказал ему Пряхин. – Ты лучше в сторонке постой пока.

– Вот и нашли мы пропавших рабочих, – сказал Вадимов.

– Нашли, – согласился Леонид. – Но дело яснее не стало. Теперь надо искать, кто их всех убил.

– Водолазы ещё что-то со дна подняли, – заметил Крутов. – Какой-то свёрток.

Это оказались смотанные в скатку два серых бушлата и замызганная зимняя шинель, продранная на спине. В середину перевязанного верёвкой свёртка был положен тяжёлый зазубренный колун.

– Орудие убийства, полагаю, – сказал Крутов.

Пряхин заинтересовался одеждой. Тщательно, методически осмотрел шинель – снаружи и изнутри, затем оба бушлата.

– Что скажете, Иван Николаевич? – спросил Леонид.

– Бушлаты не рабочих, – сказал Пряхин, – зэковские. А шинель – ещё приметнее. В прежние времена офицеры в таких ходили. У этой погоны только спороты.

– И какой вывод?

– Думаю, надо по здешним лагерям проехаться с этой одёжкой, поспрашивать контингент. Шинелек таких нынче не так много осталось.

– Вот и поезжайте, – согласился Леонид. – А мы в Мурманске продолжим. Необходимо изучить сводки происшествий. Кажется, мы чего-то упускаем…

В Мурманске было пасмурно и тоскливо. Солнце почти не показывалось; с залива то и дело наползали клочья осклизлого, воняющего рыбой тумана. На каменистых склонах фигуры в серых бушлатах тяжёлыми кувалдами крушили серые валуны. Неподалёку от вокзального перрона лязгал цепями экскаватор, выгрызал железной челюстью большие куски промёрзлого грунта. На перроне стояла богатырских статей бабища, одетая в синий ватник. Нимало не смущаясь ни погоды, ни окружающих, кормила грудью завёрнутого в одеяло младенца. Её круглое лицо было совершенно безмятежно.

Леонид докурил папиросу, вернулся в вагон. Голова пухла от прочитанных криминальных сводок и от недосыпа. Накануне он засиделся допоздна; сон никак не шёл. То ли оттого, что вместо правильной ночной темноты за окном плавали невнятные сумерки, то ли оттого, что и ночью со всей округи продолжало доноситься громыхание составов, звяканье сцепок, свистки локомотивов… Теперь ломило виски, и в глаза словно песку насыпали.

Крутов дремал в уголке, сидя, сцепив на животе пухлые ладошки. Вадимова Леонид отослал на телеграф с обязательным ежедневным отчётом для областного прокурора.

На краю стола лежала телеграмма, полученная нынче от Пряхина из Пулозера, где располагался один из исправительно-трудовых лагерей Мурлага.

«Шинель уверенно опознана. Принадлежит з/к Глухову осужденному 10 лет за бандитизм. Глухов бежал 19-го совместно с другими з/к – Бадаевым Свищовым Тарасенко. Выезжаю Мурманск личными делами фотографиями всех».

Леонид посмотрел на карту Мурманского округа. В двадцати километрах вверх от Пулозера была станция Лопарская, неподалёку от которой двадцатого числа сгорел дом, а позже на пепелище были обнаружены спиленные стволы трёх ружей. Ещё дальше был перегон Шонгуй–Кола, приблизительно посередине которого находился злосчастный двадцать пятый барак. Получалось, что убийцы шли на север, в сторону Мурманска. Прокурор Кондратьев словно в воду глядел.

В дверь вагона отрывисто постучали; Крутов встрепенулся.

– Что такое?

В салон пульмана ввалился оперуполномоченный Зуев.

– Товарищ Шанцев, помните, вы про лопарей интересовались? – спросил он.

– Разумеется, – ответил Леонид.

– Ну так пожаловали голубчики. Значит, сами, как я и говорил.

– Где они?

– Так здесь, обоих с собой привёл. Снаружи стоят, подле вагона.

– Веди их сюда.

Зуев хитро ухмыльнулся, покачал головой.

– Лучше не надо их в помещение заводить. Они, значит, шибко духовитые. Вы лучше сами пальтишко накиньте да выходите.

Одевшись, следователи вслед за Зуевым вышли из пульмана. Возле путей стояли два невысоких узкоглазых человечка с тёмными лицами. От их меховых песок сильно шибало псиной и ещё чем-то, более гадким.

– Тот, что постарше, – Ванюто. Он по-нашему совсем не понимает, – сказал Зуев. – Дмитриев помоложе, он немного балакает.

Кто из лопарей был старше, а кто – моложе, Леонид не смог бы отличить. На его взгляд оба выглядели одинаково.

– Когда были у барака, в какой день? – спросил Леонид. – Кого там видели?

Лопари непонимающе переглянулись, один другому что-то сказал по-своему.

– Не были они у барака, – сказал Зуев с досадой. – Ну, может, и были, но не тогда.

Леонид и без того был в дурном настроении, а тут и вовсе вскипел.

– Так какого… – начал было он взвинченным тоном, но тут экскаватор вдруг громко лязгнул по камням стальными зубами. Леонид вздрогнул, осёкся.

Крутов деликатно прикоснулся к его руке.

– Погодите, коллега, не горячитесь. По-моему, местные товарищи хотят нам что-то сообщить.

– Так точно, – кивнул Зуев. – Дмитриев, расскажи товарищу следователю, что мне рассказывал.

Один из лопарей заговорил по-русски. Медленно, с трудом подбирая слова, он поведал, что на днях они вдвоём ехали по тундре на упряжках в сторону Кильдинского погоста. Вдруг заметили в отдалении дым, повернули туда, где горел костёр. Когда подъехали к костру, увидали трёх человек, которые жарили на огне мясо. Лопари подошли поздороваться и спросить, нет ли у тех людей водки. А те вдруг выхватили обрезы, но стрелять не стали, только обоих связали. Потом велели везти их в Мурманск. Сами, однако, до Мурманска не доехали, велели остановиться неподалёку от Колы. Дальше они пошли пешком. А тот, что у них главный, сказал лопарям ехать обратно в тундру, и о том, что было, помалкивать. Страшный очень, как бы и не человек. Его куйва пометил, сердце забрал, дал взамен звериное. Теперь он тоже как куйва.

– Куйва? – непонимающе переспросил Леонид. – Кто такой куйва?

– Это, значит, ихний злой дух, – пояснил Зуев. – Не то леший, не то упырь.

– Да-да, – подхватил Крутов, с большим интересом слушавший рассказ лопаря. – Припоминаю, я что-то такое читал у Чарнолусского.

– Только сказок народов Севера нам тут ещё не хватало, – сказал Леонид, нахмурившись. Происходящее всё больше напоминало ему скверный готический роман, какие он читывал в бытность реалистом. – Отчего вдруг лопари этого лешего бояться перестали?

– Тогда не знали, что он людей убил, – сказал лопарь. – Когда узнали – приехали. Остановить его надо, иначе ещё убьёт. Потом сердце станет есть, печень…

Другой лопарь что-то прибавил, опять по-своему.

– Ванюто говорит, куйва от простой пули не умрёт, – перетолмачил Дмитриев слова соплеменника. – Надо голову отрубить, иначе снова встанет. Потом тело сжечь, а пепел перемешать с солью. Ванюто знает, его дед нойдой был…

– Нойда – это лопарский колдун, – сказал Зуев. – Колдунов они и опасаются, и уважают.

«Ну нет, – подумал Леонид. – Это уже чересчур».

Какой там роман, просто дурной сон. Голова плыла, словно у пьяного. Хотелось прилечь, смежить веки. Уснуть. Лишь бы без сновидений…

Он снова вздрогнул, когда Крутов подёргал его за рукав.

– Что?

– Так отпускаем лопарей-то, или как? – спросил Зуев.

– Да-да, конечно, пускай идут, – проговорил Леонид. – Спасибо им за информацию.

Лопари побрели прочь. Леонид проводил их задумчивым взглядом, затем высказал мысль, беспокоившую его во время разговора:

– Странно, что беглые не убили и их тоже.

– Лопарей здесь не обижают, – сказал Зуев. – На мене-то обмануть могут, конечно. Это, значит, как водится. А лютовать – нет, нельзя. Иначе в тундру ходу не будет. Все местные знают.

– Так то местные. Беглым откуда это знать?

Зуев не ответил, только пожал плечами. Крутов же покивал, подтверждая, что уловил догадку.

– Как сказал бы товарищ Пряхин – «интересный вопрос».

В пульмане было накурено, хоть колун вешай. Тот самый, из вещдоков. Погода к вечеру испортилась вконец; по окнам хлестал дождь вперемешку с мокрым снегом.

Вся междуведомственная следственная бригада снова была в сборе. И оперуполномоченный Зуев вдобавок, без него совсем невозможно стало обходиться.

Пряхин расстегнул замки на потёртом кожаном портфеле, выложил на стол привезённые из Пулозера личные дела беглецов. Четыре папки из грубого серого картона. Одна была заметно тоньше других.

«Глухов Егор Васильевич, 1903 года рождения, осуждён за вооружённое ограбление к к расстрелу с заменой 10 годами.

Бадаев Михаил Григорьевич, 1904 года рождения, осуждён за вооружённое ограбление к 10 годам.

Свищов Григорий Фёдорович, 1904 года рождения, осуждён за вооружённое ограбление к 10 годам.

Тарасенко Захар Иванович, 1906 года рождения, осуждён за порчу социалистического имущества и поджог к 7 годам».

– Какие гнусные рожи, – промолвил Крутов, рассматривая фотографии беглых уголовников. – Хоть сейчас в картотеку синьора Ломброзо в качестве иллюстрации преступного типа «душегуб». Вот этот рязанский только не вписывается. – Он постучал ногтем по снимку Тарасенко.

– Да, явно не из их компании, – согласился Вадимов. – Простоват, по лицу видно. Потому его с собой и взяли.

– Зачем бандитам брать с собой простого деревенского парня? – заинтересованно спросил Леонид.

– При старом режиме довелось мне зимовать в Туруханске, – сказал Вадимов. – Глухие места, тайга на сотни вёрст. Слыхал я там разные истории, про то, как бывалые с каторги бегут. Выбирают мужика покрупней да умом попроще, подговаривают бежать с собой…

Он замолчал, раскурил папиросу.

– Зачем? – повторил вопрос Леонид.

Вадимов криво усмехнулся.

– Путь долгий, а есть чего-то надо.

– Неужели они человечину ели? – дрогнувшим голосом спросил Шелестов.

– Бывает такое, – подал голос Зуев. – Здесь тоже, когда железку тянули, среди строителей голод был страшный. И мертвечиной не брезговали, и людоедство случалось.

Шелестов побелел, как тогда, возле полыньи. Впечатлительный юноша. Леонид подумал, что тоже когда-то был таким. Давно, до войны…

Он рассказал про встречу с лопарями, упомянул и про зловещего куйву. Но теперь, после слов Вадимова, история про самоедского упыря воспринималась по-другому.

Пряхин вдруг взялся перелистывать бумаги в папках.

– Где же я это видел?.. А, точно, – сказал он, ткнув пальцем в личное дело Глухова. – Этот вот – из мурманских, местом рождения Горелая Горка записана. Всё сходится.

– Та Горка отсюда на полдороге в сторону Колы, – заметил Зуев.

– Большая она? – спросил Леонид. – Людей там много живёт?

– Да кто ж знает? – пожал плечами Зуев. – Там и раньше-то никто народ не считал. Теперь ещё и понаехали со всей страны. На стройку, значит. Кто в старых вагонах живёт, кто в бараках, а другие – и вовсе в землянках. Закопается этот Глухов – хрен когда найдёшь.

– Нужно достать беглых хоть из-под земли, – твёрдо сказал Леонид. – На днях товарищ Киров в Мурманск приезжает. Случись чего – с нас первых спросят.

– Понятно.

– А если облаву устроить? – предложил Шелестов.

– Где, на Горелой Горке? – Зуев хмыкнул. – Тут вам, товарищ следователь, не Ленинград. Тут десятком оперов не обойдёшься.

– Может, народ тамошний порасспрашивать? – спросил Леонид.

– Всех подряд спрашивать не стоит, – покачал головой Крутов. – Беглых запросто можно спугнуть.

– Верно, знать нужно, кого спрашивать, – согласился Зуев. Помолчал, затем, ухмыльнувшись, прибавил: – Знаю я в тех местах одну весёлую вдову, никому ни в чём не отказывает. А главное – всегда в курсе тамошних дел…

Полустанок тонул в предрассветной мгле. Всё вокруг виделось одноцветным. Серым, призрачным.

У человеческих фигур невозможно было различить лиц. Да и всё равно никого из зуевских сослуживцев Леонид не знал.

Шли, забирая в сторону от полустанка. Зуев вёл уверенно, словно не раз здесь хаживал.

Пересекли одни пути, другие… В тупике громоздились тёмные вагоны, от которых нестерпимо несло испражнениями.

Спустились с насыпи. Тут стояли сонные бараки без единого проблеска света в окнах. Пахнуло печным дымом, щами… Под ногами чавкала жидкая грязь, сапоги тонули в жиже по щиколотку.

Затем полезли куда-то вверх по скользкому косогору. В тумане корчились уродливые кривые деревья, похожие на оголодавших чудовищ. Тянули скрюченные лапы, словно хотели утащить вглубь чащи и там сотворить страшное. Разодрать на куски, сожрать…

Наконец выбрались на ровное место. Здесь стоял кривоватый приземистый дом. В маленьком окошке мерцал огонёк керосиновой лампы.

– Неужто не спят? – Зуев зло сплюнул.

– Вон с того угла зайти можно, из окна не увидят, – сказал Пряхин.

– Надо с другой стороны хоть пару человек поставить, – сказал Леонид.

– Я пойду, – вызвался Вадимов.

– Шубин, Мальцев, вы тоже, – распорядился Зуев.

Отряд разделился.

Держась за деревьями, подобрались почти к самой двери. Леонид вдруг обратил внимание, что Зуев держит в руке наган. И остальные тоже вооружены. Он достал из кармана браунинг, снял предохранитель. Зуев покосился на маленький пистолетик, ничего не сказал. Повернулся к своим.

– Дверь проверьте.

Один из милиционеров взялся за скобу, потянул. Дверь не шелохнулась.

– Видать, на засов заложено.

– Ч-чёрт.

Огонёк в окне вдруг погас.

– Заметили, – сказал Крутов.

Зуев бухнул в дверь кулаком.

– Открывай!

После паузы из-за двери донеслось:

– Что надо?

– Открывай, милиция!

«Как глупо», – подумал Леонид.

Звякнуло стекло в окне, грянул выстрел. По деревьям хлестнул заряд картечи. Кто взвыл, выматерился. Начали палить в ответ. Вразнобой, куда попало.

– Навались! – рявкнул Зуев, ударяя в дверь плечом.

Подскочил другой милиционер. И ещё один. Затрещали подгнившие доски, дверь не выдержала. Зуев ввалился внутрь, не удержавшись на ногах.

Навстречу жахнули сразу из двух стволов. Милиционер, что замешкался на пороге, опрокинулся с развороченной грудью.

Те, что стояли возле входа, принялись палить в темноту дома, наугад. Зуев, не поднимаясь с пола, тоже выстрелил несколько раз.

– Суки! – проорал кто-то из дома. – Убью!

Шелестов, пригибаясь, кинулся в дом.

– Куда? – охнул Пряхин. И бросился следом.

Внутри опять началась пальба.

Леонид вбежал в дом одним из последних. Где-то за спиной остался Крутов.

Лампа, подвешенная к потолку, моталась из стороны в сторону. По стенам прыгали тени, сложно было разобрать, что происходит. Леонид едва не упал, запнувшись о лежавшее на полу тело. Кто-то сидел, привалившись к стене. Кажется, Шелестов, всё его лицо было в крови. Ещё кто-то скорчился в углу…

Посреди комнаты сразу трое боролись с долговязым бандитом. Пряхин висел у него на спине, захватив шею и левую руку в замок. Зуев, измочаленный в мясо, цепко оплёлся у бандита вокруг ноги, не давал двинуться с места. И ещё один милиционер пытался заломить его правую руку.

Долговязый хрипел, не поддавался. Подтащил милиционера поближе к себе, вцепился зубами ему в нос. С хрустом сомкнул челюсти, дёрнул головой. Брызнула кровь. Милиционер пронзительно завизжал, выпустил бандита, схватился за лицо обеими руками. Сквозь пальцы бежало ручьём. Леонид содрогнулся, он и представить не мог, что взрослый мужик способен так голосить.

Бандит ссутулил плечи, ухватил Пряхина свободной рукой за шиворот и перекинул через голову, прямо на стол. С треском подломились ножки. Пряхин тяжко грянулся на пол и уже не поднялся.

Долговязый шарахнул Зуева кулаком по темечку и, как тряпку, отшвырнул ногой в угол.

Распрямился, глянул на оцепеневшего Леонида. Оскалился окровавленным ртом. Усмешка была волчья, в глотке рокотало рычание.

Шагнул навстречу.

Леонид вскинул браунинг, почти коснувшись стволом лба долговязого. Выстрелил в упор.

Он мог поклясться, будто слышит, как пуля с хрустом вонзается в череп.

Долговязый рухнул. Но скалиться не перестал.

В этот раз телеграмму для облпрокурора Леонид отправлял сам. Был предельно лаконичен.

«Банда беглых з/к уничтожена. Глухов Бадаев убиты. Свищов арестован. При задержании погиб старший помощник прокурора Вадимов».

Вадимова пырнул ножом Свищов, во время суматохи выбравшийся через окошко в задней части дома. Нож угодил точно в сердце; Вадимов умер на месте. Свищова скрутили мурманские сотрудники ГПУ.

В то утро в больницу на Милицейской улице разом прибыло столько раненых, сколько не бывало, наверное, с самой войны. Шелестову проломили голову, он был без сознания. Врачи о его состоянии отвечали уклончиво, и становилось понятно, что пациент тяжёлый. Пряхин от него не отходил, хотя у самого была сломана ключица и три ребра.

– Не уберёг парня, – сокрушённо сказал Пряхин Леониду. – Я обещание его отцу давал. В девятнадцатом, когда Юденич на Питер наступал, мы воевали вместе. Под Ямбургом он меня спас, раненого на себе вытащил. Потом его в продотряд определили, и он в засаду попал с хлебным обозом. Кулаки их всех убили, вспороли животы да набили зерном… А Витюшка его у меня на глазах рос, почти как сын.

У Пряхина затряслись губы, лицо исказилось. Смотреть на это было почти невыносимо, Леонид отвернулся.

– Не упусти его, зверя этого, – горячо прошептал Пряхин, придвинувшись к Леониду почти вплотную. – Слышишь? Не упусти!

– Да, – сказал Леонид. – Конечно. Никуда не денется.

Он был уверен, что Пряхин говорит про Свищова. Трупы двоих застреленных бандитов, Глухова и Бадаева, лежали в больничном морге.

Свищов содержался в КПЗ линейного отделения. В больницу бандита не повезли, хотя при задержании его отделали так, что страшно было смотреть. Левая половина лица была чёрно-фиолетовая, как баклажан; один глаз заплыл, не открывался; правая рука сломана. Вызвали в отделение фельдшера, который сделал Свищову перевязку и наложил лубки на перелом. Затем приступили к допросу.

Допрос вёл Крутов. Леонид вопросов почти не задавал. Да это и не требовалось: Свищов был на удивление разговорчив. Видать, понимал, что ничего хорошего ему не светит. Рассказал и про женщину с детьми, убитую возле станции Лопарской, и про рабочих двадцать пятого барака. Зашла речь про четвёртого беглеца, Тарасенко.

– Из него бандит, как из говна пуля, – сказал Свищов презрительно. – Он после барака совсем разнюнился, даже слезу пустил. Ну и кончили его. Там где-то, посреди тундры.

– И съели? – спросил Леонид.

Свищов ощерил острые осколки зубов.

– Ну а что? Хоть какой с него прок. На вкус был не хуже оленины.

Секретарь, который вёл протокол допроса, посадил ещё одну чернильную кляксу и даже прорвал пером бумагу. Так сильно у него тряслись руки.

Снова приснилась жуткая тёмная фигура. Наполовину человеческая, наполовину звериная. Горящие глаза, острые зубы, длинные когтистые лапы…

Леонид пробудился со стоном. Кто-то тарабанил в дверь пульмана. За окном была белёсая муть, часы показывали четверть первого ночи. Или уже день?..

Нет, не может быть.

Снова послышался стук в дверь. Тяжёлый, отдающийся звоном в больной голове.

Так судьба стучится в дверь…

– Зуев, – уверенно сказал Крутов. – Больше некому.

Леонид обулся, накинул пальто. Потом открыл дверь ночному визитёру.

Точно, Зуев. Синяк под глазом, нос распух. Лицо мрачное.

– ЧП у нас, товарищ Шанцев, – объявил оперуполномоченный с порога. – Из морга труп Глухова пропал. А санитара, который там дежурил, словно дикий зверь погрыз. Горло в клочья порвано, печень выедена.

Леонид с дрожью вспомнил, как Глухов рвал зубами лицо милиционера. Словно зверь. «Не упусти зверя», – заклинал Пряхин…

– Куйва, – произнёс Леонид онемевшими губами.

Зуев кивнул.

– Он самый. Точно, как лопари сказывали.

Крутов отчего-то возмутился.

– Полно вам, Леонид Романович. Сами же говорили, что это сказки.

– А вы говорили, что читали про куйву в книге, – сказал Леонид.

– Это любопытные суеверия отсталого народа, понимаете? – воскликнул Крутов. – Страшные сказки, чтобы предостеречь непослушных детишек. Миф.

– Отнюдь, – возразил Леонид. – Не миф здесь людей убивает, реальная тварь. Как вы происшествие в морге объясните?

– Не знаю. Подельник труп главаря из морга выкрал. Мы ведь одного из беглецов так и не нашли.

– Тарасенко свои же убили. И сожрали потом.

– Это Свищов так сказал. Как можно верить бандиту на слово?

– Зачем ему на себя такое наговаривать? – Леонид опять завёлся; нервы стали совсем ни к чёрту. – А санитар? Санитара что, волки загрызли?

– Не знаю, – повторил Крутов. – Может и волки. Или бешеные собаки… – Он устало вздохнул. – Не верю я в бессмертных упырей. Разве что Глухов не был мёртв, а только ранен. Патологоанатом тело ещё не обследовал…

– Я выстрелил ему в голову, – сказал Леонид.

– Случалось, люди выживали после таких ранений, – сказал Крутов. – Я сам видел.

– А ежели нелюдь – тогда, значит, тем более, – угрюмо прибавил Зуев. – Кончать с ним надо, кто бы он ни был.

– Значит, надо действовать наверняка, – сказал Леонид. – Где тут можно раздобыть топор?

И опять они ковыляли вверх по склону сопки. Опять в тусклых предрассветных сумерках, в тумане, похожем на грязную вату.

Как будто все трое разом угодили в один и тот же дурной сон, что повторяется снова и снова…

– Не понимаю, с чего вы взяли, что Глухов вернётся в тот же самый дом? – проворчал Крутов.

Леонид и сам не смог бы объяснить, отчего он в этом уверен.

– Не всё ли равно, – ответил он. – Считайте это интуицией.

Крутов тяжко вздохнул, подъём давался ему нелегко. Да и Леониду, если честно, – тоже. Руку оттягивал топор, принесённый Зуевым. Хороший топор, острый, хоть брейся. Сам Зуев вооружился двуствольным ружьём.

Возле дома встали, прислушиваясь. Было тихо – и в доме, и окрест.

Тёмный проём двери казался отверстой могилой. Жутко было даже подумать, чтобы туда заходить.

Зуев снял с плеча ружьё, взвёл курки. Крутов вытащил наган. Леонид крепче сжал топорище.

– Ну, пошли что ли, – сказал Зуев шёпотом. И первым шагнул через порог.

Леонид последовал за ним. За спиной он слышал сопение Крутова.

– Смотри-ка, и лампа на месте, – удивился Зуев. – Народ кругом ушлый, а сюда лезть побоялись.

Крутов достал спички, засветил лампу. Затем снял её с крючка и понёс с собой в левой руке. Так, со светом, они осмотрели все углы.

Глухова в доме не обнаружилось.

– Ну вот, – сказал Крутов. – Подвела вас интуиция, Леонид Романович. Дом мы весь осмотрели, теперь можем возвращаться. Объявим Глухова в розыск, как полагается.

– Рано уходить, – сказал Зуев, глядя себе под ноги. – Подпол ещё проверить надо.

Он перехватил ружьё одной рукой, наклонился, потянул за железное кольцо и отвалил в сторону крышку люка, сколоченную из толстых досок. Взору открылся чёрный провал, в который наклонно уходила узкая деревянная лестница. Нижние ступеньки пропадали во тьме.

– Не видать ни черта, – сказал Зуев. – Как, значит, у цыгана в жопе.

Внезапно из темноты выпросталась длинная волосатая лапища, вцепилась Зуеву в лодыжку, дёрнула. Зуев не устоял, повалился, от неожиданности шарахнув дуплетом куда-то в потолок.

– Ах ты ж курва мать!

Лапа тянула вниз, Зуев упирался.

Леонид подскочил, наотмашь рубанул топором, разом оттяпав кисть. Из подвала послышался жуткий вой. Зуев дрыгнул ногой. Отрубленная рука шмякнулась на пол возле люка, заскребла скрюченными пальцами. Словно подыхающая тварь, истекающая кровью, пытающаяся уползти обратно во тьму.

Крутов вдруг побелел, как полотно, выронил наган и лампу, упал навзничь, громко ударившись затылком.

«Приступ? – подумал Леонид. – Как невовремя…»

Додумать мысль он не успел. Из подвала выскочил разъярённый раненый зверь. Набросился на Леонида, сбил с ног, навалился сверху. Звериная лапа сдавила шею; раскрылась широкая зубастая пасть. Леонид успел сунуть топорище промеж челюстей. Из пасти тошнотворно воняло гнилым мясом, на лицо капала едкая слюна. Глаза куйвы горели бешеным огнём, из глотки рвался звериный рык.

В нём не осталось почти ничего человеческого.

Леонид не мог вздохнуть, куйва сдавливал шею всё сильнее, зубы его были всё ближе, смрад дыхания сделался нестерпим…

Затем Леонид увидел, как к уху куйвы прижался ствол ружья.

– Жри!

Оглушительно грохнул дуплет, и в лицо плеснуло горячим и солёным. Будто на голову опрокинули котелок с гуляшом. Хватка на горле ослабла. Леонид спихнул с себя мёртвое тело, сел, отплёвываясь чужой кровью, кое-как утёр лицо рукавом. Над ним стоял Зуев, перезаряжал ружьё. Он что-то спросил, Леонид не разобрал что именно. В ушах звенело, саднило шею.

– Что? – просипел он.

– Живой, спрашиваю? – повторил Зуев.

– Да.

– Хорошо.

Леонид поднялся на ноги, подобрал топор. Зуев ухмыльнулся.

– Я ему башку снёс напрочь. Картечь с солью пополам. И рубить нечего.

Леонид взглянул, тут же отвернулся. Выдавил:

– Надо его сжечь.

– Точно, – кивнул Зуев.

Леонид подошёл к Крутову, опустился на колени, приложил ухо груди. Сердце билось, но едва-едва.

Вдвоём они вытащили Крутова из дома, усадили под деревом, привалив спиной к стволу. Вернулись в дом. Зуев поднял лампу, свернул крышку с ёмкости. Резко запахло керосином. Зуев облил обезглавленный труп, плеснул на пол, на стены.

– Выходим.

С порога он швырнул горящую лампу в комнату. Стекло разбилось, вспыхнул разлитый керосин.

Они торопливо отошли подальше, к дереву, где оставили Крутова.

– Хорошо занялось, – одобрительно сказал Зуев. – Теперь, значит, наверняка.

– Наверняка, – согласился Леонид. Голос был хриплый, чужой.

– Видать, сильно он тебе горло повредил, – заметил Зуев. – Болит?

– Нет, – ответил Леонид. – Не болит.

Горло и вправду уже не болело. А привкус чужой крови во рту перестал казаться отвратительным.

Совсем наоборот.

Крысы в гараже

Крысы продолжали бесчинствовать, их было слышно так отчетливо, что я в конце концов уловил, в каком направлении они перемещались. Эти существа в неисчислимых, по всей видимости, количествах совершали чудовищную миграцию с непостижимой высоты вниз, на какую-то достижимую или недостижимую глубину.

Г. Ф. Лавкрафт

Тридцать первого октября, вечером, накануне дня своего рождения, Алексей Перовский пришёл в гараж. Завёл двигатель чёрного «шевроле-тахо», но из гаража так и не выехал. Потому что никуда ехать и не собирался. Просто сидел за рулём, слепо таращился в обшитую вагонкой стену, время от времени прикладывался к горлышку «Столичной». Пил, как воду, не закусывая. В салоне машины гремел блэк-металл, динамики рвались от сатанинского рыка вокалиста. Но даже инфернальные песнопения Slaughtercult не могли заглушить тонкий омерзительный писк и слабый, пробирающий до дрожи, шорох, несмолкаемое шуршание острых коготочков, скребущихся где-то там, внутри черепа…

На следующий день Алексею должно было исполниться сорок; дома его никто не ждал. Только призраки.

Призраки и кошмары.

О смерти брата я узнал от Эдика Розина, его друга детства и армейского товарища. Он где-то раздобыл мой номер, позвонил мне, рассказал, что Алексей отравился выхлопными газами в гараже. Без подробностей, разумеется, он и сам их не знал. Это я самостоятельно домыслил, уже потом, много позже. Я всегда отличался богатым воображением, не то, что конкретные парни Алексей с Эдиком.

На похороны я не поехал, тогда мне было просто не до этого: как раз в те дни у меня разразился свой собственный персональный кризис. Одна из моих студенток стала жертвой маньяка, а её подруга, наверное от сильного расстройства (других причин я не вижу), бездоказательно обвинила меня в домогательствах. Эти облыжные обвинения немедленно подхватили мои недоброжелатели, которых я имел немало, и раздули скандал, уничтоживший мою репутацию. В тот момент я ещё пытался противостоять нападкам и никуда отлучиться не мог. Да и не хотел, если честно: мы с Алексеем не поддерживали особенно тёплых отношений. Мы были сводные братья, то есть, братья как бы только наполовину.

Полгода спустя я не без удивления узнал, что брат завещал мне свою квартиру в Зареченске и прочую собственность. Мать Алексея эмигрировала в Канаду ещё в конце девяностых, отец умер несколько лет назад. Других близких родственников, чтобы оспорить мои права наследования, не нашлось. И я вернулся в Зареченск, в надежде избавиться от непреходящего чувства тревоги, что угнетало меня последние месяцы. Может быть, мне удалось бы заново собрать свою жизнь из тех жалких обломков, что у меня оставались. Я подумал, что судьба сжалилась надо мной и подарила ещё один шанс. Я ошибся, жестоко…

Впрочем, стоит вести историю по порядку, как полагается – с предков. Это значит, надо начинать с отца, потому что матери у нас с Алексеем были разные. В общем-то, не такая уж редкая жизненная коллизия: люди порой разводятся, женятся по новой… Моя мать в конце концов тоже развелась с отцом. В третий раз он так и не женился.

Отец зарабатывал тем, что копал могилы на кладбище. Не знаю, как правильно называется эта профессия. Могильщик? Нет, не представляю такую запись в советской трудовой книжке. Наверное, просто землекоп. А ведь прежде он работал в милиции. Как и дед. Но в год смерти Андропова дед, который к тому времени уже был на пенсии, погиб во время пожара на даче. Говорили, что он сильно пил. Говорили, что это был несчастный случай. Отец же был уверен, что дачу подожгли. Бабушка рассказала, будто незадолго до пожара к деду наведывались какие-то незнакомые, странные люди – то ли татары, то ли цыгане… Не пойми кто, короче. Однако бабушка к тому времени уже часто заговаривалась, а иногда видела чужих людей прямо на собственной кухне, так что никто, кроме отца, не стал вникать в её россказни. Расследования толком не было. Отец сперва тоже запил, потом вдруг уволился из милиции, пошёл работать на кладбище. Лёгкостью нрава он никогда не славился…

Долгое время мы с братом практически не общались. Виделись раз или два, по инициативе отца. Он отчего-то был уверен, что мы подружимся. С чего он так решил, ума не приложу. Помню, что было жутко неловко, словно меня заставляли помириться с главным забиякой в классе, только что расквасившим мне нос. В школе мне часто доставалось – и от одноклассников, и от ребят постарше. В конце концов родители перевели меня в другую школу – как раз в ту, где учился Алексей. Тогда-то я и узнал, что, оказывается, весьма неплохо иметь старшего брата. Особенно такого, как Алексей: он был на два года старше, учился в восьмом классе и ходил в секцию по самбо, где уверенно борол всех соперников. Кроме Эдика Розина, неоспоримого городского чемпиона среди юниоров. Спортивная карьера приятелей закончилась внезапно, три года спустя, после жестокой драки в одном из развлекательных клубов, где под раздачу попали не только дерзкие джигиты с Северного Кавказа, но и наряд милиции, прибывший для наведения порядка. И Алексею, и Эдику уже было по восемнадцать; обоим светил взрослый срок. Они предпочли военкомат, как раз шёл весенний призыв. Через неделю оба оказались под Рязанью, в учебке ВДВ, а срочную закончили в Приштине, имея за плечами реальный боевой опыт. Потом был контракт, и вереница горячих точек в далёких жарких странах. Йемен, Эритрея, Уганда… Повидали всякого. Где-то в экваториальной Африке Эдик подцепил неведомую тропическую болезнь, что едва его не прикончила. Потерял почти двадцать килограммов веса, домой возвратился чуть живой, даже родная мать его не сразу признала. Алексея же родной отец и вовсе не узнал, он к тому времени уже вообще никого не узнавал, доживал последние недели в специализированном доме-интернате. С утра до вечера сидя перед бубнящим телевизором, он тряс головой и бормотал путаные истории про людей, приходящих из-под земли. Алексей две недели пил по-чёрному, потом продлил контракт и отправился в Сирию. Пробыл там год, приехал обратно совсем другим человеком. Словно с того света вернулся, сказал мне Эдик. Он, наверное, и не догадывался, насколько был прав…

Переезд мой был спешным, до крайности похожим на бегство. В квартиру, что раньше принадлежала брату, я вселился шестнадцатого июля. Даже ремонт не сделал, как собирался поначалу.

В принципе, жилье и так было вполне хорошее – по местным стандартам, разумеется. С моей прежней, питерской квартирой, эта не шла ни в какое сравнение. В любом случае, о перемене я не жалел, к прошлой жизни мне уже невозможно было вернуться. Квартира располагалась на верхнем этаже кирпичной пятиэтажки, всего две комнаты, не обременённые лишней мебелью. Я с удивлением обнаружил в одной из комнат книжные полки; Алексей никогда не представлялся мне книголюбом. Моё удивление стало только сильнее, когда я внимательнее рассмотрел стоявшие на полках книги. Там не нашлось ни детективов, ни фантастики, вообще никакого бульварного чтива. Только солидные тома по древней истории, мифологии и оккультизму, причём большая часть на иностранных языках: английском, немецком, даже арабском… Я предполагал, конечно, что не очень хорошо знаю своего брата. Однако, судя по всему, знал даже меньше, чем мне казалось.

Дом стоял в конце улицы, на окраине. Из окон, выходящих на южную сторону, открывался вид на поросшие редколесьем пологие курганы, что были насыпаны в незапамятные времена, в годы монгольского нашествия, если не раньше. Дикие степные воины пировали там после успешного набега, водрузив помост на тела поверженных врагов, черепа побеждённых служили им пирственными чашами. С тех пор минули века, но и поныне среди зареченских место пользовалось дурной славой, причём без особых на то причин. Просто ходили невнятные слухи, что в тёмное время суток на курганах лучше не появляться. Якобы там иногда пропадали люди. Помню, мальчишками, мы пересказывали друг другу всякие леденящие душу истории о пронизывающих древние курганы потаённых подземных ходах, где бродят полчища прожорливых крыс, а в смертоносных ловушках гниют останки незадачливых кладоискателей. Такие наивные детские страшилки…

Свои собственные вещи я отправил контейнером, но он заплутал где-то в пути. Вполне возможно, что на небезызвестной станции Дно. Хорошо, что всё самое нужное я взял с собой. «Самсонит» с документами и ноутбуком, на котором хранились наброски будущей книги, посвящённой конфликту Наполеона с Лафайетом и другими масонами. И, конечно, я не оставил своего верного пса – ягдтерьера по кличке Черныш.

С самого первого вечера мой пёс чувствовал себя беспокойно на новом месте, но тогда я не придал этому особого значения. Признаться честно, я просто слишком устал. Сказалось напряжение последних месяцев, связанная с переездом суета, да и сама поездка выдалась нелёгкой. Я лёг спать засветло, не разбирая постели, и буквально провалился в сон без сновидений, словно в тёмную полынью. Кажется, я слышал какой-то шум, происходивший в соседней комнате, но был не в силах пошевелиться. Причину ночного беспорядка я выяснил утром, когда нашёл на полу комнаты изгрызенную и разодранную в клочья книгу. Это было репринтное издание “Die Nahmenlosen Kulte” некоего фон Юнцта, усилиями Черныша приведённое в совершенно негодный вид. Я не мог взять в толк, как пёс добрался до книги, ему пришлось бы прыгнуть довольно высоко и выхватить том зубами прямо с полки. Раньше за Чернышом не водилось страсти к подобной акробатике. Я строго отчитал его, а пёс при этом смотрел на меня с таким обиженным видом, что я сам почувствовал себя виноватым. Книга и в самом деле была гадкая; даже короткий взгляд на обрывки страниц вызывал внезапное отвращение и тошноту, чудилось, что полчища готических букв ползают по бумаге, как мерзкие насекомые. И как будто даже слышался едва различимый шорох.

Пересилив себя, я сгрёб обрывки в пакет и убрал на антресоли. Мне подумалось, что выбрасывать их в мусор не следует, их непременно нужно сжечь. Потом, при случае, в каком-нибудь укромном месте.

Прибравшись, я взял Черныша на поводок и отправился на прогулку по окрестностям.

Странная штука, в большом городе я чувствовал себя спокойнее. По крайней мере, так было до недавнего времени. Среди толпы абсолютных незнакомцев никому ни до кого нет дела. Здесь же было совсем не так. Как только я вышел во двор, то оказался под любопытствующими взорами новообретённых соседей: старушек, сидевших на лавочке, молодых мамаш, катавших коляски. Все они прервали свои пустые разговоры и смотрели, как мы с Чернышом идём по асфальтовой дорожке вдоль дома. Я не мог отделаться от тревожного ощущения, что даже дети наблюдают за мной из теремка, стоявшего посреди игровой площадки. Я был уверен, что расслышал произнесённые громким шёпотом слова про «ту самую квартиру».

По другую сторону дома, через дорогу, располагался обширный пустырь, занятый под автостоянку. А дальше, за пустырём и заброшенной стройкой, был гаражный кооператив. Тот самый, где в крайнем боксе до сих пор стоял чёрный «шевроле-тахо», за рулём которого Алексей свёл счёты с жизнью. Гараж и автомобиль теперь тоже принадлежали мне. Я пока не решил, как лучше ими распорядиться. С одной стороны, это была наиболее зловещая часть полученного мной наследства. К тому же у меня не было прав, водить машину я не умел, и гараж мне был вроде как без надобности. Но с другой стороны, некогда этим самым гаражом владел мой отец. Он сам возвёл эти стены и крышу, подрабатывая на строительстве каменщиком. Двадцать лет держал здесь свой «жигуль-копейку». Когда стало сдавать здоровье, оформил дарственную на Алексея. «Копейку» Алексей сбагрил за гроши, он мог себе позволить машину получше отцовской. Ну а я привык обходиться общественным транспортом и такси.

Погрузившись в воспоминания об отцовском гараже, я направился именно в ту сторону. Такое со мной случалось и раньше: порой я уходил в свои мысли так глубоко, что не осознавал, куда несут меня ноги. Забредал в такие места, что потом и сам не мог понять, зачем там оказался. Спохватившись на полпути, я повернул обратно к дому. В гараж я всё равно не смог бы попасть, у меня не было с собой ключей. Собственно, я их даже ещё не нашёл, потому что пока не разбирался толком в вещах Алексея, что хранились в квартире. Именно этим я надумал заняться по возвращении, посвятив упоительному, как настоящий детектив, процессу весь остаток дня. Прерывался лишь затем, чтобы покормить Черныша и перекусить самому. Обнаружил несколько примечательных вещиц, вроде плетёных амулетов, коллекции жутковатых резных фигурок из тёмного дерева и прочих безделушек самого экзотического вида. Самым любопытным предметом был кривой арабский кинжал. Судя по внешнему виду, очень старый: костяную рукоять покрывала сеточка трещин, потёртые кожаные ножны были в тёмных пятнах. Но обоюдоострый клинок был бритвенной остроты. В старинном оружии я не разбирался. Как и в современном, впрочем. Однако стоило мне взяться за рукоять, в ушах прозвучало арабское слово, произнесённое голосом Алексея. Джамбия.

Ключей от гаража я так и не нашёл.

Ночью я видел сон, значение которого смог истолковать не сразу. Мне снилось, что на вершине кургана, под призрачным светом Луны, виднеется фигура в длинном тёмном плаще и широкополой шляпе. Крысолов из старой, мрачной сказки. Он медленно кружился на месте и наигрывал на губной гармонике тревожную мелодию Эннио Морриконе. Никто не пришёл на его зов, только я. Он обратил ко мне лицо мертвеца, посмотрел чёрными ямами глаз. Я узнал в нём своего брата. И проснулся от собственного крика.

Была глубокая ночь. Луна, похожая на череп древнего бога, умершего миллиард лет назад, сардонически скалилась с мрачных небес. Но на вершине кургана не было никого. Или я просто не мог никого увидеть.

В коридоре тихонько повизгивал Черныш, скрёб лапами закрытую дверь комнаты, где хранились книги. Он был чем-то взбудоражен, как будто чуял кого-то – там, внутри. Я встал с постели, подошёл к нему, присел рядом, погладил по голове, чтобы успокоить. Пёс умолк, повернул ко мне морду и посмотрел в глаза, словно спрашивая: неужели ты не слышишь?

И тут я услышал.

Мерзкий крысиный писк. Тонкое скрежетание маленьких коготков, от которого мороз шёл по коже. Шуршание и возню стаи грызунов, мечущихся по полкам и стенам.

Я сидел на корточках перед закрытой дверью, обнимая Черныша за шею, и чувствовал, как волосы шевелятся у меня на голове.

А крысы бесновались. Что-то звучно шлёпнулось на пол, какой-то увесистый предмет. Наверное, одна из книг, опрокинутая с полки.

Черныш утробно зарычал, он был прирождённым охотником на крыс. Я решился. Поднялся, распахнул дверь в комнату и хлопнул ладонью по выключателю, зажигая свет.

В комнате не было никого. Ни единой отвратительной твари.

Лишь одинокая книга лежала на полу подле стены.

Черныш рванулся вперёд и яростно вцепился в книгу зубами. Мне пришлось приложить изрядные усилия, чтобы её отобрать. "Observations on the several parts of Africa” не заслужила настолько сурового обхождения. Держа в руках пострадавший фолиант, я недоумённо озирался по сторонам. Обычная комната, стены оклеены обоями, рисунок на которых имитировал каменную кладку, пол застелен ковролином песочного оттенка. Никаких щелей, где могли бы скрываться крысы. Голова у меня шла кругом. В квартире явно творилась какая-то чертовщина, с которой следовало справиться тем или иным способом.

Я сунул книгу на ближайшую полку, не разбираясь, там ли было отведённое ей место, и отправился в другую комнату за своим ноутбуком. Как большинство современных людей, я привык черпать сокровенные знания из интернета.

В ответ на первый запрос о том, как справиться с нашествием крыс, я получил тонну рекламы крысиных ядов и услуг дератизаторов. Такой очевидный и совершенно нерелевантный результат. Я стал уточнять критерии поиска, варьируя ключевые слова. В итоге дошёл до крыс-призраков. Так и завершил ночные бдения на сайте YourGhostStories, где люди, столкнувшиеся от паранормальным, делились личным опытом. Чтение было весьма увлекательное, но совершенно бесполезное.

Днём позвонил Эдик Розин. Долго что-то мямлил, зачем-то расспрашивая, как я устроился на новом месте. Я отвечал уклончиво, не понимая, к чему он ведёт. А он вдруг принялся рассказывать мне свой сон, привидевшийся прошлой ночью. Когда он сказал, что ему приснился Алексей, я затаил дыхание. Однако у Эдика был другой сон, не тот, что у меня. Он снова выносил из гаража тело Алексея; всё было точно так же, как в тот проклятый день прошлой осенью. Он бормотал и всхлипывал, и я наконец сообразил, отчего у него заплетается язык: Эдик был нетрезв.

И всё же я спросил, не знает ли он, где Алексей мог хранить ключи от гаража. Эдик ответил, что ключи, скорее всего, до сих пор хранятся в полиции. Было же какое-никакое расследование, даже дознаватель в гараж наведывался.

Связываться с полицией, чтобы истребовать ключи, мне не хотелось категорически. Эдик как будто догадался, о чём я задумался. Помедлив, он прибавил, что у него есть запасной комплект ключей. Алексей ему дал, руководствуясь какими-то своими соображениями. Это было недели за две до того, как…

Я сказал, что зайду к нему через полчаса. Эдик снова замялся, потом, отчего-то понизив голос до шёпота, предложил встретиться через час, где-нибудь на улице. Я немного удивился этой его странности, но возражать не стал. Мне нужно было лишь заполучить ключи от гаража, напрашиваться к Эдику в гости я не собирался.

Мы встретились возле автостоянки. Эдик был небрит, под глазами набрякли мешки; одежда его имела весьма непрезентабельный вид, словно пару прошлых ночей он спал не раздеваясь. Черныш, обнюхав его облезлые кроссовки, презрительно фыркнул и помотал головой. Без лишних разговоров Эдик протянул мне ключи. Длинный стальной ключ от ригельного замка выглядел в точности как тот, которым пользовался ещё мой отец. А может, это и был тот самый ключ.

Я поблагодарил Эдика ещё раз и даже извинился за причинённое беспокойство. Он в ответ только махнул рукой, затем спросил, когда я собираюсь осматривать гараж. Я сказал, что прямо сейчас. Эдик предложил составить мне компанию. Я согласился, подумав, что если у меня возникнут вопросы, связанные с автомобилем или гаражом, можно будет тут же их и задать.

У меня были некоторые нехорошие предчувствия насчёт гаража. Я опасался дурного запаха, связанного с разложением и смертью. Но, как оказалось впоследствии, бояться следовало совсем другого.

Когда мы пришли, я принялся возиться с замком, пытаясь отпереть его одной рукой, а другой придерживая на поводке Черныша, который тянул меня прочь. Эдик, посмотрев на мои мучения, забрал у меня ключи, сам отпер гараж и первым вошёл внутрь, чтобы зажечь свет.

Большую часть гаража занимал чёрный внедорожник, припорошённый тонким слоем пыли. А пахло здесь как во всех гаражах и автомастерских. Правда, к привычному коктейлю из ароматов бензина, моторного масла и резины примешивался ещё один, посторонний запах, который я не мог распознать. Черныш, принюхавшись, негромко заскулил. Эдик недовольно скривился. Я шикнул на пса, и он послушно сел, замолчал, но продолжил беспокойно вертеть головой, как будто к чему-то прислушиваясь.

Я обошёл автомобиль кругом, открыл водительскую дверцу, заглянул в салон. Странно, в замке зажигания так и торчал ключ, хоть сейчас садись и поезжай. Я озадаченно посмотрел на Эдика. Он истолковал мой взгляд по-своему и предложил прокатиться по окрестностям. Мой ответ, что я не умею водить машину, изрядно его удивил, он не мог поверить, что такое возможно.

А Черныш, между тем, стал проявлять всё более заметное беспокойство. Даже Эдик обратил на это внимание. И теперь я понимал, что тревожит моего пса – я слышал то же, что слышал он.

Крысы. Целая орда гнусных отродий, визжа и царапаясь, бесновалась за деревянной обшивкой стен. Они как будто прибывали из неведомой дыры где-то под потолком и всей оравой низвергались в бездну под полом.

Я почувствовал дурноту, хотелось зажать уши руками, но я подозревал, что это мне не поможет. Это было какое-то безумие. Однако меня поразило, что Эдик словно и не слышал этого крысиного шабаша. И всё же, должно быть, он что-то понял по выражению моего лица. Он спросил, что со мной. Ответить я не успел.

Черныш не выдержал, пронзительно залаял и метнулся под машину. Эдик от неожиданности выдал нецензурную тираду. Я наклонился, чтобы посмотреть, куда делся пёс. Разглядел только какой-то тёмный провал, откуда доносился злой лай. Кажется, это была смотровая яма или что-то вроде того. Вряд ли Черныш смог бы самостоятельно оттуда выбраться.

Эдик предложил выкатить машину из гаража, чтобы можно было беспрепятственно спуститься в яму. Мы раскрыли обе створки ворот, затем Эдик сел за руль и вывел автомобиль наружу. Я подошёл к краю ямы и посмотрел вниз. Черныш скрёб лапами деревянный настил на дне ямы, показывая мне, что нашёл нечто, заслуживающее моего внимания. Спустившись в яму по приставной лестнице, я подошёл к Чернышу и присел рядом.

В крайнюю доску настила была вбита стальная скоба, так, что получилось подобие ручки. Это был люк, закрывавший вход – куда? Я не знал, и не был уверен, что хочу знать. Я подозревал, что тайны, скрывающиеся внизу, меня не обрадуют. И ещё я боялся встретиться с крысами, теми злобными тварями с красными глазами и острыми зубами, поджидающими меня в темноте. Я медлил, в странном оцепенении сидя на корточках возле люка; из щелей между досками сквозило сырым холодом.

А потом в яму спустился Эдик, тоже увидел люк и немедленно предложил его открыть. Мне бы следовало отказаться, но я был не в силах сопротивляться одолевшему Эдика любопытству.

Я намотал на кулак поводок нервничающего Черныша; Эдик поднял крышку люка. Перед нами открылся мрачный зев уходящего вглубь подземного хода. Неужели его прокопал мой отец, в одиночку? В это невозможно было поверить.

Эдик достал из кармана маленький светодиодный фонарик, посветил в тоннель. Ступени, вырезанные в глинистой почве, терялись в непроглядной тьме. Насколько можно было понять, подземный ход вёл в сторону курганов. Разумеется, куда же ещё?..

Эдик, похоже, совершенно протрезвел. Он сказал, что глупо лезть в тоннель прямо сейчас, никак не подготовившись. Я вздохнул с облегчением. Но Эдик, конечно, уже не мог просто забыть увиденное, им овладела идея исследовать подземелье. Он сделался буквально одержим, ведь он, как и я, в детстве тоже слышал истории про спрятанные под курганами клады. Я сразу понял, что Эдик не отступится. Мы договорились продолжить на следующий день.

Этой ночью я снова увидел Алексея. Он сидел в кресле возле окна и в пепельном лунном свете был почти как живой. Я лежал в постели, неподвижный, сам едва живой от сковавшего меня ужаса. А мой брат рассказывал мне истории всю ночь напролёт, в коридоре подвывал Черныш, проклятые крысы бесновались в соседней комнате за закрытой дверью, и тяжёлые книги падали с полок…

Утром я подобрал с пола “De vermis mysteriis” и “Cults of Ghouls” в английских переложениях Роберта Блоха, а также анонимный русский извод «Книги Эйбона» с лиловым штампом спецхрана НКВД на обложке. Каждый том был раскрыт на иллюстрациях, изображавших наиболее ужасные и отвратительные древние ритуалы. Я расставил книги по местам и стал готовиться к предстоящей экспедиции. Меня угнетали предчувствия самого мрачного характера. Я взял с собой большой аккумуляторный фонарь и старый арабский кинжал. Затем кликнул Черныша, и мы отправились навстречу ожидавшей нас страшной тайне. Меня как будто направляла неведомая сила, и она была неодолима. Я был уверен, что финал нашей семейной драмы близок, и я должен до конца отыграть роль, отведённую мне судьбой.

Эдик Розин приехал к гаражу в компании ещё одного ветерана горячих точек. Его фамилия была Баталов. Оба были одеты в одинаковые комбинезоны серо-стального цвета с эмблемой местной охранной фирмы на рукаве. Баталова Эдик взял для подстраховки: условились, что он останется в гараже и будет поддерживать с нами связь по рации. Как теперь мне было известно, Эдик имел некоторый опыт исследования старых подземелий: в Йемене он побывал в катакомбах Безымянного города. Тогда он был вместе с Алексеем…

Далее мне придётся тщательно подбирать слова, которые не вполне способны отразить произошедшее. Потому что далеко не всё из того, что я увидел и пережил, возможно описать словами. Таких слов попросту не существует в человеческом языке.

Итак, мы снова отворили люк, закрывавший вход в неведомую преисподнюю. Тоннель, прорытый в сырой глинистой почве, был узкий, здесь едва можно было развести локти. Эдик пробирался первым, подсвечивая себе путь мощным светодиодным фонарём. Я тащился следом, увлекаемый вперёд своим псом, в котором проснулся охотничий азарт предков, лазавших по лисьим норам. Я смотрел только себе под ноги, стараясь не споткнуться на неровных ступенях. Каждый шаг давался мне с огромным трудом, я словно погружался во тьму, похожую на холодную чёрную воду. Наконец я погрузился во тьму с головой, она захлестнула меня, залилась в нос и горло, я захлебнулся ею…

Видимо, на некоторое время разум мой помрачился. Память не сохранила, как мы выбрались в другой, более широкий, горизонтальный тоннель. Вне всяких сомнений, он был проложен очень давно – десятки, быть может, сотни лет назад. Крепи, укрепляющие свод, обросли отвратительными наростами склизких грибов, тлеющих в темноте гнилым зеленоватым светом. Не исключено, что воздух, насыщенный тяжёлыми испарениями, вызвал у меня подобие галлюцинаций, так что я не вполне уверен в реальности своих видений и не могу поручиться за абсолютную достоверность дальнейшего рассказа.

Внезапно Черныш рванулся вперёд сильнее обычного, и я не удержался на ногах. Свалившись на пол, усыпанный крысиным помётом и прочей дрянью, я выронил из рук фонарь и выпустил поводок. Черныш в ту же секунду умчался дальше по коридору; я слышал его заливистый лай, затихающий во мраке. Мой спутник обругал меня грубыми словами и резко велел подниматься. Прежде он не говорил со мной настолько непреклонным тоном. Я подобрал фонарь, встал и кое-как отряхнулся. Мы отправились дальше.

Вскоре тоннель повернул и сделался шире. Мой спутник остановился, поводя лучом фонаря из стороны в сторону, и вновь разразился самыми чёрными ругательствами. Однако дрожь в его голосе выдавала едва сдерживаемый страх. Я встал рядом и тоже огляделся, подсвечивая себе фонарём. От увиденного меня тоже пробрала сильнейшая дрожь, я всецело проникся охватившим моего спутника трепетом.

По обе стороны коридора, на равных расстояниях друг от друга в сенах были проделаны неглубокие ниши высотой приблизительно в человеческий рост. И в каждое из углублений были помещены мумифицированные останки неких существ, которые, при определённой схожести с человеком, совершенно точно не являлись людьми. Их длинные руки, больше похожие на когтистые лапы, их уродливые приплюснутые черепа, их выпирающие челюсти с торчащими клыками не могли принадлежать представителям человеческой расы. Монструозные мертвецы стояли в этих нишах, выставленные напоказ, подобно экспонатам палеонтологического музея. И я понял, что вижу могилы. Мы проникли на чужое кладбище.

Мангасы. Это было одно единственное слово, которое повторял мой спутник, трясущимися пальцами нажимая кнопки рации. Ответа не было, в динамике слышалось только змеиное шипение. Ничего не добившись, он с фанатическим жаром схватил меня за рукав и потащил за собой – всё дальше, вперёд. Несмотря ни на что, возвращаться обратно он явно не собирался. Я сунул свободную руку под куртку и нащупал рукоять кинжала. Я не сомневался, что оружие скоро мне понадобится хотя и не был уверен, что оно мне поможет.

Наконец мы оказались в подземном помещении настолько огромном, что лучи фонарей не достигали противоположного края. Гирлянды светящихся грибов свисали с потолка, и всё вокруг виделось призрачным, словно во сне. Я мог различить пологое возвышение посередине, к которому вели широкие ступени. Вокруг алтаря стояли чёрные столбы, на которых были высечены лики существ настолько отвратительных и ужасных, что при одном взгляде на них слабели ноги, и появлялось желание пасть на колени. Пасть и ползти, вымаливая пощаду…

Где твоя честь, капитан Розин? Посмеешь ли ты подойти к алтарю и заглянуть в бездонный колодец в его центре? Колодец полный ужаса и стигийской тьмы…

Не стоило тебе сюда приходить. Здесь, под землёй обретаются хтонические существа, чей возраст больше всей человеческой истории. Их называют Древними. Также бок о бок с ними живут такие жуткие твари, один взгляд на которых может свести с ума. Годами и десятилетиями они дремлют во мраке. А если их побеспокоить, они просыпаются очень злыми и очень голодными. Горе тому, кто их разбудит. Но вдесятеро хуже тому, кто их не накормит. Крысы – предвестники их появления. Чу! Ты слышишь? Устрашающий стремительный бег демонической орды, что повергает в трепет даже героев и сводит с ума скептических знатоков. Все они будут повергнуты в бездну, где их ждёт безликое вечное зло…

Dia ad aghaidh’s ad aodann... agus bas dunach ort! Dhonas’s dholas ort, agus leat-sa!.. Ungl... ungl... rrrlh... chchch...

Они утверждают, что именно эти слова я выкрикивал снова и снова, когда три часа спустя майор Баталов нашёл меня, склонившегося над телом Эдуарда Розина с окровавленным кинжалом в руках. У погибшего отсутствовали глаза, язык и некоторые внутренние органы. Я слышал, что кто-то из тех, что спускались в подземелье вместе с Баталовым, сошёл с ума от увиденного. Несчастного держат в соседней палате. Мне нисколько его не жалко. Я скорблю по своему верному псу, которого они убили. Он защищал меня до последнего, стараясь никого ко мне не подпускать. Его убили, а потом вскрыли ему желудок, чтобы исследовать содержимое. Подлые глупцы, они так и не поняли, какую страждущую тварь я хотел накормить.

Ночная смена

– А тихо здесь, – сказал Тим.

– Да, – согласился Лунёв, крепко затянувшись. Вспыхнувший огонёк сигареты высветил седые усы и запавшие щёки. – Теперь тихо. Не то, что прежде. Было время, тут такая жуть творилась…

Он замолчал, вглядываясь в темноту за ограждавшим автостоянку забором из проволочной сетки. Словно мог что-то там разглядеть. Уже почти стемнело, деревья за забором стояли мрачной стеной. От зябкого шелеста жухлых листьев по спине бежали мурашки. Тим поёжился.

– Из-за кладбища?

Лунёв как будто удивился.

– Да не, причём тут кладбище? Сюда, на стоянку, клиентура заезжала лихая. То пальбу устроят, то в багажнике кого запрут. Я тут давно, всякого навидался. А кладбище что, оно старое, уж лет сорок никого не хоронили, и не бывает там никто. Нечистая сила вся в город перебралась – с другого-то краю только улицу перейти…

Тим воззрился на него с недоверием.

– Да не очкуй, паря, шучу я, – усмехнулся Лунёв. – Ладно, пошли в будку. Покажу тебе, где чай, где сахар.

Но сначала показал монитор, на который шла картинка с четырёх видеокамер, велел бдеть в оба глаза. Напоследок остерёг пускать в будку посторонних.

– Чтоб не пришлось потом тебя из багажника доставать.

И ушёл, обещав вернуться утром в восемь.

Тим остался один. Торчать перед монитором двенадцать часов подряд. И это тебе не марафон по GTA, а тупое созерцание пустынной стоянки c десятком видавших виды развалюх. Тоскливое занятие, однако выбирать не приходится, надо же хоть как-то деньги зарабатывать…

Похоже, он всё-таки задремал, пригревшись у радиатора. Померещилось, что кто-то скребётся в дверь. Словно заблудившаяся кошка.

Тим продрал глаза, взглянул на монитор: всё та же унылая стоянка, залитая мертвенным светом галогеновых ламп.

За дверью поскреблись опять.

Тим встал, подошёл к двери, открыл и шикнул:

– Кыш!

Ночной воздух плеснул ему в лицо, как пригоршня холодной воды. Тим и впрямь ожидал увидеть на пороге кошку, но на улице стояла девушка в кургузом пальто. С непокрытой головой, без шарфа, без перчаток. Тим растерялся.

– Привет, – сказала она. – Пустишь погреться?

Тим ошарашено кивнул и посторонился. Про предостережения Лунёва он забыл напрочь.

Она прошла мимо, наклонилась над обогревателем, повела над ним тонкие, полупрозрачные пальцы.

– Хорошо.

От неё пахло сырым октябрьским туманом и прелыми листьями.

– У тебя тепло, аж завидно. А я рядом обретаюсь. Вот, шла мимо, решила заглянуть на огонёк.

Тим смотрел на неё, как заворожённый. Онемел, натурально.

– Новенький здесь? Не видела тебя раньше.

Тим кивнул.

– А ты ничего, – сказала она. – Славный…

Ночь прошла, как миг.

Сменщик явился ровно в восемь, как обещал.

– Как тут оно, всё тихо?

– Да, – ответил Тим, помедлив. – Только девчонка одна вчера заходила, просила передать привет.

Лунёв посмотрел на него долгим взглядом. Укоризненно покачал головой, вздохнул: мол, предупреждал ведь…

Затем коротко бросил:

– Пойдём-ка.

И двинулся со стоянки прямо на кладбище. Тим не посмел ослушаться, пошёл следом.

Кладбище походило на запущенный парк, бурьян стоял выше ржавеющих оград.

– Тут, знаешь, место такое, особенное, – не оборачиваясь, приговаривал Лунёв. – Три дороги сходятся. Одна дорога туда, другая – сюда. Обычные дороги, люди по ним запросто ходят в обе стороны. А вот третья… – Он запнулся, потом всё-таки продолжил: – Третья идёт снизу наверх. Её стерегут особо.

Узкая тропка привела к могиле; на надгробии значилось: 1962–1979.

– Света, – молвил Лунёв, стянув с головы кепку. – Младшенькая моя, в медицинском училась. Домой ехала, а автобус сломался, немного не доезжая города. Ну, она и решила пешком идти. А тот год осень холодная выдалась, не то, что нынче. В общем, простыла она, заболела. Вот так вот оно бывает… Последняя она, кого тут схоронили. С тех пор приглядывает за этим местом. И за мной…

Тим слушал Лунёва, но смотрел не на него – на памятник. Портрет на старом надгробии был едва различим, и всё равно Тим узнал её.

Ночную гостью.

Дуболомы

Втроём в кабине «газона» было тесновато. Бакин рулил и усердно балагурил, поглядывая то на дорогу, то на сидевшую рядом Любку. Любка на каждую его шутку отзывалась громким визгливым смехом. Между ними явно прослеживалась обоюдная симпатия. Ну, как говорится, совет да любовь.

Стёпа Кривошеин тяжко вздохнул, поморщился, пытаясь унять тошноту. Мутило его отнюдь не с похмелья, что было особенно непереносимо. С похмельем-то справиться нетрудно. Но нет, Стёпу одолевала глубокая экзистенциальная тошнота. Вроде той, что так экспрессивно описана в книжке французского писателя Сартра, и даже хуже – усугублённая суровой отечественной реальностью. Отвращение вызывало буквально всё: нагловато-слезливый шансон по радио, бакинские скабрёзности про озеленение и осеменение, любкины поросячьи повизгивания, её удушливый парфюм марки «Магнит косметик»… Мягкое любкино бедро было горячее, как печка, чувствовалось даже сквозь джинсы. Однако Стёпа насчёт её щедрого тепла не обольщался. К тому же его собственное либидо после развода пребывало в глубоком пессимизме, увы.

Стёпа поёрзал на сиденье, потом опустил стекло в дверце, подставил лицо ветерку. Вроде бы немного полегчало. Но тут он зацепился взглядом за торчавшие вдоль дороги деревья, у которых беспощадная бригада озеленителей спилила все ветки (в терминах департамента благоустройства это именовалось «кронированием»). Вид у оголённых обрубков был совершенно непотребный. Стёпу накрыло вновь.

Он отвернулся, посмотрел на Любку, цветущую от бакинских намёков. Выдавил через силу:

– Далеко ещё?

– Не, – ответила Любка, – почти приехали. Это на Кипячёвской, за подстанцией.

– Ты что такой смурной? – осведомился Бакин с ухмылкой. – Никак перебрал вчера?

– Нет, – сказал Стёпа, не вдаваясь в пояснения. Всё равно его бы не поняли.

– Тогда зачем такой грустный, э? – спросил Бакин, имитируя кавказский акцент.

Любка хихикнула.

– Просто осточертело всё, – сказал Стёпа в приступе откровенности.

– Что именно? – не понял Бакин.

– Да всё. – Стёпа повёл рукой перед собой, как бы обозначая окончательно разочаровавшую его окружающую действительность.

– У-у, – протянул Бакин. – Эк тебя приплющило. Поди всё книжки читаешь по вечерам, да?

– Ну да, – не стал запираться Стёпа.

В однушке, которую он снимал за ползарплаты, телевизора не было. Зато имелась парочка полок с книгами, оставшихся от прежнего жильца. Смартфон с интернетом Стёпе был не по карману, а ужираться пивом каждый вечер, тупо сидя перед холодильником, было попросту скучно. В общем, за неимением вариантов, он приохотился к чтению. Тем более, что и в детстве читать любил, правда, потом как-то отвык…

– Во-от, – покивал Бакин, – от книжек твоя печаль.

«А ведь он, пожалуй, прав, – подумал Стёпа. – Зрит, так сказать, в самый корень».

– Ну ничего, доктор Бакин знает одно верное средство…

– После работы лечиться будете, – немедленно прервала его Любка. Она числилась мастером участка, могла и покомандовать, когда нужно. Стёпа с Бакиным были у неё в подчинении. – А сейчас вам дерево спилить надо. Эту заявку мне сегодня закрыть – кровь из носу. Вон там, на Коммунальной, поверни направо.

Бакин свернул, где было сказано. Вдоль дороги потянулся высокий забор из гофрированного железа, над которым возвышались громадные трансформаторы и увешанные гроздями изоляторов опоры ЛЭП. За подстанцией, похожей на секретную базу киношного суперзлодея, был большой пруд, заросший камышом. Город практически кончился. Окраинная улица Кипячёвская некогда была деревней Кипячёвкой. Да, в общем-то, так деревней и осталась: дома на улице были сплошь деревянные, с огородами и палисадниками.

Департамент благоустройства не жаловал окраину особым вниманием. Деревья тут росли привольно, как им вздумается, руки ретивых озеленителей до них пока не дотянулись. В дальнем конце улицы, возле крайнего дома, стоял большой раскидистый дуб. Часть кроны была жухлая, будто прихваченная преждевременной осенью.

– Туда, к дубу поезжай, – сказала Любка.

– Чего это листья на нём жёлтые? – поинтересовался Бакин, переключив передачу. – Сохнет или что?

– Молния в него ударила, – пояснила Любка. – Не в первый раз уже. Словно он их притягивает.

– Так нам этот самый дуб пилить что ли? – сообразил Бакин. – Он же метров пятнадцать поди в вышину. Надо было всю бригаду брать. Вдвоем мы тут целый день провозимся.

– Ничего, – сказала Любка, – справитесь. Остальные городской сквер готовят к приезду губернатора. Только вас, охламонов, мне и дали.

Бакин затормозил на обочине у предпоследнего дома, заглушил двигатель. Стёпа отворил скрипучую дверцу, неуклюже выбрался из кабины. Едва не упал – ноги совсем затекли, были как деревянные.

Дом на околице был небольшой, в два оконца. На вид – самый старый на улице: просевшая шиферная крыша, как пруд ряской, подёрнулась островками зелёного мха. Забор покосился и совсем бы, наверное, повалился, если бы не дуб…

– Руку подай, кавалер, – сказала Любка капризно.

Стёпа, спохватившись, помог ей сойти.

Бакин, соскочив на землю, подошёл к дереву, зачем-то попинал ствол ногой, как шофёры пинают колесо машины, подобрал сбитую грозой ветку и вернулся обратно.

– У дуба старого трава некошена, а я, любимый мой, тобою брошена, – пропел Бакин, нещадно перевирая слова и мотив. Вручил ветку Любке, с таким видом, словно это был букет роз. Любка опять зарделась. Бакин подмигнул со значением и прибавил: – Эх, Морозова!

Каркнула сидевшая на дубе ворона; за спиной стукнула калитка. Любка оглянулась и мигом спала с лица.

– Ой, мальчики. Что сейчас начнётся…

Стёпа обернулся, и его пробрала внезапная дрожь. От крайнего дома к ним приближался долговязый седобородый старик. Он брёл, опираясь на толстую палку, и, несмотря на ясный солнечный день, был одет в длинный чёрный бушлат, застёгнутый на все пуговицы. Левую бровь и скулу старика рассекал багровый рубец, и было непонятно, цел ли глаз под опущенным веком. Зато другой глаз смотрел ясно и неприязненно.

«Суровый, однако, дедыч, – подумал Стёпа, ёжась под тяжёлым взором: Что твой Кудеяр».

– Что вы тут удумали? – строго спросил старик, подойдя вплотную и взирая сверху вниз. Ростом он был даже выше, чем Стёпа с его ста восемьюдесятью.

Любка попятилась и встала за Бакиным.

– Так это, – сказал Бакин, – дерево пилить будем.

– Дуб? ­– уточнил старик.

– Дуб, – подтвердил Бакин.

– Не будете вы его пилить, – твёрдо сказал старик. – Я запрещаю.

– У нас заявка, – сказала Любка, высунувшись из плеча Бакина. Видимо, вспомнила, что она, как-никак, мастер участка.

– Подотрись своей заявкой, – ответствовал старик. – Знаю я, кто тут подсуетился. Соседи мои ненаглядные, Грязевы, больше некому. У меня с ними давно вражда идёт, всё на огород мой зарятся. Не иначе хотят со свету меня сжить, всякие пакости чинят. С тобой, Буза, сговорились.

Любка вспыхнула, огрызнулась:

– Какая я тебе Буза, старый пень!

Старик едва заметно усмехнулся.

– А ты думала, не узнаю тебя? Как же, помню я тебя мелкую, как пацанов подговаривала в огород ко мне залезть за яблоками. Бузиновых ты дочка, в начале улицы вы жили, пока в город не переехали.

Любка стала совсем пунцовая, ярче, чем её модный жакет.

– Морозова я. Попутал ты, дедуля. Видать, на старости лет маразм подкрался.

– Ну, может, теперь ты и Морозова, – сказал старик. – А дуб валить я не позволю, хоть какую бумажку приноси. Нельзя его пилить, особенный он, с тысяча девятьсот шестого года тут стоит, сто тринадцать лет уже.

– Тогда тем более его спилить пора, – не унималась Любка. – Он наверняка внутри гнилой, того и гляди повалится. Ещё придавит кого-нибудь.

– Это у тебя самой нутро гнилое! – повысил голос старик. – Не позволю я дуб пилить!

Но Любку мало кто мог бы переорать. Уж что-что, а драть глотку она умела, мастером участка её поставили не зря.

– Да кто тебя спрашивает вообще! Иди к себе во двор, там и митингуй! Не позволит он, видали бунтаря? Здесь улица, и всё, что на улице, относится к городскому хозяйству. Сказано пилить – будем пилить!

Она пихнула отмалчивавшихся Стёпу и Бакина в спины.

– Что встали, охламоны? Особого распоряжения ждёте? Или когда работа сама себя сделает?

– Ну ты, подруга, даёшь, – сказал Бакин, нарочито ковыряя мизинцем у себя в ухе. – Чтоб дело мастера боялось, он знает много страшных слов. – Хлопнул Стёпу по плечу. – Тащи сюда бензопилу, Степан Иваныч.

Отчество Стёпы было Юрьевич, но он не стал поправлять Бакина, торопливо метнулся к «газону». Хромой старик отчего-то Стёпу сильно тревожил, и он был рад возможности держаться от него подальше.

Забравшись в кузов грузовика, Стёпа опустил задний борт, затем выволок тяжёлую «хускварну». Бензопила была знатная, зубья на цепи – моё почтение. Такой пилой не то что деревья валить, такой можно было самому Змею Горынычу все головы одним махом отчекрыжить.

Конфликт между тем переместился к самому дубу и перешёл в фазу активных действий. Стёпа видел, как Бакин снова пнул ствол дерева, а старик, осерчав, вдруг махнул своей палкой и хлопнул Бакина по заду.

– Да ты, дед, совсем охренел что ли? – взвыл Бакин, вырвал палку из рук старика и зашвырнул за забор. – Так-то вот! Лучше уйди по-хорошему.

– Давай-давай, – поддакнула Любка, злобно щерясь. – Ковыляй потихонечку.

Старик, лишившись опоры, как-то разом сник. Угрюмо посмотрел на подошедшего Стёпу, перевёл взгляд на Бакина, на Любку. Глухо молвил:

– Чтоб руки у вас отсохли, злыдни.

Повернулся и побрёл к себе во двор, подволакивая ногу.

Ворона на дубе снова каркнула, затем снялась с ветки и улетела прочь.

Стёпа вдруг почувствовал, что «хускварна» слишком тяжела, просто нет сил держать её в руках. Он положил бензопилу на землю, поближе к Бакину.

– Зря вы так с дедом.

– А как надо было? – сердито спросил Бакин. – Посмотрел бы я на тебя, когда бы он тебе своей палкой врезал.

– Похоже, совсем старый хрыч из ума выжил, – сказала Любка. – Как он на меня зыркал, до сих пор жуть берёт.

– Ты там за калиткой его приглядывай, – сказал Бакин. – А то кто его знает, ещё выскочит из дома с берданкой.

– Не ссы, – успокоила Любка. – Нету у него берданки.

– Тебе-то откуда знать?

– Да вот знаю.

«Вот оно как, – подумал Стёпа, – выходит, не обознался старик…»

Отчего-то они медлили подступаться к дубу. Любка заняла наблюдательный пост в кабине грузовика. Бакин велел ей сигналить, если что. А что – «если что»? Бросать всё и бежать за околицу? Или сразу нырять в придорожную канаву?

Стёпе казалось, что из дома за ними наблюдают. Злым, немигающим взглядом, от которого жжёт затылок…

– Да пошло оно всё! – решительно сказал Бакин и рванул стартер «хускварны».

Когда зубья бензопилы начали вгрызаться в ствол дерева, у Стёпы мороз пошёл по коже. Он был уверен, что они с Бакиным делают что-то неправильное. Плохое.

Но останавливать его не решился.

Бакин сноровисто сделал на стволе подпил на четверть диаметра. Потом зашёл с другой стороны. Обернулся к Стёпе, мотнул головой, процедил сквозь зубы:

– Толкай. В ту сторону толкай.

Пот градом катился у него по лицу, на кончике носа повисла крупная мутная капля.

Стёпа обеими ладонями упёрся в шершавую кору. Бензопила вновь завыла, впившись в древесную плоть. Дуб обречённо задрожал, бросая листья на пильщиков. Стёпа ощутил конвульсии дерева всем своим телом, каждой костью. От бензопилы несло едкой гарью; глаза щипало. Стёпа сощурился, стиснул зубы, надавил крепче. Что-то оглушительно треснуло внутри дуба, а Стёпе показалось, будто у него в позвоночнике. Бакин резво распрямился, схватил Стёпу за плечо и дёрнул в сторону. Судорога прошла по стволу, ветки затряслись. Дуб повалился – медленно, величественно, как сражённый насмерть гигант. Комель подскочил в воздух метра на два, затем тяжело ударился оземь. Как раз в том месте, где Стёпа стоял мгновение назад. Если бы Бакин его не оттащил, тут бы Стёпе и конец.

Над улицей оглушительно загалдели вороны.

Ночью Стёпу затянуло в тяжёлый вязкий кошмар. Снилось, будто они с Бакиным тащатся по необыкновенно длинному, безлюдному проспекту. Бакин, злобно скалясь, спиливает ветки с деревьев, очертаниями напоминающих человеческие фигуры. Из срезов сочится багровая влага, похожая на кровь, только очень густая. Стёпа собирает спиленные ветки, они мягкие и тёплые, и тоже истекают сукровицей. Когда он бросает ветки в кузов грузовика, они превращаются в обрубки человеческих рук со скрюченными пальцами. Пальцы судорожно подёргиваются, царапают дощатые борта.

Стёпа с Бакиным идут от дерева к дереву, от дерева к дереву…

Гора обрубков в грузовике всё больше…

А наверху кружит большая наглая ворона с мелированными перьями и любкиным голосом вопит:

– Работу работай! Работу работай!..

Утром он проснулся с тяжёлой головой. Долго лежал, пялясь в потолок, пытаясь собрать мысли в кучу. Да, точно, вчера Бакин пилил, а он охапками носил в кузов грузовика спиленные ветки. Но то были просто дубовые ветки. Самые обычные. Затем они с Бакиным таскали дубовые чурбаки к калитке соседей полоумного старика. Любка им так велела. Сказала, что дрова соседям пригодятся. А в кузове всё равно уже места нет, не ехать же сюда ещё раз. Хромой старик больше не показывался, и слава богу. А потом они поехали и купили водки. Бакин, как и обещал, попытался вылечить Стёпу от тошноты, но, сказать по правде, не преуспел…

Так, спохватился Стёпа, а сколько сейчас времени? Опять на работу проспал, наверное.

Время он узнавал по старой «нокии». Телефон должен был лежать в кармане джинсов, а джинсы валялись на полу, возле двери.

Стёпа резво вскочил с тахты, мельком удивившись, что у него после вчерашнего совсем ничего не болит. Наклонился, чтобы поднять джинсы…

И услышал громкий хруст. В точности как вчера, когда они свалили тот чёртов дуб. Только теперь уж точно – треснуло у него внутри.

В поясницу словно выстрелили из ружья.

Взвыв от жгучей боли, Стёпа рухнул на четвереньки. Ой-ёй, как же больно, больно, больно. Да что же это такое, а? Как же встать-то теперь? Уй, нет. Не надо вставать. Лучше лечь, полежать чуток. Ай!..

Ни встать, ни лечь, ни пошевелиться. Боль засела в пояснице, словно раскалённая пуля. Он стоял на карачках, на грязном полу, и поскуливал в голос. Словно старый, больной пёс.

Кто его пожалеет? Кто вылечит?..

«Скорую» нужно вызывать. Значит, телефон. Надо как-то достать телефон. Он рядом, руку протянуть.

Боль в спине как будто притупилась. Стёпа шаркнул ладонью по полу, дотягиваясь до скомканных штанов. Ы-ых. Прострел немедленно дал себя знать. Стёпа замер, ругаясь сквозь стиснутые зубы. Заклинания помогли, как водится. Он запустил руку в карман, вытащил телефон, набрал номер. После третьего гудка в трубке послышался голос диспетчера:

– «Скорая». Слушаю вас, говорите.

– Девушка, врача пришлите. У меня в спине хрустнуло, разогнуться не могу, больно очень.

– Этот номер для экстренных вызовов. Вам нужно обратиться к специалисту.

Стёпа едва не разрыдался.

– К какому специалисту? Я на ноги подняться не могу!

Видимо, неподдельное отчаяние, прозвучавшее в его голосе, заставило диспетчера поверить, что случай действительно экстренный.

– Назовите фамилию и адрес.

– Кривошеин. Некрасова восемнадцать – семьдесят два.

– Ждите. Машина сейчас на вызове, к вам приедет в течение часа.

– Час? – вскричал Стёпа. – Да я тут сдохну в течение часа!

Но в трубке уже пошли гудки. Отключилась. Вот же чёрт! Отчего врачи такие бессердечные? Никакого сочувствия к больному человеку.

Однако нужно как-то встать, дверь отпереть. Что толку от «скорой», если в квартиру будет не зайти?

Опираясь на тахту, с матерными словами и скрежетом зубов, Стёпа сумел поднять себя на ноги. Но распрямиться так и не получилось, не позволяла пуля в пояснице. И всё же, держась за стену, Стёпа кое-как дотащился до входной двери, отпер замок. Поясницу жгло огнём, майка промокла насквозь, сердце колотилось, словно после кросса по пересечённой местности. Вцепившись обеими руками в вешалку для одежды, Стёпа привалился к стене, совсем без сил. Да так и простоял в углу, пока не приехала «скорая». Не через час, слава богу, гораздо раньше.

Медиков было двое, мужчина и женщина. Оба круглолицые, необыкновенно румяные, в одинаковых зелёных комбинезонах. Ни дать ни взять, двое из ларца. Только у медички губы накрашены. А её напарник держал в руке чемоданчик.

Вдвоём они отцепили стонущего Стёпу от вешалки, отвели в комнату и уложили на тахту.

– На что жалуетесь? – спросила женщина.

– Спина… – жалобно проныл Стёпа. – Болит…

– Поясница?

– Да.

– Сильно болит?

– Очень.

– Раньше такие боли случались?

– Нет.

– Были недавно травмы или тяжёлые физические нагрузки?

– Чурбаки дубовые таскал. Вчера.

– Ясно, – сказала медичка. Повернулась к напарнику. – Кетонал у нас есть?

– Вроде был, – флегматично ответил тот.

– Хорошо. – Она опять повернулась к Стёпе. – Мы сделаем вам укол, чтобы купировать боль. Но действие обезболивающего временное. Вам необходимо обратиться к неврологу, сегодня же.

– Ага, – прокряхтел Стёпа. – Обязательно. Колите уже ваш укол. Сил нет терпеть.

После укола Стёпу бросило в жар. Хороший жар, приятный. Он растопил боль, принёс желанное облегчение.

Стёпа даже задремал на какое-то время. Из сна его выдернул телефонный звонок. Спросонья Стёпа потянулся за лежавшей на тумбочке «нокией» и даже не вспомнил про боль, терзавшую его совсем недавно. Номер, высветившийся на дисплее, был рабочий.

«Опаньки», – подумал Стёпа, лихорадочно придумывая себе оправдание. «Спина! У меня спина болела… А теперь не болит…»

Телефон не унимался. Вздохнув, Стёпа ответил на вызов. Как оказалось, звонил сам Зарубин, начальник участка.

– Ну наконец-то. – Голос у Зарубина был раздражённый. – Хоть кто-то живой. Кривошеин, куда вы там все запропастились? Бакин не отвечает, у Морозовой вообще телефон выключен… Случилось что?

– У меня спину прихватило, – доложил Стёпа с убедительностью заправского прогульщика. – Сильно, я даже встать не мог. «Скорую» на дом пришлось вызывать, они мне укол кололи. А что там с Бакиным и Морозовой, я не знаю.

– Поня-атно, – протянул Зарубин. – Ну, давай, лечись тогда. Бюллетень только принести не забудь.

– Как раз сейчас в больницу собираюсь, – сказал Стёпа. – К неврологу на приём.

Зарубин скептически хмыкнул и отключился.

Стёпа медленно, с опаской, поднялся с постели. Боялся, что поясницу прострелит вновь. Но обошлось. Он сходил в туалет и принялся собираться в больницу. Врачи велели, врачей надо слушаться, врачи плохого не посоветуют.

Он оделся, сунул в карман куртки паспорт, медицинский полис. Взял в руки телефон, чтобы проверить время. И зачем-то решил набрать номер Бакина. Просто так, на всякий случай, а вдруг всё-таки ответит.

Бакин ответил.

– Ты как? – спросил он глухо.

– Спину прихватило, – сказал Стёпа. – Видать, надорвался вчера. Вот, в больницу собираюсь. А сам-то как? Мне Зарубин только что звонил, сказал, будто ты трубку не берёшь…

– Да гребись оно веслом, – вяло ругнулся Бакин. Вздохнул и прибавил: – Хреновые мои дела, Стёпа. Слушай, не в службу, а в дружбу, возьми мне бутылку, а?

«Ну вот, – подумал Стёпа, – как знал. Не стоило ему звонить».

– Мне в больницу надо. Двенадцатый час уже.

– Степан, – проникновенно сказал Бакин, – выручи. Как друга тебя прошу.

Стёпа вспомнил скептическую снисходительность, с которой разговаривал Зарубин. Припомнил, как сам утром умолял о помощи, и устыдился. Бакину тоже, видать, худо, по голосу слыхать. Никогда ещё он таким убитым голосом не говорил.

– Ладно, – уступил Стёпа. – Сейчас приду.

– А знаешь что?

– Что?

– Лучше бери сразу две.

Стёпа только вздохнул. Бакин, ну что с него возьмёшь…

Бакин жил на соседней улице, в старой панельной пятиэтажке. Десять минут пешком. С заходом в супермаркет – полчаса.

Отягощённый магазинным пакетом, в котором лежали две бутылки самой дешёвой водки, Стёпа поднялся на второй этаж, нажал кнопку звонка. Из-за двери послышалась имитация птичьего чириканья, затем невнятный возглас Бакина. Вроде бы он крикнул, что не заперто.

Стёпа помялся, словно опасаясь подвоха. Затем всё-таки повернул дверную ручку и вошёл.

Из тесной тёмной прихожей короткий коридорчик вёл прямо на кухню. Бакин сидел за уставленным грязной посудой и бутылками столом, смотрел на Стёпу, не двигался. Лицо у него было – краше в гроб кладут. Серое, с какими-то зеленоватыми пятнами. Жуть просто.

– Принёс? – спросил Бакин скрипучим голосом.

Стёпа продемонстрировал звякнувший стеклом пакет.

– Принёс.

– Тащи сюда, – распорядился Бакин. – Доставай.

Стёпа подошёл, достал и выставил на свободный пятачок на столе одну бутылку, затем другую…

– «Дубровка». – Бакин дыхнул ядрёным перегаром. – Прикалываешься что ли?

– На что денег хватало, то и взял, – сказал Стёпа извиняющимся тоном.

– Да хрен с ним, пойдёт, – сказал Бакин. – Извини, это я так… Худо мне, Степа. Помираю я.

Вблизи он и впрямь был как покойник. Стёпа отвёл глаза.

– Может, врача вызвать?

Бакин скривил уголок рта.

– Не помогут мне врачи, Стёпа. Давай, распечатывай. И вторую тоже.

Стёпа взял бутылку, сорвал с горлышка наклейку, свернул пробку.

– Сюда, под руку мне поставь, – сказал Бакин.

Стёпа составил пустые бутылки на пол, непочатые придвинул ближе к Бакину.

– Чего стоишь, как неродной? – сказал Бакин. – Садись.

Стёпа опустился на табурет напротив. Бакин неуклюже сграбастал бутылку, цокая горлышком по краю стакана, плеснул себе, товарищу.

– Я не буду, – отказался Стёпа. – Мне в больницу сейчас идти. Нетрезвым к врачу не пустят.

– Тебе врачи тоже не помогут, – сказал Бакин. – Давай, пей. За поминовение души.

– Чьей души? – спросил Стёпа, холодея. Отчего-то он подумал про Любку. Зарубин говорил, у неё телефон не отвечает…

– Моей души, – сказал Бакин. – И твоей. И любкиной, чтоб её черти драли. Эх, знать бы, какая подлянка выйдет из-за этого долбаного дуба... Проклял нас старик. За то, что дуб его спилили, проклял. Теперь нам хана, скоро сами все дуба дадим…

– Что ты мелешь? – внезапно озлился Стёпа. – Совсем упился, похоже. Белочка у тебя. Того и гляди, чертей гонять начнёшь.

– Проклял нас старик, – повторил Бакин, как будто не слыша. – Сказал, что руки у нас отсохнут.

– И что?

– А то. – Бакин влил в себя водку, крякнул, прослезился, со стуком поставил стакан на стол. – Смотри сюда.

Правой рукой он потянулся к левой, что неподвижно лежала на столе, как некий посторонний предмет. Бакин взялся за левый мизинец и отломил его с негромким треском, словно это был гнилой сучок. Крови не было; излом сухо желтел. Бакин бросил отломленный палец на стол перед Стёпой. Мизинец, похожий на огрызок карандаша, прокатился по столу с деревянным постукиванием и свалился на пол.

Стёпа вскочил, опрокинув табурет. Бакин рассмеялся жутким, трескучим смехом.

– Давай, беги к дедушке скорее. Вымаливай прощение, пока не поздно. Любка ещё с утра туда рванула.

– А ты? – спросил Стёпа.

– У меня ноги давно отнялись, – ответил Бакин. – И тело я уже почти не чувствую. Только одна рука пока чуть шевелится. Иди, Стёпа. Может и простит тебя старик…

В больницу Стёпа, конечно, не пошёл. Какая, нафиг, больница теперь? Перед глазами стояло лицо Бакина, обезображенное трещинами глубоких морщин. В ушах звучал скрипучий голос: «Проклял нас старик…»

Так-то в проклятия, сглаз и наговоры Стёпа не верил. Считал, что это всё досужие россказни и бабкины сказки. Однако отломленный бакинский мизинец в один миг переубедил его в обратном.

Стёпа доплёлся до автобусной остановки, стал ждать маршрутку, ходившую до Коммунальной улицы. Под навес не заходил, топтался на солнечной стороне. Несмотря на жаркий летний день, Стёпу знобило, зуб на зуб не попадал.

Наконец подошла «двадцатка». Стёпа поднялся в салон, плюхнулся на свободное сиденье. Ехать было долго: прежде чем добраться до Коммунальной, «двадцатка» делала хорошую петлю по окраинным улицам.

– Проезд оплачиваем, папаша.

Стёпа не сразу понял, что обращаются к нему. Перед ним стояла ярко накрашенная девица, подпоясанная объёмистой барсеткой.

– Да-да, вам говорю, – сказала девица. – За проезд платите. Тридцать рублей.

«Какой я тебе папаша, курица», – сердито подумал Стёпа. Девица чем-то напоминала Любку. Бесцеремонностью, вероятно. И ещё запахом дешёвых духов. Стёпа нашарил в кармане несколько монеток, расплатился, получил билет и отвернулся к окну.

Поездка выдалась муторная. Народу в салон вскоре набилось столько, что Стёпу опять стало подташнивать. Водитель то гнал, как сумасшедший, то резко тормозил. «Эй, Шумахер, полегче на поворотах, – обронил какой-то остряк. – Не дрова везёшь». Фраза про дрова потом всю дорогу вертелась у Стёпы в голове.

Незадолго до остановки на Коммунальной Стёпа поднялся и с трудом протолкался к дверям. Выходя из маршрутки на негнущихся ногах, он как-то неловко ступил на землю и едва не упал. В пояснице кольнуло. Стёпа испуганно замер в нелепой позе.

Нет, вроде обошлось. Пока это была не та немилосердная боль. Лишь намёк, первое предупреждение.

Но надо было спешить.

Стёпа поковылял вперёд. Через несколько шагов кровь прилила к одеревеневшим мышцам, шагать стало легче.

Он миновал подстанцию, от которой исходило низкое, зловещее гудение. Прошёл тропинкой по берегу пруда.

Вот и улица Кипячёвская. Тихо здесь, хорошо. И не тошнит. Жаль, вчера не было возможности остановиться, прислушаться. Может, тогда по-другому бы себя повёл, может, иначе бы всё обернулось…

Эх, что теперь-то об этом думать?

Груды чурбаков, которую Стёпа с Бакиным накануне набросали к забору Грязевых, теперь на месте не было. И пень тоже куда-то делся, осталось лишь пятно голой взрыхлённой земли, присыпанное опилками. А над забором Грязевых торчали какие-то дикие, колючие кусты. Странно, вроде не было вчера тут этих зарослей…

Перед калиткой, ведущей во двор крайнего дома, Стёпа остановился. На штакетнике, который нынче держался на одном честном слове, сидела крупная ворона. Смотрела на пришедшего немигающим взглядом.

Стёпе стало не по себе. Не та ли это ворона, что вчера ругалась на них с дуба? Должно быть, та самая. Наверное, неспроста тут сидит.

– Здравствуйте, – на всякий случай сказал Стёпа, припомнив говорящую ворону из своего сна. – Можно я зайду?

В ответ ворона лишь каркнула, снялась с забора и улетела, громко хлопая крыльями. То ли разрешила, то ли нет – понимай, как знаешь.

Стёпа помедлил, потом всё же отворил калитку и зашёл во двор.

Двор был запущен, но не очень сильно. Судя по всему, у старика ещё хватало сил время от времени обкашивать подрастающую траву. Вдоль забора росла малина; переспевшие ягоды осыпались, никто их не собирал. Тропинка вела от калитки к крыльцу, и ещё одна – от крыльца к колодезному срубу. Дальше стояла невысокая поленница. А возле неё, в траве, грудилась какая-то куча тряпья. Красное и синее. Расцветка любкиной одежды.

У Стёпы заныло под ложечкой от нехороших предчувствий. Но он пересилил себя, подошёл ближе – и остолбенел.

Подле его ног лежала обёрнутая в полуистлевшие тряпки трухлявая деревянная колода, очертаниями отдалённо похожая на человеческую фигуру, скорченную то ли болью, то ли страхом. В гнилушке на месте головы смутно угадывались любкины приметы; но вместо модельной прически был серебристо-серый лишайник, тёмное дупло на месте раззявленного в крике рта. Из дырки выбрался крупный чёрный жук, пополз по скуле.

Слабый запах дешёвых духов пробивался сквозь гнилую прель.

Подошедший старик ткнул гнилушку своей палкой, и то, что было лицом, провалилось, рассыпалось в бурую труху. Жуки и многоножки поползли из сопревших тряпок во все стороны. Стёпу стошнило.

Старик терпеливо дожидался, пока Стёпа не проблюётся, потом нелюбезно спросил:

– Ну, зачем пожаловал?

– Ты нас проклял, – сказал Стёпа утвердительно.

– Не надо было дуб пилить, – ответствовал старик. – Говорил я вам. Не послушали.

– Ну, глупость сделали, признаю, – повинился Стёпа. – Но нельзя же из-за одного дерева с людьми вот так…

– Ты за свою жизнь сколько деревьев посадил? – строго спросил старик.

– Не знаю, – сказал Стёпа. – Одно или два, не помню точно. Давно это было, ещё когда в школе учился.

– А спилил сколько?

Стёпа, понурившись, смолчал.

– Понятно, – сказал старик. – Ни на что вы не годитесь. Только и умеете, что всё портить.

– Но нельзя же так… – повторил Стёпа. Переступил с ноги на ногу, внезапно понял, что совсем не чувствует пальцев. И тогда заголосил, умоляя: – Ну прости меня, дед! Отмени своё проклятие, расколдуй меня обратно. Хочешь, на колени перед тобой встану?

И встал бы, только ноги опять перестали гнуться.

– А дуб мой обратно сможешь вернуть?

– Как же я его верну?

– То-то и оно, – сказал старик. – Что сделано, то сделано. И как было, уже не вернёшь.

– Ну прости. – Стёпа заплакал навзрыд, совсем как виноватый ребёнок. – Прости-и. Не хочу я вот так в гнилушку превратиться.

Старик помолчал, разглядывая его очень пристально. Затем задумчиво проговорил, скорее сам для себя:

– А может, ещё и не всё в тебе сгнило, может, что живое в душе и осталось. Тогда приживёшься.

Он повернулся, поманил Стёпу за собой.

– Идём.

Они вышли со двора на улицу. Старик лишь слегка прихрамывал, опираясь на палку, а Стёпа уже едва волочил ноги. И ладони у него тоже начали неметь. Но, вопреки всему, он ещё на что-то надеялся…

Старик указал палкой на пятачок голой земли, где раньше стоял дуб.

– Сюда становись. В середину.

Стёпа встал на указанное место. Старик что-то пробормотал себе под нос и тяжело хлопнул Стёпу ладонью по плечу, разом вогнав в землю по пояс.

– Нет! – вскрикнул Стёпа, чувствуя, что проваливается в зыбкую почву. По грудь, по плечи... – Ты что? Нет! Не надо!..

Старик, не обращая внимания на вопли, упёрся палкой в стёпину макушку, надавил. Стёпа погрузился с головой. Мягкая земля хлынула в раскрытый рот, забила горло. Крик захлебнулся.

Последним усилием Стёпа выпростал из-под земли деревенеющие руки. Потянулся вверх, к небу.

И застыл.

На кончиках пальцев стремительно прорастали тонкие зелёные побеги.

Гудрон

С лягушкой вместо прикола получился эпический атас. Никто, конечно, не думал, что так выйдет, просто хотели подшутить. Над Жижей постоянно прикалывались, иногда жёстко, чаще – так, без особой злости. Поводов хватало. Во-первых, он был не местный. Семья Жижиных приехала в Зареченск год назад – то ли из Украины, то ли из Белоруссии. Откуда-то из тех краёв, где была большая авария на электростанции. Квартиру получили сразу, как переселенцы, угловую, на пятом этаже. А во-вторых, Жека Жижин сам по себе был какой-то невразумительный пацан: двенадцать лет почти, а всё как шестилетка. И щуплый, и вообще. Даже на велике ездить не умел. Одно слово, Жижа…

В тот день они взяли удочки и пошли на канавы ловить карасей. Втроём – Пашка, Сява и Жижа. Канавами назывались цепочка рвов за автотрассой, прокопанных для каких-то промышленных нужд, но впоследствии брошенных. С годами рвы оплыли, обмелели, заросли ивняком и камышами. Ребятня из окрестных панельных новостроек бегала на канавы купаться и удить рыбу.

На дворе стояла середина августа, и для купания вода была уже слишком прохладная. Впрочем, рыбалка нынче тоже не задалась. Не клевало, хоть ты тресни. Пашка с Сявой и с одного берега пробовали забрасывать, и с другого – без толку. Жижа, правда, выловил одного карасика размером с мизинец и с облюбованного места сходить не собирался, надеясь на дальнейшую удачу. Пашка из зависти бултыхнул в воду пару камней, с таким умыслом, чтобы брызги долетели до Жижи.

– Ну зачем ты? – вяло запротестовал Жижа, утираясь рукавом.

– Для тебя стараюсь, – сказал Пашка с ухмылкой. – Рыбу тебе подгоняю.

– Не надо её подгонять. Рыба любит тишину.

Фраза явно была позаимствована из родительских наставлений.

– От бати своего нахватался, что ли? – спросил Пашка.

Жижа не ответил, только как-то странно дёрнул одним плечом.

– Секи, чему я у своего нахватался.

Пашка пристроил свою удочку на рогульку, потом, рисуясь, медленно полез в карман ветровки и достал мятую пачку «Явы». В пачке было всего две сигареты.

– Чё, у бати спионерил? – спросил Сява. – А если заметит?

– Не заметит, – сказал Пашка самоуверенно. – Какое там, он по две пачки в день высаживает. Курнём?

Сява оглянулся на видневшиеся за автотрассой пятиэтажки, помотал головой.

– Не, нафиг. Мамка прибьёт, если узнает.

– Да как она узнает? Думаешь, из окна тебя разглядит?

– Унюхает. Она и за палюшки-то ругается, что дымом от одежды пахнет.

– Блин, ну ты мамошник, хуже Жижи. – Пашка презрительно сплюнул. Резко повернулся к Жиже; тот втянул голову в плечи, словно опасался подзатыльника. – Тебе даже не предлагаю. За удочками нашими присмотри, пока мы отойдём. Будет клевать – сразу зови, сам не лапай.

Жижа кивнул, с явным облегчением. Присел на корточки рядом с удочками, уставился на замершие поплавки.

– Сява, на пару слов, – бросил Пашка и вразвалку двинулся к кустам.

Сява, вздохнув, последовал за ним. Пашка разговор начинать не спешил. Продолжая корчить большого, он запалил сигарету, пыхнул вонючим дымом Сяве в лицо. Курил он не по-настоящему, не в затяг, то и дело отплёвываясь тягучей слюной. Сява морщился, но терпел.

– Слушай сюда, – наконец сказал Пашка, понизив голос до шёпота. – Я один уматный прикол придумал. Только нужно лягуху поймать. Но чтоб Жижа не засёк.

– Нафига?

– Увидишь.

Само собой, лягушку пришлось ловить Сяве. В общем, фигня вопрос, тут, возле канавы, их было полно. Он отошёл и почти сразу вернулся.

– Поймал? – спросил Пашка.

Сява показал полусжатый кулак, из которого торчали длинные лягушачьи лапы.

– Вот. Как два пальца.

– Здоровая гадина, – одобрительно заметил Пашка. – Давай её сюда.

Сява с радостью передал ему трепыхнувшуюся лягву, вытер о штаны влажную ладонь. Кто-то вроде говорил, что от лягушек на руках цыпки могут появиться. Может наврал, но фиг его знает…

Пашка распорядился:

– Жижу отвлеки, как подойдём.

– Как?

– Да как хочешь. Спроси его что-нибудь.

– Ага, ладно.

– Ну, пошли тогда.

Жека уже почти привык ждать от дворовых приятелей всяких мелких подлянок. С тех пор, как семья переехала в чужой город, всё в жизни пошло кувырком и до сих пор не наладилось. Почти год прошёл, а Жека по-прежнему не мог сойти за своего, как ни старался. И разговаривал не так, а иногда не сразу врубался, чего от него хотят. Обидно бывало порой до слёз, особенно первое время. И очень хотелось обратно домой. Но отец объяснил, что дом теперь здесь, насовсем приехали. Хочешь не хочешь, надо было привыкать.

Чаще других донимал заводила Пашка, Жека его терпеть не мог. И в то же время готов был таскаться за ним собачьим хвостом, хотел быть на него похожим – таким же нахальным, самоуверенным. А Пашка постоянно изобретал всё новые пакости.

Вот и сейчас что-то задумал, Жека это понял по пашкиной шкодной ухмылке. Явно они там о чём-то уговариваются за его спиной. В канаву бы только не столкнули, с них станется.

Напуганные Пашкой караси затаились в глубине; поплавки так и стояли, не шелохнувшись, как оловянные солдатики. Солнечные блики слепили глаза. Жека жмурился, жмурился и, похоже, слегка задремал.

– Глянь, – сказал Сява, – а он кажись закемарил.

Жижа сидел на прежнем месте, удочка в руках поникла, и сам он клевал носом.

– Тихо ты, – прошипел Пашка, подкрадываясь ближе на полусогнутых. Лягушку он держал в отведённой в сторону руке, словно гранату.

Жека слышал шорох травы, но не мог стряхнуть с себя дремотное оцепенение и обернуться. А в следующее мгновение он вдруг почувствовал, как за воротник рубашки плюхнулось что-то холодное, отвратительно скользкое. И живое. Оно шевелилось – там, под одеждой. Ползло по телу, прямо по голой коже. Отчаянно скребло мокрыми лапками, пытаясь выбраться наружу.

– Ааа! – завопил Жека диким голосом и вскочил на ноги. – Уберите! Уберитеее!

Удочки полетели в пруд. Пашка отпрянул назад, ухмылка на его вороватой физиономии сменилась испугом. Позади, с выпученными глазами, замер Сява.

Жека скособочился, извернув руку за спину, ухватил-таки копошащуюся под одеждой мерзкую тварь. Судорожно, изо всех сил, стиснул кулак. В пальцах чвакнуло – влажно, жутко. По спине потекла омерзительная липкая слизь.

Жека побагровел, бешено выкатывая глаза. Страшно захрипел, подавившись собственным криком.

И грянулся оземь.

В пашкину байку, что лягушка сама запрыгнула Жиже за шиворот никто из взрослых, разумеется, не поверил. Обоим шутникам влетело по первое число. Сява ещё легко отделался: ну мамка поорала, отхлестала по ногам мокрым полотенцем. И ещё гулять во двор три дня не пускала, только с собой за руку водила, до магазина и обратно, как маленького. Потом отошла, конечно, снова стала отпускать. Пашке-то крепче досталось – и за лягушку, и за сворованные сигареты. Пашкин батя был мужик резкий, вспыльчивый. И рука у него была тяжёлая. У Пашки синяки после ещё неделю не сходили.

А Жижа угодил в больницу до самого конца каникул. В психоневрологическое отделение.

В больнице он и услыхал историю про Гудронщика.

За окном палаты на зябком ночном ветерке мелко дрожал жухнущий клён. Сквозь ветви сочился жидкий свет уличного фонаря, отрисовывал на стене тусклый квадратный экран, где силуэты кленовых листьев, подобно артритным ладоням престарелого мастера теней, складывались в причудливые зловещие фигуры. В распластанных по штукатурке тенях мерещились мрачные образы из страшных историй. Тех, которые обитатели палаты рассказывали друг другу после того, как дежурная медсестра гасила свет и уходила в коридор, к телевизору. Пациенты никуда не денутся, и вообще им спать полагается. А там у цыгана Будулая память отшибло.

– Короче, слушайте, – громким шёпотом произнёс Алик. – Как-то раз одного мужика отправили в командировку в другой город…

– На завод почтовых ящиков? – уточнил Миха.

– Не знаю, – сказал Алик. – Неважно. Короче, собрался он возвращаться домой, пришёл на автовокзал, а там – цыганка. Схватила его за рукав и говорит: ждёт тебя дорога дальняя, в место тёмное, лучше ты автобусом не езди, поездом поезжай.

– Что, и денег не спросила? – опять встрял Миха.

– Нет.

– Неправильная какая-то цыганка.

– Мужик, короче, её не послушал, отмахнулся. Подумал, нафига ему на железнодорожный вокзал тащиться, а потом со станции до города ещё как-то добираться. Купил билет на автобус, сел и поехал.

И снова Миха не сдержался.

– Автобус был, конечно, чёрный.

– Да не, – сказал Алик. – Обычный междугородний «икарус», красный.

– Тогда напомните мне потом, я про чёрный автобус расскажу.

– Короче, ехал он, ехал да и заснул. Просыпается – автобус всё едет, а за окошком уже темно. И тётка, что рядом сидела, на него навалилась. Он сперва подумал, что она тоже задремала, потом глядит – а она мёртвая. Синяя вся, глаза закатились, зубы оскалены, язык изо рта вывалился. Мужик со своего места вскочил, хотел на помощь кого-нибудь позвать. Смотрит, а все пассажиры сзади тоже мёртвые. Вперёд метнулся – и там тоже. И сам водитель тоже как мертвец, окостенел, но руль держит. Мужик хотел заорать, а не смог, голос пропал. Тут водитель и говорит глухо так, сквозь зубы: «Следующая остановка – кладбище, конечная». Двери открыл, а мужик прямо тут и грохнулся.

Алик замолчал.

– И что, всё что ли? – спросил Миха с явным разочарованием.

– Да, – ответил Алик.

– Нет, – вдруг подал голос Макс. – Это ещё не вся история. Тот мужик ещё раз проснулся, опять в автобусе. Посмотрел по сторонам – вроде рядом все живые, автобус к городу подъезжает. Подумал с облегчением: блин, вот же фигня приснилась. Вылез из автобуса, покурил, пошёл домой. Дома жена встречает, с борщом и котлетами. Поел он борща, посмотрел телевизор, стали спать ложиться. И тут ему кажется, будто в дверь кто-то стучится. Негромко так, жена даже словно и не слышит. Ну, он встал, пошёл открывать. Прямо как был, в трениках и майке. А за дверью соседка из нижней квартиры, бабка старая. Голова трясётся, она её руками придерживает. Стала его укорять, ты же мне помочь обещал, лампочки новые в люстру вкрутить, а всё не идёшь. Мужик говорит, извини, баба Клава, сейчас приду, рубашку только надену. Вернулся в комнату, жена его спрашивает, куда собрался? Он ей отвечает, бабе Клаве лампочки в люстру вкрутить. А жена ему: что ты мелешь? Баба Клава третьего дня как померла, с табуретки свалилась и шею себе свернула. Тут мужика и проняло прямо до печёнок. Думает, если бабка померла, как же я с ней разговаривал? И вдруг слышит, что в прихожке вроде как дверь стукнула. А затем – шаги по коридору, такие шаркающие, стариковские. Всё ближе и ближе. Мужик стоит и с места стронуться не может, только смотрит, как дверь в комнату отворяется. Медленно, с таким страшным скрипом – йииыыы…

Макс издал протяжный, жутковатый горловой звук, похожий на предсмертный хрип.

– Кончай, – оборвал Алик. – Хуже чем пенопластом по стеклу. Аж зубы заныли.

– Как скажешь, – отозвался Макс. И умолк.

– Не-не-не, – запротестовал Миха. – Так не пойдёт. Дальше-то что с этим мужиком случилось?

– А ничего, – сказал Макс. – Проснулся он, домой приехал, сыну подарков привёз. Кстати, ты его знаешь. Алик его зовут. Нормальный пацан, только слегка нервный.

Миха хихикнул.

– Иди ты в жопу, – прошипел Алик и демонстративно повернулся на другой бок, лицом к окну.

– Кто-то про чёрный автобус грозился рассказать, – сказал Макс как ни в чём не бывало.

– Ага, – с готовностью откликнулся Миха. – Значит так. По одному городу ездит чёрный автобус. То есть, обычные автобусы, они как везде – жёлтые. Но иногда, когда обычных автобусов на какой-то остановке долго нет, тогда вдруг появляется чёрный. Причём совсем пустой. Ну, народ туда быстренько набивается, автобус двери закрывает и едет дальше. Вот только на следующей остановке уже не тормозит.

Миха, как подобает толковому рассказчику, сделал многозначительную паузу. Макс, конечно, не выдержал.

– А что же пассажиры?

– На местах сидят. Или стоят, за поручни держатся.

– Мёртвые?

– Живые. Но ненадолго. Каждый, кто внутри автобуса чем прикоснулся, тот тем местом и прилип, как муха к паутине. И чёрный автобус начал всех их жрать потихоньку. Вот прямо так, заживо. А как совсем ничего от пассажиров не останется, автобус на другую остановку подъезжает.

– Жуть, – сказал Макс с явным одобрением. – Я прямо чуть не сблевал.

Алик фыркнул, но так и не повернулся.

– Слушай, зацени идею, – продолжил Макс. – А что, если это Гудронщика автобус?

– Не, нифига, – возразил Миха. – Гудронщик в гудроновом пруду сидит, на старом асфальтовом заводе. А чёрный автобус вообще в другом городе.

– Нет никакого чёрного автобуса, – сказал Алик из чувства вредности. – И Гудронщика тоже нет. Мы с пацанами ходили на асфальтовый, бегали там по гудрону. С краю, на спор, кто больше шагов сделает. Я там кроссовку оставил, левую.

– Да там, в гудроне, на полгорода обувки наберётся, – сказал Макс. – Кто левый башмак оставил, кто – правый. А кто и оба зараз.

– Точняк, – подвердил Миха.

И они засмеялись. Видимо, соответствующий опыт имелся у всех троих.

– Кто такой гудронщик? – спросил Жека, набравшись смелости.

– О, мелкий, – удивился Миха. – Я думал, ты спишь давно. Историю страшную знаешь? Рассказывай.

Жека знал одну реально страшную историю. Но рассказать её было выше его сил.

– Нет, – сказал он. – Не знаю.

– Неужели ты про Гудронщика никогда не слыхал? – недоверчиво спросил Алик. – Про него весь город знает.

– Не слыхал, – сказал Жека. – Мы недавно переехали.

– А, – сказал Алик, – тогда понятно. Короче, слушай. Тут на окружной, возле моторного, раньше был участок, где асфальт делали. Давно, лет десять назад. Сейчас там уже нет ничего, только гудроновый пруд, здоровая такая чёрная лужа. И вот в этом пруду будто бы Гудронщик живёт. Типа, как водяной, только жутче. Старшие детишек им стращают: не убегай со двора, а то Гудронщик тебя уволочёт. Короче, сказки.

Миха опять был не согласен.

– Не, не сказки. Говорят, там реально мужик утонул по пьяни.

– Он не сам утонул, – сказал Макс. – Его там утопили. Мужики с моторного после смены в карты играли на деньги. Некоторые даже всю получку просаживали. А один из бригады не играл, зато всегда в долг давал, под проценты. Много кто ему задолжал, ненавидели его сильно. Ну и, в конце концов, дали ему по башке и кинули в гудроновый пруд. Как бы пропал и пропал, в гудроне-то даже милиция не найдёт. Только вот он не пропал, а в Гудронщика превратился. И всем должникам потом страшно отомстил, одного за другим в гудроновый пруд уволок.

Алик вздохнул.

– Блин, в классе дебил один есть, вот бы его кто уволок.

– Так сходи опять на асфальтовый, предложи Гудронщику вторую кроссовку, – посоветовал Миха.

– Не, вряд ли, – сказал Алик, подумав. – Нафига ему моя кроссовка? Да и нету её давно, выкинули.

– Ну и терпи тогда своего дебила, – сказал Миха как-то слишком уж резко.

– У тебя в классе тоже такой есть? – догадался Алик.

Миха не ответил.

– Дебилы – они везде есть, – сказал Макс. – У одних в школе, у других во дворе. А у некоторых – дома.

Жеке вдруг привиделся человеческий силуэт среди пляшущих на стене теней. Он вздрогнул, приподнялся на кровати – резко, так, что взвизгнули пружины. Уставился в окно.

– Ты чего? – спросил Алик и тоже посмотрел в окно.

Никого там не было, конечно. Только старый клён и фонарь.

– Да так, – сказал Жека. – Показалось…

Жеку выписали тридцать первого, в день рождения. Праздник был исключительно семейный, без гостей. Но с именинным тортом и подарками, как полагается. Правда, главный сюрприз торжественно вручить не получилось, он сам себя выдал. Как только Жека с отцом вошли в квартиру, навстречу им со звонким тявканьем метнулся пузатенький бело-рыжий щенок. Следом шла мама, вытирая руки полотенцем. С кухни вкусно пахло запекающейся в духовке уткой. Щенок ткнулся Жеке в ноги и тут же растерянно попятился назад. Вид у него был крайне озадаченный. Жека остолбенел, от неожиданности он не мог вымолвить ни слова. Только стоял и переводил недоверчивый взгляд с мамы на отца и обратно. И точно так же потешно вертел головой щенок.

Отец громко хмыкнул, прерывая затянувшуюся паузу.

– С днём рождения, именинник. Скажи что-нибудь наконец.

– Это мне? – спросил Жека шёпотом.

– Конечно. Ты же сам просил нас собаку завести.

Верно, просил. Это было ещё до переезда, и тогда родители были решительно против.

– Спасибо. А как его зовут?

– Щенка-то? Дурачок. Уже целую неделю пытаюсь его к туалету приучить, и никакого толку. Ещё и тапки грызёт, паршивец.

– Неправда, никакой он не дурачок и не паршивец, – не согласилась мама. – Просто он ещё маленький. А зовут его Дружок.

Щенок согласно тявкнул. Жека присел на корточки, протянул ему открытую ладонь. Щенок подошёл ближе, понюхал жекины пальцы, лизнул. Жека легонько потрепал его по голове.

– Привет, Дружок.

– Вот и познакомились, – сказал отец. Разулся, снял куртку, повесил на вешалку. Потом повернулся к маме. – А кормить нас сегодня будут? Дружки Дружка есть хотят.

– Мойте руки и садитесь за стол, – сказала мама. – У меня давно всё готово. Только вас и ждала.

За две недели, проведённых в больнице, Жека соскучился по дому, соскучился по маминой готовке. И всё бы хорошо, праздничный стол, подарки… Все было бы просто замечательно, если бы не одна мысль, что копошилась у него в голове, как червячок в яблоке. От неё даже кремовый торт чуточку горчил.

Завтра в школу.

Впрочем, то, чего Жека больше всего боялся, первого сентября не случилось. На его удачу, Пашка ему так и не встретился.

Торжественная линейка начиналась на школьном дворе в девять утра. Жека пришёл без десяти девять, отыскал свой класс, вручил ВераНике, их классной руководительнице букет георгинов и спрятался во второй шеренге, за спинами одноклассников. Удивительно, как все вымахали за лето, особенно девчонки.

Линейка продлилась до одиннадцати. Потом был классный час. Классная первым делом объявила, что в новом учебном году шестые классы будут учиться во вторую смену, с часу дня. Жека скрестил пальцы, загадав желание, чтобы у седьмых классов занятия оказались в первую. Пашка учился в седьмом «Г».

И опять ему повезло. После классного часа их распустили по домам. Перед уходом Жека посмотрел расписание уроков, вывешенное в школьном вестибюле, и у него отлегло от сердца. Седьмые классы учились по утрам. Домой он летел как на крыльях.

Везение продолжалось неделю. Перед уроками Жека мог без опаски гулять во дворе, в школе тоже нечего было бояться. Вроде бы.

После второго урока Жеке приспичило в туалет. Едва дотерпел до звонка, отпрашиваться у учительницы он стеснялся. Он бросил сумку с учебниками у дверей кабинета, где должен был начаться следующий урок, и припустил по коридору к туалету.

Там был Пашка. И Сява. И ещё один незнакомый Жеке, худой и длинный, как шпала, пацан.

Лишь только скрипнула дверь, Пашка немедленно швырнул что-то в унитаз и спустил воду. Окно туалета было распахнуто настежь, но запах сигаретного дыма ощущался явственно.

– Блин, чё ты очкуешь? – упрекнул длинный.

– Мало ли, – ответил Пашка. Посмотрел на вошедшего, узнал Жеку и осклабился.

Жека остановился на пороге, зажимая ладошкой промежность. Гаденькая пашкина улыбка не предвещала ничего хорошего. Жека хотел уйти, только боялся, что до другого туалета ему не дотерпеть.

– Куда уставился, щегол? – неприязненно осведомился длинный, взирая на Жеку свысока.

– А, – сказал Сява, – это же Жижа.

– Друган твой? – спросил длинный.

– Не, ты что? – открестился Сява. – Он припадочный.

– Псих, что ли?

– Да нет, – сказал Пашка. – Натурально, припадочный. Мы ему лягушку за шиворот сунули, типа по приколу. А он упал и башкой о землю стал колотиться. И обоссался ещё. А мне за него влетело потом.

– Ну так пусть ссыт и проваливает, – сказал длинный. И махнул Жеке рукой, давай, мол, не менжуйся.

Жека двинулся было к унитазу, но Пашка заступил ему дорогу. Он всё ещё криво ухмылялся, только вот глаза у него были злые.

– Вот ни хера! Пускай в штаны ссыт, ему не привыкать.

– Пусти, – пролепетал Жека. – Пожалуйста.

– Ссы в штаны, Жижа! Или мордой в парашу окуну.

Пашка отвесил ему оплеуху. Несильно, но у Жеки из глаз брызнули слёзы. Он ощутил, как в трусах вдруг сделалось горячо и мокро, по ляжкам потекли жгучие струйки. Пашка гнусно рассмеялся.

– Я же говорил.

– Ёпрст! – сказал длинный, скривившись. – Ну ты гестапо в натуре. Пойду-ка я отсюда нафиг.

Сява выскочил вслед за ним.

– Завтра увидимся, – пообещал Пашка, скалясь.

И тоже вышел.

Жека разревелся в голос. Произошедшее было так унизительно и мерзко, что он готов был выпрыгнуть в окно. Но не выпрыгнул. Второй этаж ведь, а внизу асфальт, ноги поломать как нефиг делать, и валяйся потом у всех на виду, обоссаный…

В коридоре прозвенел звонок. Жека остался в туалете. Не могло быть и речи о том, чтобы идти на урок. И вообще никуда.

С другой стороны, отсидеться в туалете тоже не получится. Рано или поздно кто-нибудь сюда зайдёт, и что тогда?

Он натолкал полные трусы туалетной бумаги. Помогло слабо. Мокрые штаны противно липли к ляжкам, в кроссовках похлюпывало.

Надо идти домой, хоть как. Только прикрыться чем-нибудь.

Подумав, Жека снял синий школьный пиджак. Кое-как приспособил его наподобие фартука, прикрывшего мокрый зад, завязал на поясе рукава. Подошёл к двери, приоткрыл, выглянул в коридор. Пусто, все на уроках.

Жека прокрался по коридору, опасаясь, что внезапно появится завуч или кто-нибудь ещё, окликнет, спросит, почему не на уроке… Он подобрал сумку с учебниками, которую запинали под батарею, и шмыгнул на лестницу.

Дежурная в школьном вестибюле, пенсионерка в огромных роговых очках, сидела в кресле возле раздевалки и читала журнал «Огонёк» с радостной первоклашкой на обложке. Жека припустил со всех ног, промчался мимо. Дежурная что-то крикнула ему вслед, но он не собирался останавливаться – толкнул тяжёлую дверь и выскочил на школьное крыльцо.

День был довольно прохладный, чтобы бегать по улице в одной рубашке. Куртка и уличная обувь остались в школьной раздевалке, но Жека думал только об одном: не нарваться бы снова на Пашку.

Обошлось.

Родители были на работе, дома Жеку встретил Дружок. Обрадовался, что хозяин вернулся раньше обычного, скакал вокруг, путался под ногами. Жека сгоряча на него прикрикнул, даже наподдал слегка. Дружок забился в угол, в глазах у него было искреннее недоумение: за что? чего такого я сделал?

– А бывает, знаешь, – сказал Жека.

Он разделся, наскоро ополоснулся под душем, затем переоделся в чистое. Мокрые штаны и трусы с носками сунул в таз.

Дружок так и сидел в углу, остерегаясь опять угодить под горячую руку. Жека почувствовал себя виноватым. Но злость и обида, кипевшие внутри были сильней.

И ещё страх.

Пашка пригрозил, что завтра снова подкараулит в школе. Жека вспомнил пашкину наглую ухмылку, и его буквально затрясло. Вот же сволочь. Дебил. Хоть бы он пропал.

А может…

Жека достал из чулана старую куртку. Рукава были коротковаты, ну и пофиг. Плохо, что другой пары кроссовок нет, осталась в школьной раздевалке. Пришлось надеть ещё одну пару носков, потолще. Одевшись, Жека взял поводок, сказал щенку:

– Гулять, Дружок.

Щенок тут же вскочил. В предыдущую неделю они гуляли только во дворе, по полчасика, не больше. Отец говорил, что щенок ещё маленький и слабый. Вот и вышло, что с полдороги Жеке пришлось тащить Дружка на руках – бедолага просто сел на асфальт, вывалив язык из пасти, и ни в какую не хотел идти дальше. Жека и сам вымотался, но отступать от задуманного не собирался.

Где находится старый асфальтовый, Жека представлял весьма приблизительно, но был уверен, что сможет его найти. Он миновал вереницу разномастных железных гаражей на окраине тринадцатого микрорайона, двинулся по пешеходке в сторону видневшихся в отдалении заводских корпусов. Слева была дорога, по которой то и дело проносились грузовики, а справа – акведук теплотрассы. За теплотрассой простирался унылый, заросший бурьяном пустырь. Если бы не боковая дорога, Жека, скорее всего, просто прошёл бы мимо.

И, наверное, стоило…

Там не было ничего. Только голая, укатанная до каменной твёрдости площадка размером со школьный спортзал и, поодаль, большая, смолисто-чёрная лужа. Дышалось возле неё тяжело, хотя плохого запаха вроде и не было. Щенок, однако, что-то чуял. Поскуливал, мелко дрожал и никак не хотел слезать с рук.

В паре шагов от края в гудрон влипла пара кроссовок, разных.

Жека присел на корточки, зачем-то ковырнул гудрон пальцем. Чёрная дрянь была вязкая и податливая, как смола. И так же липла к коже.

Он распрямился. Так, и что дальше? Неужели и вправду кто-то может скрываться в этой мёртвой трясине?..

– Эй, ты там? – негромко позвал Жека.

Ничего не произошло. Ну конечно. Поверил глупым россказням, дурак. Он вдруг разозлился и заорал во весь голос:

– Выходи!

Ничего.

Он повернулся было, чтобы уйти.

Нет, постой. По гудрону вдруг пошла рябь, затем посреди лужи начал вспучиваться большой пузырь. И ещё один. И ещё. Пузыри соединились вместе, слиплись, сформировав грозное, злое лицо.

Гудронщик.

Жека застыл на месте, крепко обнимая Дружка. Тряслись уже оба.

Один из пузырей вдруг лопнул. Чёрный провал рта выдохнул волну смрадной вони.

Шшто нушшно?

Жека едва устоял на ногах. Затем кое-как собрался с духом и через силу выдавил:

– Забери одного дебила.

Трясина выдавила другой гнусный выдох.

Шшто дашшь?

– Что? – Жека растерялся. Что он мог отдать, кроссовку? Левую или правую?

Шшто ценишшь.

Пасть причмокнула.

Щщенхха. Дай щщенхха.

Дружка? Отдать ему Дружка?

– Нет, – пискнул Жека, задыхаясь от смрада.

Чёрный лик страшно исказился.

Сам пришшёл. Потом пошшалеешшь.

Жека закусил губу. Он уже жалел – и щенка, и самого себя. Себя было жальче.

Что делать? Что же делать?..

Он зажмурился, чувствуя как лицо жгут слёзы стыда и страха. Стиснул зубы до хруста и резко отшвырнул от себя щенка. Словно кусок души вырвал. Дружок взвизгнул, почти по-человечески. Отчаянно, громко.

Трясина жадно чавкнула.

Он не помнил, как добрался до дома. Тащился на заплетающихся ногах, не разбирая дороги. Бросало то в жар, то в холод. И кружилась голова.

Думал только об одном: Дружок. Он ведь был единственный искренний друг. И Жека его предал. Отдал монстру. И ради чего? Чтобы тот его от обидчиков спас?..

Как же это погано.

Пропадите вы все пропадом, сволочи.

Дома мама встретила упрёками, едва только Жека открыл дверь.

– Ты где был? Знаешь, который час? Я вся извелась, места себе не нахожу.

– А где Дружок? – спросил отец.

И тут Жека разревелся, больше уже не мог сдерживаться.

– Забрали-и, – проныл он сквозь слёзы.

– Кто забрал? Те хулиганы со двора?

Жека помотал головой.

– Нет.

– А кто?

– Гудронщик. Дядька из гудронового пруда.

– Какой дядька? Какой пруд? – раздражённо спросил отец. – Что за околесица? Можешь объяснить толком, что случилось?

А мама разволновалась.

– Тише ты, тише. По-моему, он нездоров, заговаривается.

Она потрогала жекин лоб, всплеснула руками.

– Да ты же горячий, как печка. Быстро раздевайся – и в кровать. Cейчас градусник принесу, температуру померяем.

Жека упал в постель, словно в глубокую мрачную яму. В горячий вязкий гудрон. Чёрная жижа была странно податлива. Вобрала его в себя, впитала.

Он был как будто не он. Он был здесь и в то же время как будто не здесь. Точнее – наоборот.

Где-то там, вдалеке мама кричала отцу: Звони в скорую, у него температура под сорок!

А здесь он шагал по городу, наполненный тяжёлой смоляной ненавистью. Большой, страшный, неотвратимый. Искал двух мелких поганцев. Никуда не денутся, он чуял гнилую ауру их подлых мыслишек. Настиг их на стройке. Они шкодили у «бабы-яги», печки, на которой строители плавили битум. Тут и влипли; словно жуки в смолу, когда холодный твёрдый битум вдруг стал мягким и потёк, заливая пол. Как они завопили! Для него их вопли были как музыка. Громче, громче! Он подошёл ближе, навис над ними, наслаждаясь гримасами боли и ужаса на их лицах. Затем расстегнул штаны, вывалил наружу свой чудовищный шланг и окатил обоих бурлящей чёрной струёй.

Вот вам, сволочи.

– Что с ним творится? – растерянно спросил отец. – Он обмочился. Как маленький…

– Господи, да где же эта скорая? – всхлипнула мама. – Что ты стоишь? Вызывай такси. Поедем в больницу.

Через пять минут отец уже нёс Жеку вниз, к жёлтой «волге». Прямо так, голышом, только завёрнутого в одеяло. Пристроил Жеку на заднее сиденье, мама села рядом, положила его голову себе на колени. Отец сел впереди, сунул таксисту четвертную, сказал коротко:

– В больницу.

– Поскорее, пожалуйста, – попросила мама. – Сыну совсем плохо.

– Ракетой долетим, – заверил таксист. – Держитесь крепче.

И рванул с места, только покрышки взвизгнули.

Таксист оказался тот ещё лихач, мчал как угорелый. В багажнике «волги» гремело, словно там перекатывалось пустое ведро. И всё равно Жека слышал, как мама что-то шепчет. Неужели молится? Что за глупости.

И опять Жека как будто раздвоился.

Они подъезжали к последнему перекрёстку перед больницей. Зелёный на светофоре замигал. Таксист прибавил газу, надеясь проскочить.

– Щас-щас. Почти приехали…

– Осторожно! – хотел крикнуть Жека. – Справа!

Вышло невнятное бормотание.

– Что? – спросила мама, наклоняясь ближе. – Что ты сказал?

Отец оглянулся назад.

– Ёпть! – охнул таксист.

В следующее мгновение «волгу» таранил самосвал, гружёный горячим асфальтом. Точнёхонько в правую переднюю дверь.

Что отца больше нет, Жека узнал через день после похорон. Мама наконец рассказала. А он-то думал, она из-за него такая расстроенная. И никак не мог понять, отчего она так редко его навещает.

Он хотел поплакать. Не получилось, просто не смог. Внутри всё застыло. От лекарств, наверное.

В больнице Жека провёл месяц. И потом ещё один месяц в санатории.

И в прежнюю школу он уже не вернулся. Мама перевела его в другую.

О том, что случилось в тот злосчастный день, они не говорили.

Никогда.

***

Город напоминал одноклассника, с которым не виделся три десятка лет. Раздался вширь, приобрёл показную солидность. Изменился почти до неузнаваемости, но знакомые черты нет-нет да проглядывали.

Никакой ностальгии Евгений не испытывал, скорее наоборот. Ни за что бы сюда не вернулся, к призракам, обитавшим здесь до сих пор. Только особого выбора у него не было. На работе сократили, ещё и здоровье начало беспокоить, одно к одному... Переселяться из Северного в Воркуту – не вариант, там приличной работы теперь не сыщешь, если ты не шахтёр. А у него семья, дети…

И он поддался на уговоры матери, которая нынче занимала значительную должность в строительном департаменте зареченской администрации. Она уже давно его уламывала, хотела устроить поближе к себе. Как узнала про неурядицы сына, тут же сказала: приезжай, в департаменте вакансия есть. И квартиру тебе организуем, через муниципальный жилфонд, практически даром.

Это было кстати. Трёшку в Северном, в своё время доставшуюся по наследству от деда, пришлось бросить просто так. Там лишь за коммуналку долгов скопилось уже под сотню.

Переезд был сродни стихийному бедствию. Брак, и без того давший трещину, грозил развалиться на части. Ната всю плешь проела, то и дело находя новые поводы для упрёков. Тая, маленькая мамина копия, просто капризничала всю дорогу. Кир постоянно залипал в своём смартфоне, не достучишься. В общем, образцовая семья, глаза бы не глядели.

Впрочем, вслух Евгений недовольства не высказывал. Помалкивал и терпел, такой уж был у него характер.

Приехали, заселились в новую квартиру на втором этаже, начали потихоньку обустраиваться. И как будто второе дыхание открылось, какие-то перспективы начали просматриваться. Уже казалось, что жизнь наконец налаживается...

Пока завидущая Тая не добралась-таки до смартфона старшего брата, мало ей было своих игрушек. А для Кира это была, наверное, единственная вещь, которую он ценил. Смартфон ему подарили весной на День рождения. Топовая была штука, недешёвая, в кредит пришлось покупать. Но Евгений, скрепя сердце, согласился – надо было как-то скомпенсировать сыну недостаток родительского внимания, а то всё Тая да Тая, безоговорочная любимица. Кир с подарком почти не расставался, у него практически вся личная жизнь теперь была в интернете. Все интересы, все друзья-приятели. Но Тая улучила момент, когда брат вышел из комнаты и оставил любимую игрушку без присмотра. Тут же схватила и принялась обезьянничать, подражая старшим. Кир вернулся, рассердился на самоуправство и закричал. Тая, испугавшись, выронила смартфон на пол. Экран треснул; Кир не сдержался, отвесил сестре подзатыльник. Она убежала в слезах и нажаловалась маме.

– Как ты мог? – отчитывала Ната сына. – На сестру руку поднял! На девочку! Ты же в два раза её больше.

У Кира были пунцовые щёки. Не от стыда, от гнева и обиды.

– Ты посмотри, что она сделала! – выкрикнул он в ответ. – Видишь? Видишь?

– Ну, вижу. Трещинка маленькая с краю. Всё же работает.

– Ты не понимаешь!

Кир сам едва сдерживал слёзы.

– Не смей повышать на меня голос! Ты что себе позволяешь? Извинись перед сестрой.

Тая, высунувшись из-за маминой спины, торжествующе показала брату язык. Ната как будто не заметила. Кир взглянул исподлобья, сказал:

– Нет.

Ната рассердилась не на шутку.

– Ах так? Дай сюда свою ненаглядную прелесть. – Она забрала у Кира смартфон и убрала на антресоль икеевского гарнитура. – Вот! Марш в детскую! Посиди, подумай о своём поведении.

– Хорошо, – угрюмо сказал Кир. Повернулся и побрёл в комнату.

– Отец с работы вернётся, он с тобой ещё поговорит, – бросила Ната вдогонку.

Кир закрыл дверь.

Потом Ната закрутилась по дому: бельё надо было в стиралку загрузить, обед приготовить. Про сына и думать забыла. Через час на кухню прискакала Тая.

– Мам, а Кир на улицу ушёл.

– А? – рассеянно отозвалась Ната, читая ленту «Подслушано». – Ладно.

– Он телефон свой взял, – наябедничала Тая. – Который ты убрала.

Ната вздохнула. Вот же неслух упрямый. Весь в отца, всё тишком, всё себе на уме.

– Ничего. Вот папа с работы придёт, он с ним поговорит по-мужски.

– По-мужски? – переспросил Евгений, когда Ната рассказала о проступке Кира. – Это как? Ремнём по жопе?

Тая захихикала.

– Евгений! – промолвила Ната строгим учительским тоном.

– Извини, вырвалось, – сказал Евгений. – А где виновник, кстати? Он не загулялся? Половина седьмого уже…

И тут в прихожей клацнул замок, дверь отворилась.

– А вот и он! – сказала Ната. – Лёгок на помине.

Кир отвёл глаза и принялся разуваться. Евгений протянул руку.

– Дай-ка мне свой смартфон.

По правде говоря, его больше интересовало, насколько велики повреждения.

Кир помотал головой, не поднимая глаз.

– У меня его больше нет. Забрали.

– Как забрали? Кто?

– Дядька один.

Евгений похолодел от нехорошего предчувствия. Ната всплеснула руками.

– Мы же тебя сколько предупреждали, нельзя говорить с незнакомыми людьми! Он что-нибудь тебе сделал?

– Нет.

– А кроссовки ты где так извозил? – продолжала причитать Ната. – Что это за дрянь? Смола какая-то…

Евгений вздрогнул, как от удара. Шагнул к сыну, оттолкнув кудахчущую жену. Схватил Кира за плечи, резко, с силой, встряхнул.

– На старый асфальтовый ходил? К Гудронщику?

– Женя, ты что? – пискнула жена. – Тише, тише.

– Отвечай! – рявкнул Евгений.

Кир посмотрел ему в глаза. В его взгляде была беспросветная чернота. Та самая, что поджидала здесь все эти годы.

– Да.

– И что, сестру ему сдал? Из-за сраного смартфона?

– Нет! – закричал Кир в ответ. – Не только из-за смартфона, а вообще. Вы же всё ей позволяете, всё прощаете, что бы она ни натворила. Я один кругом виноват. Вы только с ней и нянчитесь: Тая то, Тая сё. А я для вас никто. Лучше бы её совсем не было!

Он не выдержал, расплакался. Евгений, потрясённый его яростной ненавистью, разжал руки. Пожалуй, он понимал чувства сына. Когда-то он сам чувствовал такой же нестерпимый гнев.

– Что же ты наделал…

Кир сник, закрыл лицо ладонями, плечи его вздрагивали.

– Кирочка, как ты можешь такое говорить? – растерянно проговорила Ната. – Тебя мы тоже любим…

Тая стояла, вцепившись в подол маминого халата. Широко распахнутые глаза были громадные, как блюдца.

Что-то остро кольнуло Евгения в сердце. Семья. Самое дорогое, что у него есть.

– Нужно отсюда уезжать, – сказал он. – Немедленно. Одень Таю и сама одевайся. Быстро.

Ната посмотрела с недоумением.

– Зачем?

– Гудронщик, – сказал Евгений. Мысли неслись вскачь, слова за ними не поспевали. – Его позвали, и он придёт.

– Какой такой Гудронщик? Маньяк?

– Хуже.

– Да можешь ты объяснить толком? – закричала Ната. – Ну что вы за люди оба, что один, что другой.

Если бы только он мог объяснить. Рассказать про монстра из прошлого. Которого так сильно старался забыть, что это почти удалось. А он всё это время ждал…

Евгений взял лицо жены в ладони, поцеловал её, проникновенно сказал:

– Милая, просто поверь. Всё плохо. Гудронщик придёт и заберёт Таю. И не только её, наверное. Понимаешь?

– Может в полицию позвонить? – спросила Ната без особой надежды.

– От него полиция не защитит. От него никто не защитит.

Она всё-таки попыталась набрать экстренный номер, но связи не было, никакой.

Пока жена одевала дочь и собиралась сама, Евгений стоял у окна на кухне, высматривал Гудронщика. Начало восьмого, а на дворе ни души, словно вымерли все. Или попрятались.

Никогда в жизни ему не было так страшно, даже в детстве.

Евгений взглянул на сына, что стоял рядом и тоже смотрел в окно. Он был бледнее тени.

Что же ты натворил?..

Нет, одёрнул он себя. Не он, я натворил. Это всё ещё тогда началось…

– Мы готовы, – сказала Ната из прихожей.

– Идём.

Они вышли на лестницу, в гулкую, напряжённую тишину подъезда. Евгений захлопнул дверь, по лестнице прокатилось эхо. Ната вздрогнула.

– Идём, – повторил Евгений и пошёл первым.

Они спустились на первый этаж. Евгений открыл тяжёлую стальную дверь, выглянул наружу. Двор был по-прежнему безлюден. На парковке поодаль стояло десяток машин, их «лада» была вторая с краю, в десяти шагах.

Евгений ступил с крыльца на асфальт, с запозданием ощутив – что-то не так.

– Осторожно! – крикнул Кир.

Нога погрузилась в асфальт по щиколотку. Евгений рванулся назад, выдираясь из вязкой ловушки. Едва не упал, в лодыжке хрустнуло. Он охнул, облокотился на плечо сына. Ботинок с носком остались в асфальте.

– Да что же это такое? – Ната смотрела на его босую ногу большущими глазами, совсем как Тая..

– Не сходите с крыльца, – сказал Евгений, морщась. На ногу было не ступить. – Здесь теперь кругом трясина.

– А как до машины добраться?

– Не знаю.

В отдалении, в воротах, ведущих со двора, показался тёмный силуэт.

– Эй! – крикнула Ната, размахивая руками. – Помогите!

– Молчи! – оборвал Евгений, узнав неумолимую поступь Гудронщика. – Это он! Живо назад, в дом!

В подъезде Ната принялась стучать во все двери подряд.

– Эй, помогите! Позвоните в полицию!

Никто, конечно, не отозвался.

– Назад! – прохрипел Евгений. – В квартиру.

Ната подхватила испуганную дочь на руки, заторопилась по лестнице наверх. Евгения поддерживал сын, без его помощи он вряд ли смог бы подняться на второй этаж.

В квартире они заперлись на оба замка. Евгений понимал, что такой пустяк Гудронщика не остановит. Он открыл встроенный шкафчик, где держал инструменты, взял в руку увесистый молоток. Сказал:

– Идите в комнату. Спрячьтесь там где-нибудь.

– А т-ты? – спросила Ната, стуча зубами.

– Идите, – повторил Евгений с нажимом.

В подъезде гулко громыхнула входная дверь. Содрогнулся, казалось, весь дом.

Ната схватила за рукав упиравшегося Кира и утащила в комнату вместе с Таей. Евгений встал сбоку от двери, опёрся левой рукой на стену, правой пару раз взмахнул молотком, примеряясь. От звука тяжёлых шагов, доносящихся с лестницы, замирало сердце.

Затем послышался пронзительный скрежет металла. Евгений с ужасом увидел, как стальная дверь выгибается наружу под натиском чудовищной силы. Через минуту замки не выдержали; дверь распахнулась настежь, с грохотом ударившись о стену. Гудронщик ступил в квартиру.

Он был чуть ли не под потолок ростом. Весь чёрный, маслянисто блестящий, словно облитый смолой с головы до пят. От него воняло горячим асфальтом, жжёным толем, нефтью.

Евгений размахнулся и ударил молотком со всей силы, метя в голову. С тем же успехом он мог лупить асфальт. Молоток погрузился до половины бойка и застрял. Монстр дёрнул головой, повернулся лицом, и Евгений наконец-то его узнал. У Гудронщика было пашкино лицо, но такое, как если бы Пашка дожил до сорока. Рукоятка молотка выскользнула из пальцев. Монстр пихнул Евгения в грудь. Он пролетел через всю прихожую, врезался спиной в межкомнатную дверь, проломил тонкие филенки и рухнул на пол.

Ната закричала, Тая заплакала, Кир закусил кулак. Евгений поднялся на четвереньки.

Монстр вытащил молоток из промятой башки, отшвырнул в сторону. Шагнул в комнату, потянулся через Евгения к его жене, детям. Руки удлинялись, дальше, дальше. Липкие чёрные пальцы шевелились как черви.

– Нет! – запричитала Ната. – Нет-нет-нет.

Евгений встал на колени. Прохрипел:

– Не надо, пожалуйста.

Гудронщик замер.

– Не трогай их. Возьми меня. Меня!

Гудронщик помедлил. Потом наклонил голову. Руки опустились, чёрные ладони легли Евгению на лицо. Вонючие пальцы просунулись в рот, в ноздри.

Евгений захрипел. Корчась, упал навзничь.

Вязкая чёрная мерзость затекала ему в горло; монстр истончался.

Пока не исчез совсем.

Кир рванулся к бездыханному телу. Ната успела его удержать.

– Нет! Не смей!

Лицо Евгения потемнело. Открылись глаза, и в них была смоляная чернота. Распахнулся рот, из него хлынула чёрная смрадная жидкость. Полилось из носа, из ушей, изо всех пор тела начала сочиться чёрная жижа, пропитывая одежду, покрывая кожу слой за слоем.

Лежащий на полу человек превращался в кадавра с плотью из отвратительного вонючего гудрона.

Ната прижала к себе детей, обняла что было силы. Закрыла им глаза ладонями, чтобы они не видели пугающей трансформации. Но сама смотрела не отводя взгляда.

Гудронщик шевельнулся. Медленно, с усилием поднялся на ноги. И поковылял к дверям, прихрамывая.

Он помедлил на пороге, словно хотел оглянуться напоследок. Но так и не оглянулся.

***

На краю гудроновой лужи стоял заплаканный мальчишка, держал на руках смешного щенка.

– Урой дебила. Ты же можешь, правда?

Поверхность трясины подёрнулась рябью, из глубины всплыл и лопнул смрадный пузырь.

– Что дашь взамен?

– А что ты хочешь? Не кроссовку же. Тут и так их полно.

Трясина заколыхалась.

– Хочу щенка.

Мальчишка поднял щенка к лицу, заглянул в его преданные глаза. Щенок тявкнул, лизнул его в нос. Мальчишка не мог сдержать слёзы.

– Нет! – Выкрикнул он. – Ни за что! Ты его не получишь!

Повернулся к гудроновой луже спиной и со всех ног кинулся прочь, крепко прижимая к себе щенка.

Чёрная топь разочарованно чавкнула, испустив смрадный вздох.

– Посмотрим, – промолвил монстр, что скрывался в глубине. – Жизнь долгая, и порой случается такое говнище, что не жалко и душу отдать, чтобы поквитаться. А не ты – так другой. Всегда найдётся кто-то другой.

Детритофаги

Потом Овечкин пытался себя убедить, что всё ему просто привиделось. Ну там, наркоз, нервные переживания, присущая его натуре мнительность, всякое такое.

Как дело было. Заболел у Овечкина живот. Поначалу вроде терпимо, потом сильнее. Овечкин проглотил таблетку анальгина и полез в интернет за диагнозом. В два счёта нагуглил себе аппендицит, кишечные колики и ещё такую хворь, что и вымолвить страшно. В общем, стало ясно, что больницы не миновать.

Овечкин вызвал такси, направился прямиком в приёмный покой. Анальгин уже слабо от боли помогал, и сидеть полдня в общей очереди мочи уже не было. Через полчаса пришёл дежурный врач, осведомился, на что жалуетесь? И принялся тыкать Овечкина в живот твёрдыми, как у шаолиньского монаха, пальцами. Где болит, тут? А тут? Сильно болит? Овечкин сперва крепился, морщился и кряхтел, но потом взвыл в голос. Да у вас, батенька, аппендицит, обрадованно сообщил врач. Так и знал, подумал Овечкин.

Его тут же направили в хирургическое, в палату, где уже лежал какой-то дед без ноги.

– Авария? – деликатно поинтересовался Овечкин. – Несчастный случай на производстве?

– Гангрена, – угрюмо ответил дед. – Осложнения из-за диабета. Прошлый раз ступню отняли, теперь по колено хотят отрезать. – И сердито погрозил кулаком. – У-у, душегубы.

Овечкин оглянулся. В дверях палаты стояла медсестра. Вся в белом, накрахмаленная до хруста.

– Доктор велел подготовить вас к операции, – сказала она Овечкину.

– Что, уже?

– Доктор сказал, у вас острый аппендицит. Не стоит доводить до перитонита.

Овечкин согласился, что не стоит.

– Ты, главное, смотри, чтоб они лишнего тебе не отрезали, – остерёг дед.

Медсестра в ответ на замечание холодно улыбнулась. И пообещала:

– А вами мы завтра займёмся.

Эффект от наркоза был странный. Овечкин не уснул, не отключился, но казалось, будто тело его необыкновенно растянулось, словно у какого-то нереального мультяшного персонажа. Голова настолько удалилась от тела, что нервные сигналы затухали где-то на полпути, и стало совершенно безразлично, что с ним делают. Как будто это всё и не с ним. Исполинские фигуры в зелёных халатах нависали над Овечкиным, их лица были скрыты под масками и очками, утробно бубнили голоса.

– Анестезия?

– Сделали пять минут назад. Уже должно подействовать.

– У него глаза открыты.

– Бывает.

– Приступаем.

Звякнули инструменты в лотке. Тускло блеснул скальпель. Овечкин ощутил, как что-то давит ему на низ живота. Не больно, но неприятно. Послышался хруст, будто резали спелый арбуз.

– Тампон, скорее. И отсасывайте, а то я ничего не вижу.

Овечкин чувствовал себя открытым чемоданом, в котором бесцеремонно шарят чужие руки.

– Ага, вот. Готово. Зажим!

Дальше было жуткое. Хирург, державший двумя пальцами нечто, похожее на раздутого багрового червяка, стянул маску, распахнул рот, полный мелких острых зубов, положил окроваленный кусочек плоти себе на язык. Плотоядно причмокнул.

– Ну как? – поинтересовался один из коллег.

– М-м-м, весьма пикантно. – Хирург взглянул на оцепеневшего Овечкина и распорядился: – Зашивайте.

Так привиделось или нет, вяло гадал Овечкин на другой день. Голову было не приподнять, мысли думались тяжко. Одурманенный лекарствами, он то и дело проваливался в забытье. Даже не заметил, как соседа по палате увезли на операцию.

Но ближе к ночи одурь развеялась, захотелось в туалет. Припёрло, что невтерпёж. Овечкин сполз с кровати. Держась за стену, побрёл в коридор.

В коридоре царил потусторонний полумрак, свет горел лишь над столом дежурной медсестры. Однако самой медсестры на месте не было. Из-за двери с табличкой ОРДИНАТОРСКАЯ доносилось звяканье ножа по тарелке, приглушённые голоса.

– Попробуйте-ка вот это, коллега.

– Что-то свеженькое?

– Да, можно сказать, прямо со стола. Ну, что скажете?

– О, колликвационный некроз вследствие диабета. Причём весьма зрелый. Неподражаемый вкус.

Овечкин споткнулся на ровном месте. Чтобы не упасть, схватился за дверную ручку. От мысли, что дверь откроется, и он увидит пирующих, Овечкина бросило в холодный пот. На его счастье дверь оказалась заперта. Овечкин поспешно заковылял прочь.

Но далеко уйти не успел. Дверь скрипнула за его спиной. Овечкин оглянулся: на пороге стояла медсестра – та самая, что приходила в палату. Плотоядно уставившись на Овечкина, она вытерла губы салфеткой. На салфетке остались бурые пятна, вряд ли от кетчупа.

– Вы зачем из палаты вышли? После операции вам полагается лежать.

– Мне в туалет, – пролепетал Овечкин. – По маленькому.

– У вас под кроватью судно стоит. Как раз для этих нужд. Возвращайтесь в палату, нечего здесь расхаживать. А то ещё осложнений себе наживёте.

Овечкин поплёлся обратно, твёрдо решив, что утром потребует выписку.

Не тут-то было…

Следующим утром, во время обхода, когда лечащий врач поинтересовался самочувствием, Овечкин бодро отчеканил:

– Самочувствие прекрасное. Можно выписывать.

– Выписывать? – Врач пошуршал ворохом разноцветных листочков, поданных медсестрой. Покачал головой, словно бы сокрушаясь, потом склонился ближе к Овечкину и промолвил с деланным сочувствием: – А знаете, батенька, анализы у вас того, не очень. Пожалуй, придётся вам у нас задержаться.

Сосед с дрелью

Завелся в доме сосед с дрелью. Тот, что сам покоя не знает и соседям спокойно жить не даёт. Слыхала Зойка про такую напасть, однако до недавних пор как-то обходилось. Хотя, сказать по правде, пока у неё мужик живой был, она и не особо внимание обращала, что у соседей за стенкой делается. Мужик у Зойки был из военных, суровый. То и дело, как выпьет, лупил её как сидорову козу. Но Зойка его всё равно жалела: он же раненый был и в голову контуженный, оттого и раздражительный. Несмотря на ранение по-прежнему ездил в спецкомандировки в разные беспокойные южные страны. На два месяца, на три. Там, на юге, его и убили. И похоронили тоже там. А они ведь этим летом расписаться собирались, уже три года как жили нерасписанные. Да, видать, не судьба…

Зойка потосковала две недели, а потом решила затеять в квартире ремонт. Ну, как ремонт – потолки побелить да обои новые поклеить. Когда руки делом заняты, и в голове для дурных мыслей места нет. Всё сама, не впервой же. Перетащила вещи из большой комнаты в маленькую, а потом, как принялась старые обои со стен обдирать – тут и началось. Вдруг зашумело откуда-то, загудело натужно, и завизжало сверло, пронзая неподатливый бетон. Не то с верхнего этажа, не то с нижнего, в этом подъезде или в соседнем – не поймёшь.

– Мы ребята удалые, сверлим щели половые, – проворчала Зойка, впрочем, без особого негодования.

Сосед с дрелью трудился с остервенением маньяка, сублимирующего тёмные порывы. В половине девятого утомился-таки, кончил.

На другой день у Зойки была смена в гипермаркете. Домой она возвратилась заполночь, совсем никакая, еле хватило сил доползти до кровати. Утром Зойку разбудил вой мотора и вонь бензиновой гари, залетавшей в открытую форточку. Под окнами вразвалку расхаживал мужик с триммером, косил траву на газоне. Тоже, поди, неудовлетворённый маньяк, подумалось Зойке, злой спросонья.

Днём она стала клеить новые обои. Симпатичные такие, с цветочками. Провозилась до вечера – в одиночку всё же было несподручно, некому там краешек придержать, тут поправить. Замаялась хуже, чем на работе. Только присела передохнуть – сосед с дрелью опять начал сверлить.

– Да твою ж дивизию! – сказала Зойка в сердцах. – Когда же ты угомонишься?

В пустой комнате завывание дрели казалось особенно громким. Зойка тряхнула головой, ещё раз окинула взглядом голые стены. И отправилась на первый этаж, к бабе Клаве, главному источнику дворовых сплетен. Пару минут переминалась с ноги на ногу перед дверью, нажимая кнопку звонка. Баба Клава была глуховата, телевизор в её квартире надрывался – через две двери было слышно. Судя по всему, сосед с дрелью бабу Клаву совсем не беспокоил. Наконец телевизор примолк, лязгнул один замок, другой, дверь приоткрылась. Носатая, как ворона, баба Клава глянула в щёлку, не снимая цепочку. Неприветливо каркнула:

– Зойка, ты что ли? Чего так поздно?

– Здрасьте, баб Клава, – сказала Зойка, натянув на лицо магазинную улыбку. – Спросить у вас хочу…

– Денег не займу, – сразу выпалила вредная старушенция. – У меня всё на карточке.

– Да я не про это хотела спросить, – сказала Зойка с досадой. – Может знаете, кто там сверлит? Вам же всё про всех в доме известно.

Вообще-то комплимент был сомнительный, но баба Клава восприняла его благосклонно.

– Сверлит? – переспросила она и прислушалась, приложив к уху ладошку. – А и вправду.

– Чуть не каждый вечер наяривает, – пожаловалась Зойка. – Так мало того – днём ещё этот чудак с косилкой под окнами ходит. Совсем житья не стало.

– А, – сказала баба Клава, – так то Павлик.

– Который из них Павлик? Тот, что траву косит? Или который стену сверлит?

Баба Клава посмотрела на Зойку, как на дурочку.

– Один и тож. Днём косит, вечером – сверлит. Ещё тот месяц заселился, обустраивается.

– Вона как, наш пострел везде поспел, – сказала Зойка. – Да он точно маньяк. Монстр двужильный.

– Что мелешь, какой такой монстер? – замахала руками баба Клава. – Ну, чудной малость, то правда. Зато дельнóй, по хозяйству всё сам может. Вишь, как старается.

– Ага, на весь дом слыхать. Живёт-то он в какой?

– В шестьдесят девятой. А тебе зачем, ругаться пойдёшь?

– Не, – сказала Зойка. – Зачем ругаться? Это неконструктивно. Я у себя тоже ремонт начала, обои уже поклеила. Теперь думаю горшки с цветами на стену приладить. Пускай Павлик заодно и мне дырок насверлит, коли такой дельный…

Павлик действительно оказался малость чудаковатый. На вид – сильно за тридцать, зашуганный какой-то, глазки бегают. Тоже долго не открывал, хотя сверлить сразу перестал, как Зойка в дверь позвонила. Одет в замызганную рванину, и ещё фартук поверх. А уж шибало от него, как от автослесаря, который только из-под дедовой «копейки» вылез, – потом и машинным маслом.

– У тебя дрель есть? – осведомилась Зойка без обиняков.

Вопрос был простой, но отчего-то Павлика сильно озадачил.

– Дрель? – переспросил он, отводя глаза. – Ну, это… Как бы да, есть.

– Супер, – сказала Зойка решительным тоном. – Короче, такое дело: мне стену просверлить нужно. Кстати, я в двадцать третьей живу.

Намёк был прозрачней, чем слеза комсомолки. Однако Павлик стеснительно мялся, будто школьник у венеролога. Зойка не отступалась, ждала, что ответит. И было ясно: отговорки не проканают. Наконец Павлик вздохнул и сказал:

– Ладно. Я завтра зайду и посмотрю, что смогу сделать.

Назавтра Павлик пришёл, как договаривались, в половине первого. Одет был в мешковатую спецовку на два размера больше, чем нужно. На стены он едва взглянул, попросил только отметить, где сверлить дырки. Затем проверил, запирается ли дверь изнутри, и поставил условие, что работать будет в закрытой комнате. Один, без зойкиного присмотра. Зойка, немного подумав, согласилась. Она ведь уже и новые полочки для цветов купила. Павлик ушёл, пообещав вернуться вечером. А Зойка вдруг стала сомневаться, не выйдет ли боком ей эта затея. Всё-таки Павлик был, мягко говоря, странный. Кто знает, на что он способен со своей дрелью… И походка у него странная, типа как у плохого танцора. А, ладно, в конце концов решила Зойка, она ж его не на танцы зазвала, авось стену как-нибудь просверлит…

Вечером Павлик явился во всеоружии – с пластмассовым инструментальным чемоданчиком и небольшой стремянкой. Закрылся в комнате, а Зойка осталась в прихожей, прислушиваясь к тому, что творится за дверью. В кармане слаксов у неё лежал запасной ключ – так, на всякий случай.

Вот лязгнула раздвигаемая стремянка, потом послышался шорох одежды, невнятное бормотание Павлика. Похоже, он разговаривал сам с собой, вслух. Ну точно, чудик.

Загудела дрель. Сперва как-то неуверенно, на малых оборотах, словно Павлик робел ткнуть своим сверлом в зойкину стену. Но вскоре дрель разогналась, зазвучала в полную силу. И Павлик начал сверлить.

Странные звуки неслись из комнаты. За напористым рычанием сверла, проникающего в неуступчивый бетон, Зойке почудился стон. Удивившись, она подошла ближе, встала возле самой двери, едва не касаясь ухом филенки. Точно, стон. Сдавленный, как будто сквозь стиснутые зубы. И словно бы не от боли. А от чего, Зойка засмущалась даже подумать.

Между тем стон сделался громче. Казалось, он уже перекрывает визг сверла.

Зойка достала из кармана ключ, тихонько вставила в прорезь в дверной ручке. Замок был с небольшим дефектом, защёлка толком его не фиксировала, снаружи можно было отпереть ключом. Само собой, Зойка и не подумала рассказывать про этот секрет Павлику.

Она распахнула дверь и буквально остолбенела на пороге, схватившись рукой за косяк. Ноги внезапно ослабели, открывшееся взору чудовищное непотребство просто не укладывалось в голове.

Спецовка Павлика валялась на полу. Сам он, совершенно голый, раскорячился на верху стремянки, привалившись к стене. Спина его блестела от выступившего пота, бёдра судорожно подёргивались. Откуда-то из промежутка между его телом и стеной исходил рокот дрели и нутряной сладострастный стон.

«А где же дрель?» – растерянно подумала Зойка. Вслух она не могла вымолвить и слова. Похоже, у неё не только ноги отнялись, но и язык впридачу.

Павлик оглянулся и вздрогнул. Звук дрели сделался скрежещущим; лицо Павлика исказила болезненная гримаса.

В следующее мгновение дрель смолкла. Павлик неторопливо сполз со стремянки на пол, зачем-то одной рукой придерживая себя за промежность. Повернулся к Зойке передом. Показал в полный рост. Как есть, во всей красе.

«Мама дорогая, – подумала Зойка, изумлённо таращась, – вот же срам какой!»

Павлик был сложён как олимпиец. Как бесстыжий античный бог из Эрмитажа. Сухой, жилистый, со скульптурно проработанной мускулатурой.

Но с одним специфическим отличием.

Зойкин взгляд приковало его небывалое мужское достоинство. Здоровенный эрегированный член, набрякший, будто культурист на подиуме. Однако же Зойку потряс не конский размер павликовых причиндалов, а их монструозная конструкция. Могучий, лоснящийся инструмент венчала воронёная муфта зажимного патрона с торчащим сверлом.

«Победитовое», – отметила Зойка со знанием дела.

При всей чудовищности дизайна, инструмент смотрелся, так сказать, органично. Как будто так и вырос. Выходит, он этим своим чудом в стену долбится до изнеможения? С ума сойти…

Зойка совсем одурела от острого запаха мужского пота. Подумать только, зазвала в гости соседушку. С дрелью.

– Что пялишься? – спросил Павлик угрюмо. – Мужика голого не видала? А не надо было в комнату заходить, я же просил. Ну, теперь пеняй на себя…

Он стиснул кулаки, под кожей проступили вены, синие, как электропроводка. Мышцы живота напряглись, чудовищный инструмент встал торчком. Дрель снова взревела, набирая обороты. Кончик сверла подрагивал.

Павлик сделал один шаг навстречу Зойке – и остановился в нерешительности. Он предполагал, что она завопит от ужаса, кинется бежать. Однако Зойка никуда убегать не собиралась. И в её взгляде теперь совсем не было испуга, только жалость и искреннее сочувствие.

– Эк тебя угрораздило, бедненький, – сказала Зойка с утешением. – Как ты, наверное, измучился…

Доченька

Калиничук была чокнутая. На всю голову больная. Но Света узнала об этом потом.

Посетители в собес приходили самые разные: многодетные семьи, одинокие матери, ветераны, инвалиды – всякий народ. Одни скандальные, другие просто на нервах. Бывали и настоящие сумасшедшие, но, слава богу, редко.

Света первый день как вышла после больничного, и полдня всё было ничего. А уже перед самым обеденным перерывом за светиным приёмным окном появилась всклокоченная тётка. Не буйная, но явно не дружная с головой. Усадила на подоконник перед Светой златовласую куклу в голубеньком платьице и пояснила:

– Доченька моя. Даша.

Кукла смотрела небесно-голубыми глазами, улыбалась. Свету кольнуло в сердце, подступили слёзы. Она сдержалась, глубоко вздохнула и спросила чуть дрогнувшим голосом:

– Чем могу помочь?

Оказалось, посетительница пришла оформлять материальную помощь на лекарства. Без стеснения поведала, что раньше работала учителем литературы, но врачи отрезали ей кусок мозга, и память стала уже не та. Глаза у неё то и дело разъезжались в разные стороны.

Света посочувствовала, выдала бланк заявления, который следовало заполнить. Тётка с куклой пересела за стол в углу, где под стеклом лежали образцы заявлений. Света принялась заносить данные в социальный реестр. Фамилия посетительницы была Калиничук. И судя по дате рождения в паспорте, она была совсем не такая старая, как на вид.

Без пяти двенадцать сотрудницы собеса, не особенно церемонясь, стали поторапливать посетителей с заявлениями. Из своего кабинета выплыла Ольговна, начальник отдела назначения льгот, субсидий и денежных выплат. Подошла к Свете напомнить, что та нынче дежурная по департаменту, и вручила ключи. Это значило, что когда все уйдут на обед, Свете придётся проверить, все ли кабинеты заперты, не завалилась ли в укромную щёлку какая-нибудь ветхая старушка, а уж потом можно будет идти на перерыв самой. Или на час запереться внутри, вскипятить чайник, заварить себе чай и «дошик».

Домой идти не хотелось, дома в последнее время было неуютно. После больницы всё валилось из рук, Игорь вечно был чем-то недоволен, хотя ничего пока не говорил. Света бродила по квартире, не находя себе места. То и дело обхватывала себя руками. Будто обнимала кого-то. Или хотела закрыть пустоту под сердцем, где сквозил холодный злой ветер. И было ей постоянно зябко, несмотря на стоявший на дворе знойный июль.

А иногда было чувство, что она дошла до крайнего предела, и никаких душевных сил больше не осталось. Засматривалась на блестящие острые предметы – ножи, ножницы, опасную бритву мужа. И лезли в голову всякие мысли… Потом, спохватившись, Света гнала нехорошие мысли прочь. Только они всё равно возвращались…

Придерживая накинутую на плечи шаль, Света обошла безлюдный департамент, заперла изнутри входную дверь, вернулась в свой отдел.

И увидела куклу в голубом платьице, лежащую на стуле в углу. Должно быть, беспамятная Калиничук впопыхах забыла свою драгоценную Дашу. Света подошла, взяла куклу в руки. Та вдруг распахнула свои ангельские глаза и промолвила:

– Ма-ма.

Света прижала куклу к груди и, не сдерживаясь, заплакала навзрыд.

Через час, когда коллеги вернулись с перерыва, Света подошла к Ольговне отпрашиваться на остаток дня. Та поглядела на светино зарёванное лицо, покачала головой, но отпустила. Сказала только:

– Ну что ты так убиваешься? Молодая, успеешь ещё родить. Главное, себя пожалей. Все проблемы от нервов.

– Да, – сказала Света. – Конечно.

То говорили, в тридцать поздновато первого рожать, проблемы будут. Накаркали. И до родов не доходила, проблемой оказалось выносить. А теперь – ещё молодая, ещё успеешь…

– Так я пойду?

– Иди.

И Света поспешила домой, унося с собой Дашу, завёрнутую в шаль.

Даша была необыкновенная. С её появлением в квартире что-то неуловимо переменилось, она перестала казаться заурядным съёмным жильём. Стала похожа на настоящий дом.

Впрочем, истинная необычность была не в этом. Свете не хотелось расставаться с Дашей ни на минуту. Она просто боялась выпускать её из рук. Носила из комнаты в комнату, рассказывала, что да как. А потом вдруг нащупала на спинке куклы какую-то неровность.

Обеспокоившись, Света уложила куклу на кровать, осторожно сняла платьице. Повернула спиной.

И увидела нечто очень странное. Фабричное клеймо? Эмблему изготовителя? Логотип? Рельефный багровый символ, который выделялся на гладкой спине как шрам. Он был похож на древнеегипетский иероглиф: обрамлённое картушем схематичное изображение птицы с человечьей головой. Света аккуратно тронула иероглиф кончиком пальца. Он был бархатисто-шершавый. И казался тёплым на ощупь.

Чуднó…

Света снова одела куклу. Усадила на колени, заглянула в глаза.

– Ма-ма, – пискнула кукла.

– Всё хорошо, Даша, – отозвалась Света, – Всё в порядке. Мама здесь.

Игорь невзлюбил Дашу с первого взгляда. Света услышала ключ в замке, вышла встречать мужа в прихожую. С куклой на руках.

– Это что ещё такое? – хмуро осведомился Игорь.

– Моя… – Света на мгновение запнулась, – Дашенька.

Чуть качнула куклу на руках, та откликнулась:

– Ма-ма.

Игорь отпрянул, скривил рот.

– Какой чудовищный кич.

И как только язык у него повернулся? Света смотрела на мужа новыми глазами и не понимала, что в нём ей нравилось раньше. Плюгавый мужчинка в недорогом костюме от Пьера Краденова. Круглое лицо, круглые очки. Этакий обрюзгший Гарри Поттер с наметившейся плешью на макушке. Говорят, такая плешь от чужих подушек появляется. Наверное, у него любовница есть, подумала Света. Дородная бухгалтерша с мягкими мамиными руками. Может, ещё и борщом его подкармливает. Недаром же он дома от всего стал нос воротить.

Отчего-то вдруг разболелась голова.

– В скороварке плов остался, погрей себе, – сказала Света. – А я прилягу, ладно? Что-то мне снова нездоровится.

Игорь опять скривил уголок рта.

– Ладно, справлюсь.

Света ушла в спальню. Лежала, обнимая Дашу, слушала, как за стеной, на кухне, муж гремит посудой. Чересчур громко, пожалуй. Видать, накипело…

Запиликал дверной звонок. Трель отозвалась в голове болезненным эхом; Света поморщилась. Кто бы это мог быть? Гостей она не ждала.

Подниматься не хотелось. Света опасалась, что унявшаяся было мигрень сдавит голову с новой силой. В прихожей Игорь разговаривал с кем-то на заметно повышенных тонах. Потом хлопнул дверью и заглянул в комнату. Лицо его выражало недоумение.

– Там какая-то полоумная карга говорит, будто ты её дочку похитила.

– Ох! – Света вскочила, накрыла Дашу шалью. Откуда только Калиничук адрес узнала? Должно быть, на работе кто-то проболтался. – Ты что, в квартиру её пустил?

– Эту сумасшедшую? Нет, конечно. Вон за дверью бухтит, не уходит. Что делать-то? Не в полицию же звонить, смешно…

– Я с ней поговорю.

Она вышла на лестничную площадку. Калиничук сунулась было в приоткрывшуюся дверь, но Света упёрлась плечом в косяк, не пустила.

– Ты! – задыхаясь, выдавила Калиничук. – Ты! Верни мою доченьку!

– Нет у меня вашей доченьки, – ответила Света. – Только моя.

– Ты не понимаешь, – заныла Калиничук. – Я ей жизнь отдала, всё-всё для доченьки своей делала. Кроме неё, ничего у меня не осталось. Верни мою Дашу! Отдай мою доченьку!

– Нет, – твёрдо сказала Света. – Не ваша она доченька, моя. Уходите.

– Воровка!

Калиничук вдруг ткнула маленьким кулачком Свете в лицо, прямо в нос. Откуда только силёнки взялись у болезной? Света ощутила, как по губам, по подбородку побежала горячая струйка крови.

Это была последняя капля. Внутри полыхнула вспышка ослепительной ярости.

– Ах ты ведьма!

Света пихнула Калиничук в грудь, и чокнутая тётка, не удержавшись на ногах, кубарем покатилась с лестницы. Замерла возле нижней ступеньки нелепой кучкой грязного тряпья.

– Ты что наделала?

Света оглянулась.

Игорь потрясённо смотрел на неё из прихожей. Зрачки нервно метались за стёклами очков, словно испуганные рыбки в аквариуме.

Света вошла в квартиру, захлопнула дверь. Не ответив, прошла в ванную, намочила холодной водой полотенце, приложила к продолжавшему кровить носу.

– Я просто в шоке, – сказал Игорь. – Ты же её покалечила. Может даже убила. Из-за чего? Из-за той чёртовой куклы? Из-за куска пластмассы, что в помойку выкинуть не жалко?

Он резко повернулся, направился в комнату.

– Не смей её трогать! Не смей!

Света отшвырнула полотенце, схватила с полочки первое, что подвернулось под руку. Это оказались ножницы. И кинулась следом.

Она вложила в удар всё своё отчаяние, невысказанную обиду, боль и злость. Удар пришёлся в шею, пониже уха. Игорь обернулся, потрогал торчащие ножницы, удивлённо сказал:

– Дура бешеная…

Зашатался и ничком рухнул к светиным ногам.

И поделом, подумала Света, хорошего отца из тебя всё равно бы не вышло.

С лестницы доносилась какая-то беспокойная суета. Кричали, что нужно вызывать полицию и скорую помощь.

Света переступила через тело мужа, зашла в комнату. Даша сидела на кровати, смотрела пронзительными голубыми глазами. Улыбалась. Света подняла её на руки, прижала к заполошно бьющемуся сердцу.

– Ма-ма, – промолвила доченька.

В дверь позвонили. Требовательно, настойчиво. Ещё и ещё раз.

Крепко обнимая Дашу, Света метнулась на кухню. Огляделась по сторонам, выбрала самый большой и острый нож. Сказала:

– Не бойся, доченька моя. Мама здесь, с тобой. Мама никому тебя не отдаст.

Хмарово

Под вечер небо накрылось стариковским одеялом низких серых облаков. Грязная вата была напитана влагой, сочилась мелким гадким дождём. Фомин оступился, едва не подвернув ногу. Негромко чертыхнулся и понял, что едва различает дорогу во внезапно подступивших сумерках.

– Не падай только, – сказал Качур, не оборачиваясь и не замедлив своего размеренного шага. – Почти пришли уже.

– Что, в самом деле? – вяло удивился Фомин. – Как-то слишком скоро. Я думал, нам ещё топать и топать.

– Да нет. – пояснил Качур, как бы разом подтвердив и опровергнув сказанное. – Тут рядом, сразу за перелеском, деревня пустая стоит. Ночь под крышей переждём, а утром дальше двинем. Не знаю насчёт тебя, а мне вот роздых нужен.

По прикидкам Фомина, сухощавому, невысокого роста проводнику было за пятьдесят, однако его верблюжьей выносливости оставалось только позавидовать. Отставной вояка, судя по выправке, из каких-нибудь реально специальных войск. Привык, видать, кочкой прикидываться, а у самого рюкзак чуть не вдвое больше. Одет в болотного цвета штормовку, мешковатые штаны, видавшие виды «егеря». В сравнении с ним Фомин в своей парке цвета морской волны, джинсах и «рейнджерах» выглядел типичным столичным пижоном, зашедшим в лесочек попинать мухоморы. А в провинции столичных пижонов не любят, если не сказать хуже. В этом Фомин убедился на собственной шкуре. Чёрт, не стоило садиться к привокзальному бомбиле, ясно же было – такая уголовная харя, некуда клеймо ставить…

Он осторожно коснулся левого виска, чуть повыше брови. Опасался повторной вспышки пронзительной боли, однако не почувствовал ничего. Вообще ничего. Голова была как чужой, посторонний предмет. И рука тоже.

Ладно. Раз не болит – это, наверное, хорошо.

Плохо, что в памяти провалы. Даже не отложилось, как всё-таки сумел добраться до Качура. Ну, добрался – а толку с того? Без камеры, без денег, без телефона. Без нихрена, короче. Странно, но о том, чтобы вернуться обратно, речь даже не заходила. Качур отнёсся с пониманием. Поглядел сочувственно, покряхтел, а затем выкроил Фомину кое-что из собственных запасов. И отправились, как было условлено…

Они наконец вышли из сумрачного осинника в пустое голое поле, и Фомин увидел в отдалении серые крыши приземистых домов, уныло мокнущих в бурьяне. Деревня была небольшая, десятка полтора дворов. Во взорах чёрных окон не было и проблеска жизни.

В начале улицы, в чепыжах, чернел исполинский гусеничный трактор, похожий на сожжённый танк. Качур миновал два крайних дома, направился прямиком к тому, где в затейливый узор наличников были вплетены пятиконечные звёзды. Этакая колхозная эклектика. Не иначе, председательский дом. Качур поднялся на крыльцо, уверенно отворил дверь. Пронзительно взвизгнули петли; Фомин непроизвольно поёжился.

– Мир вам, хозяева, – сказал Качур, переступив порог. – Заночуем мы у вас. Утром дальше пойдём.

В избе никого не было, разве что мыши, забившиеся в щель при появлении незваных гостей. Фомин, вошедший следом, тихонько хмыкнул, покрутил головой.

– Какие хозяева? Ты вроде говорил, что деревня заброшена.

Качур пожал плечами.

– Дом старый, хозяев помнит. Значит, считай, они по-прежнему тут.

Чудной он всё-таки был дядька, себе на уме.

Качур скинул рюкзак, примостил его на лавку в углу. Достал фонарь, переключил в режим ночника, поставил на стол. Затем сел и принялся расшнуровывать ботинки. Буркнул, не глядя на Фомина:

– Ну, что встал, располагайся. До света ещё нескоро.

– Где располагаться? – спросил Фомин.

Из всей обстановки тут были стол да лавка, которую уже облюбовал Качур. И холодная туша русской печи, занявшая треть помещения.

– Да хоть на печи прикорни, – сказал Качур. – Или посмотри, может, в горнице что найдёшь.

– Где?

– Ну, в другой половине.

Фомин прошёл за загородку. Там оказалось совсем пусто, только увечный колченогий стул возле окна, и тут же, на подоконнике, – жестянка, полная истлевших окурков и обгорелых спичек.

М-да, скудно тут было с досугом…

Так, а там что у нас такое?

В окне дома поодаль, через улицу, мерцал тусклый огонёк, словно кто-то неведомый украдкой запалил свечку.

– А ты говорил, никто здесь не живёт, – упрекнул Фомин.

– Не живёт, – подтвердил Качур.

– А там кто? – Фомин указал на окно. – Туристы? Тоже как бы случайно сюда забрели на постой? Или прежние хозяева вернулись?

– Нет там никого, – сказал Качур ровным голосом. – Морок это.

Фомин ему, конечно, не поверил.

– Пойду гляну.

Он было поднял свой рюкзак, но Качур его остановил:

– Не ходи. Ночь на дворе. Не стоит тут в потёмках по чужим домам шастать.

– Не страшно, у меня фонарь есть, – отмахнулся Фомин. – Или случится чего?

– Может, и ничего, – сказал Качур. – Но лучше не надо.

– Темнишь ты, дядя, чего-то.

– Не я темню, ночь тёмная.

– Притомил ты уже загадками разговаривать.

Качур бросил на упрямого спутника короткий косой взгляд, смиренно вздохнул:

– Ну, как знаешь, держать не стану. Но я тебя предупредил.

– Ага, – сказал Фомин. – Ты предупредил, а я принял к сведению. Есть, что добавить?

– Нет.

– Ладно.

Фомин достал из рюкзака фонарик, вышел за дверь.

Дождь перестал; над землёй стелился туман, серебристый в свете выкатившейся из-за облаков луны. Было безветренно, тихо, лишь трава шелестела под ногами. Тёмные силуэты домов замерли в угрюмом ожидании.

Вот бы сюда GoPro, таких криповых кадров можно было бы наснимать – не хуже, чем у топовых Youtube-сталкеров, исследующих всякие глухие и жуткие места. Да хоть бы смартфон, на худой конец…

Нету камеры, сказал он себе, забудь. Да и всё равно – не за этим пошёл. Это так, попутный сюжет бонусом…

Дом оказался дальше, чем представлялось при беглом взгляде из окошка. Фомин брёл по колено в тумане, звук шагов странным образом двоился, доносился то сбоку, то сзади. Будто кто-то крался по пятам. Может, Качур? Не усидел на месте, отправился следом?

Фомин стал на месте, оглянулся, поведя вокруг лучом фонаря. Никого.

Он повернулся обратно, сделал шаг – и остановился опять. Огонёк, привлёкший его внимание, погас.

Так, и что теперь? Фомин напряжённо таращился в темноту, раздумывая, не следует ли вернуться. Потом представил себе усмешку, которой его встретит Качур – мол, а я тебе говорил… Да к чёрту.

Он зашагал вперёд.

Дом, в окне которого ему привиделся свет, был заколочен. Три широких доски были надёжно прибиты поперёк входной двери. Фомин посветил фонарём на окна – стёкла были целы, за ними стояла непроглядная чернота.

Может быть, не этот дом? Может, другой – дальше по улице?

Нет, вряд ли…

Фомин всё-таки пошёл к следующему дому. Обнаружив, что и тот заколочен, нисколько не удивился. Конечно, так оно тут и должно быть…

Он заходил всё дальше вглубь деревни, пока глиняная колея не привела его на край оврага, обнесённый изгородью. Улица кончилась у покосившегося столба, имевшего вид заглавной буквы «А». На обрывке провода, почти касаясь горизонтальной перекладины, висел здоровенный рогатый череп. Коровий, наверное. Суровые, однако, тут жили колхозники.

Фомин постоял у изгороди, заворожённо пялясь в провалы пустых глазниц. Затем всё-таки повернул обратно. На ходу он придумывал, что станет отвечать Качуру, если тот вздумает отпустить какую-нибудь колкость. Сам не заметил, как дошагал до ржавых останков трактора в начале деревни.

Помедлил, соображая, как так вышло, что проскочил мимо нужного дома. Должно быть, всему виной этот треклятый туман. Здесь туман сделался гуще, уже в трёх шагах ничего нельзя было разглядеть, луч фонаря увязал в клубах плотной хмари.

Фомин снова повернулся и пошёл, стараясь держаться направления. Дорога, как назло, совсем испортилась в тумане, под ноги то и дело подворачивались кочки, комья сухой глины. Фомин сбивался с шага, терял дорогу, мотался из стороны в сторону, утыкаясь то в заборы, то в колючие кусты. Почти ощупью нашёл какой-то дом, на удачу – не заколоченный. Но не тот, где остался Качур.

Да и пофиг.

Фомин отворил дверь, оборвал занавеску пыльной паутины в сенях, прошёл в чистую половину. Осмотрелся, выхватывая пятном света отдельные предметы скудной обстановки. Печь, стол с парой табуретов, дощатая лежанка, застеленная сомнительной дерюгой. На полочке в красном углу стояла икона в жестяном окладе, лик святого, потемневший от лампадочной копоти, сделался совершенно неразличим. Рядом лежала сильно потрёпанная книжица. Фомин подошёл ближе, взял книгу в руки, раскрыл на титульном листе. Там значилось: «Псалтирь въ русскомъ переводѣ, С.-Петербургъ, Синодальная типографiя, 1913». Букинистический экземпляр. Но сохранность аховая, в руках рассыпается. Один лист вывалился, кружась, спланировал на пол.

Ну вот…

Фомин положил книгу на стол, затем подобрал выпавший лист. Текст на странице был на церковнославянском, смысл некоторых слов угадывался весьма приблизительно.

Господь пасет мя, и ничтоже мя лишит.

На месте злачне, тамо всели мя, на воде покойне воспита мя.

Душу мою обрати, настави мя на стези правды, имене ради Своего.

Аще бо и пойду посреде сени смертныя, не убоюся зла, яко Ты со мною еси, жезл Твой и палица Твоя, та мя утешиста.

Уготовал еси предо мною трапезу сопротив стужающым мне, умастил еси елеом главу мою, и чаша Твоя упоявающи мя, яко державна.

И милость Твоя поженет мя вся дни живота моего, и еже вселити ми ся в дом Господень, в долготу дний.

Надо же, как витиевато и глубокомысленно.

Фомин присел к столу, проверил в книге нумерацию страниц, вернул недостающую на положенное место. Может, ещё кому-то послужит.

Он посмотрел в окно. Там, снаружи, колыхался туман, в нём блуждали неприкаянные тени, нашёптывали бесплотными голосами тоскливые колыбельные.

И когда же, наконец, развиднеется?

Фомин сунул руки в карманы парки и привалился к стене. В который уже раз спросил себя, а что он тут, собственно, делает? Зачем припёрся в эту глухомань? Ради невероятного сюжета, который порвёт интернет? Или за чем-то иным?

Вот бы кто подсказал…

Прошлой осенью Фомина в конце концов выперли из редакции, потому что, ну ладно, коллега, мы всё понимаем, такое горе, но сколько можно, надо бы и совесть иметь… Он даже не сильно огорчился, неприязнь взросла обоюдная, самому надоело. Решил попытать удачи на фрилансерской стезе. Удача, впрочем, не спешила проявлять взаимность, как и все последние годы. В общем, быстрого взлёта к успеху не случилось, дела шли ни шатко ни валко. Нынешнюю искушённую аудиторию сложно чем-либо удивить, знаете ли. Фомину требовался шанс, какой-нибудь поистине уникальный сюжет.

Шанс ему подкинул Шатун, совершенно неожиданно. Месяц назад добрые знакомые зазвали Фомина в гости, отметить день рождения главы семейства. Там же оказался бывший сокурсник Фомина, Матвей Шацкий. В годы студенчества он с гордостью носил прозвище Шатун, полученное за любовь к походам по разным диким местам. Фомин с ним и в институте тесной дружбы не водил, а после выпуска виделся буквально пару раз. Но тут, после отгремевших тостов и именинного торта, они сели рядом, выпили, вспомнили былые времена, разговорились за жизнь. Семья, работа, всякое такое.

Шатун поинтересовался про семью без задней мысли, просто так, из вежливости. Но угодил этим заурядным вопросом в самое больное место. Фомин помрачнел, опрокинул сразу полстакана, залпом, даже слёзы выступили. Жена и малолетняя дочь Фомина летели из Египта тем самым злополучным рейсом № 9268, что был взорван над Синаем фанатичными игиловцами.

– Прости, – сказал Шатун. – Я не знал…

– Да ты тут ни причём, – угрюмо буркнул Фомин. – Просто, понимаешь, они же в Турцию сперва собирались. А я им в Египет тур купил, хотел как лучше. Теперь постоянно думаю: ну нахрена? Ну, слетали бы ещё разок в Анталию, разницы, по сути, никакой. Зато всё было бы хорошо…

– Соболезную, – сказал Шатун. Он явно испытывал неловкость от разговора.

– Ага, спасибо, – сказал Фомин. – Ты уж извини, что я вот так на тебя это вывалил. Сам-то как? Женат?

– В разводе.

– А дети?

– Сын. В третий класс перешёл.

Помолчали. Хозяева дома приглушили освещение, включили музыку. Плейлист был ностальгический, в стиле дискотеки восьмидесятых. Заметно нетрезвая блондинка, сидевшая напротив, посылала какие-то двусмысленные сигналы – то ли ему, то ли Шацкому. Томно закатывала глаза, надувала губки, вздыхала, хихикала. Губки у хмельной нимфы были что надо – пухлые, яркие, словно она уже выпила всю кровь и все соки из, по меньшей мере, двух мужей. Фомину нисколько не улыбалось стать третьим, он решил не обращать на хищную красотку внимания. Продолжил разговор с Шацким, сменив тему:

– По-прежнему в походы ходишь?

– А как же, – кивнул Шатун. – Каждое лето по новому маршруту. Куда-нибудь подальше от хоженых троп. По северу, в основном. Такие интересные, а то и реально жуткие места попадаются – в кино не увидишь.

– Правда? – спросил Фомин. Он просмотрел добрую дюжину походных роликов на Youtube, ни одним не впечатлился. – Например?

Шатун помедлил с ответом.

– Да вот хоть этим летом было у меня приключение. Только не уверен, стоит ли тебе про это рассказывать…

– Давай, раз уж обмолвился, – подбодрил Фомин. – Не томи.

Рассказчик из Шатуна оказался так себе. Парням с Youtube он был явно не конкурент. Зато в его истории был потенциал, хотя Фомин понял это не сразу.

Шатун завёл издалека:

– В общем, на лето начальник дал мне всего две недели отпуска. А другие две обещал дать на Новый год. Сказал, хочешь целый месяц – бери в ноябре. Пришлось соглашаться на две недели, нахрена мне отпуск в ноябре – пойти некуда, сплошная слякоть, и темнеет уже после обеда. Так что в этот раз я слишком далеко не забирался, решил по Глебовскому району пройтись, у меня там дед с бабкой когда-то жили…

– Это где такой Глебовский? – спросил Фомин.

– Город Глебов, – уточнил Шатун. – От Усть-Шексны километров семьдесят на север, в сторону Череповца. Натуральный медвежий угол, деревень вымерших без счёта. А ведь там, возле Хмарово, до конца девяностых военная часть размещалась, потом её оттуда вывели.

В военной части Фомин побывал один-единственный раз – на сборах. Одно из самых унылых воспоминаний в жизни.

Шатун, похоже, заметил, что собеседник теряет интерес к рассказу, и это его задело.

– Короче, военную часть вывели, а после организовали на территории некий охраняемый объект.

– Секретный президентский бункер, – не удержался Фомин.

– Не угадал, – криво усмехнулся Шатун. – Круче. – Он наклонился ближе к Фомину и, понизив голос, спросил: – Слыхал что-нибудь про ферму трупов?

– Чего? – Фомин даже подумал, что ослышался. – Какую ферму?

– Ферма трупов, – повторил Шатун громче. – По-другому ещё называют лабораторией тафономии. Или судебным кладбищем. Хотя, какое к херам кладбище, никого там не хоронят. Трупы прямо на земле раскладывают, под открытым небом. Некоторые, правда, накрывают проволочными коробами, чтобы зверьё не добралось. А другие – наоборот оставляют ничем неприкрытыми. И наблюдают, что происходит. Как мёртвые тела разлагаются, как их падальщики дербанят. И всё детально фиксируют во имя науки. Эксперты, бля, патологические, – прибавил он с чувством.

– Я вроде про что-то такое читал, – сказал Фомин осторожно. – А может, в кино видел. Или в сериале. В этом, как его, «Место преступления».

– Ты, может, в кино, а я – в натуре, – сказал Шатун. – Эти фермы трупов на самом деле существуют. В Америке их штук пять, запросто можешь сам адреса найти в интернете.

– Так то в Америке.

– А мы чем хуже? У нас только всё засекречено, как обычно, поэтому никто не знает.

– И где они трупы берут?

– Говно вопрос. В моргах бесхозных покойников дохрена. Бомжи, старики одинокие…

– Вот честно, в голове не укладывается, – признался Фомин. – Как ты туда попал?

– А я и не попал, слава богу, – сказал Шатун. – Только малость сторонкой походил, посмотрел из лесу в бинокль. Один хороший человек из местных меня остерёг близко соваться. Объект под охраной серьёзного ЧОПа, те парни совсем отбитые, из ветеранов горячих точек. К тому же там вонь страшная до небес. В общем, до сих пор пробирает, как вспомню…

Фомину подумалось, что история сильно смахивает на выпуск передачи одного известного телеканала, посвящённый ужасным и загадочным тайнам. Пару раз он и сам писал для них сценарии, водился такой грех.

Но контакты хорошего человека Фомин всё-таки у Шатуна выспросил. На всякий случай.

Качур вывел Фомина из сумеречного забытья, нарочито бросил под ноги его тощий рюкзак.

– Поднимайся, – сказал он, глядя куда-то мимо Фомина. – Надо дальше идти.

В окошко сочился жидкий серый свет, туманная хмарь развеялась.

– Ты где был? – спросил Фомин. – Я вчера в оба конца по улице прошёл, а дом как сквозь землю провалился. Такой туман был, я чуть совсем не потерялся.

– А и мог, – согласно кивнул Качур. – Говорил же тебе, в доме оставайся. Не послушал. Ладно ещё, что тут укрытие нашёл. Считай, повезло.

– Не объяснишь, что за чертовщина тут творится?

– Нет. Сам дойти должен.

– Ладно, – сказал Фомин, поднимая рюкзак. – Дорогу хоть покажешь?

– Конечно. Затем с тобой иду.

При свете деревня как будто съёжилась. Дома приникли к земле, придавленные низким тяжёлым небом. Вся улица просматривалась из конца в конец. И как тут можно было заплутать, уму непостижимо…

Они ненадолго остановились возле столба с рогатым черепом.

– А это здесь зачем? – спросил Фомин, не особенно рассчитывая на ответ.

– Чтобы чужие тут не прошли, – ответил Качур. – Те, кому не положено.

– Опять загадками говоришь, – попенял Фомин.

Качур только пожал плечами.

Они спустились по косогору в овраг. Ручей был узкий, Качур его просто перешагнул, а Фомин отчего-то замешкался. Ноги приросли к месту, словно требовалось шагнуть в бездну.

Качур, повернувшись спиной, стоял на той стороне. Просто ждал, молча.

Фомин крепко зажмурился, сделал шаг. Это оказалось совсем нетрудно. На следующем шаге он открыл глаза. Качур неторопливо поднимался вверх по склону, ступая боком, как лыжник. Фомин двинулся следом.

Почти сразу за оврагом начинался лес. Не просто лес – жуткая, сказочная чаща. Качур вёл Фомина по едва заметной тропе, вероятно, протоптанной неведомым зверьём. Совсем не похоже, чтобы через в этой чёртовой глухомани хаживали люди. Разве только хтонические твари с непарным числом конечностей…

– Может, по дороге стоило пойти? – спросил Фомин.

– По дороге только до КПП дойти получится, – ответил Качур. – А там – охрана с оружием. У всех пропуска спрашивают. Есть у тебя пропуск?

– Нет.

– И у меня нет.

Они пробирались всё дальше. Лес дичал, цеплялся крючковатыми лапами, грозил выцарапать глаза, содрать кожу, переломать ноги. Качур непреклонно пёр вперёд, словно лось. Фомин механически тащился следом, отставая на пару шагов. Ощущение пройденного расстояния он давно потерял. И другие ощущения, кажется, тоже. Обронил, как бумажник в метро, и сам не заметил когда…

Качур остановился. Внезапно, Фомин едва не уткнулся ему в спину.

– Потише, – негромко сказал Качур. – Мы уже рядом.

Фомин посмотрел поверх его плеча. И впрямь, лес впереди редел, в просветы между деревьями виднелся забор из сетки-рабицы.

– Значит так, – проговорил Качур, – поясняю диспозицию. Я тебя к дальнему углу привёл. Вон там, под забором, лаз есть, через который звери на территорию пробираются. До бывшего офицерского дома, где теперь лаборатория, отсюда примерно километр. Живые есть только там. На территорию они обычно выходят раз в день, для контрольных тестов. А так только через камеры наблюдают.

Бегло глянул на Фомина, опять не задержавшись взглядом.

– Готов? Тогда скинь рюкзак, и пошли.

Чем ближе они подходили к забору, тем сильнее морщился Качур, и Фомин не сразу сообразил почему. Остановившись возле забора, Качур указал Фомину на прорытый зверями подкоп.

– Полезай.

Опустившись на четвереньки, Фомин протиснулся в узкий лаз. Выбравшись из ямы по другую сторону забора, он не стал дожидаться провожатого, пошёл дальше. Что-то влекло его вперёд. Любопытство? Нет, нечто иное…

Наконец, он был там, куда так стремился попасть. На таинственной ферме трупов. В зловещем царстве распада.

Повсюду, насколько хватало глаз, лежали мёртвые тела, десятки тел. На бывшем плацу, на спортплощадке, на полосе препятствий. В разных позах – навзничь, ничком, на боку. Разной степени разложения. Кишащие червями, сочащиеся гнойной жижей. Почерневшие, раздувшиеся – и иссохшие до скелета. С обглоданными лицами, с выеденными внутренностями. У некоторых недоставало конечностей.

Здесь должен был стоять адский смрад, здесь даже трава пожухла от пропитавшего землю трупного яда. Но странное дело – Фомин не ощущал гнилого запаха падали. Ни запаха, ни отвращения – ничего. Абсолютно ничего. Все чувства притупились, причём уже давно.

Мимо Фомина прошагал Качур, его лицо скрывала маска респиратора. Он спустился в низину, где прежде был стрелковый полигон. Теперь там рядами стояли продолговатые короба из мелкой проволочной сетки. Качур остановился возле крайнего, жестом поманил Фомина ближе. Когда Фомин подошёл, Качур ногой опрокинул короб набок, явив взору разлагающийся труп.

– Смотри, – велел Качур глухим, утробным голосом. – Ведь за этим сюда шёл.

Фомин не мог ослушаться. Смотрел на страшное лицо в багровых отёках, на оскаленные зубы, на промятый с левой стороны череп. В пустой глазнице копошились омерзительные жирные личинки.

Фомин вскинул руки, схватился за голову, закрываясь. Но поздно, слишком поздно. Тяжкое осознание обрушилось на него могильной плитой. Нет, завопил он безмолвным криком. Не может быть. Такого просто не может быть. Вот же он я. Стою прямо тут, смотрю в лицо смерти…

Качур приладил короб обратно.

– Вот как оно бывает, – молвил он, ненадолго стащив с лица маску, как снимают шапки на кладбище. – Вся идут во едино место: вся быша от персти и вся в персть возвращаются.

Теперь Качур смотрел на Фомина прямо, взгляда не отводил.

– Ну что, пошли-ка отсюда, пожалуй. Не то сейчас набегут эти, некроманты новоявленные, объясняйся ещё с ними. А мне, понимаешь, не с руки.

Фомину было всё равно. Он покорно побрёл вслед за Качуром обратно к звериному подкопу. За забором провожатый направил Фомина на тропу.

– Тебе в ту сторону. Иди по тропе, никуда не сворачивай, она прямо к реке выведет. На берегу найдёшь лодочника. Отдашь ему в уплату свой рюкзак и всё, что в рюкзаке. Лодочник перевезёт тебя на другую сторону. Всё понятно?

– Разве ты со мной не идёшь? – спросил Фомин. – Ты же вроде как мой проводник.

– Куда было надо, я тебя довёл, что требовалось – показал,– сказал Качур. – Дальше уж как-нибудь сам. А мне в тот край пока не надо, у меня ещё тут дела есть.

– И у меня есть.

Качур покачал головой.

– Нет. Теперь уже нет.

Фомин и сам понимал, что никаких дел у него здесь больше не осталось. Финальный гештальт закрыт, задерживаться незачем.

И всё-таки он медлил.

– Не робей, – ободрил Качур. – Ступай, тебя там уже заждались.

– Ладно, – сказал Фомин. – Бывай тогда.

И пошёл по тропе, которую указал проводник.

Кто его ждёт на другой стороне, Фомин не спросил.

Догадывался.

Последний день лета

Ничего уже не осталось. Ни эмоций, ни желаний, ни трогательных воспоминаний, что греют душу.

Совсем ничего.

Только сумрачная пустота внутри, там, где положено быть сердцу. И промозглый холод.

А на выцветшем календаре – лето. Последний день, но всё же. Только вот за окном пасмурно и тоскливо.

И, кажется, дождь.

– Вы меня совсем не слушаете, молодой человек, – с укоризной промолвила седовласая дама, облачённая в строгое тёмное платье. – Это крайне невежливо, знаете ли.

Молодой человек? Мартин мысленно усмехнулся. Но вслух сказал другое:

– Ну что вы, уважаемая Люция, я не пропустил ни слова.

А даже если бы и пропустил – неважно, все эти причитания он давно запомнил наизусть. Немудрено…

– Я хочу поговорить с Симоном, – потребовала Люция. – В конце концов, он же мой муж, несмотря ни на что.

– Он был вашим мужем, но теперь… – Мартин покачал головой. – Всё изменилось, Люция, понимаете? И вам тоже пора меняться.

– Мне не нужен мозгоправ, – поджала губы старая дама. – Мне нужен медиум.

Ну вот, опять.

– Знаете, как правило, всем хватает двух или трёх сеансов. А с вами я провёл девять.

– Мы не такие, как все. Мы прожили вместе полвека!

– Тем более. Вы ведь давно всё сказали друг другу…

– Нет! – воскликнула Люция. – Я хочу сказать ему… хочу сказать…

Она запнулась, закрыла лицо ладонями. Плечи её вздрагивали.

– Извините, Люция, – сказал Мартин мягко. – Пора дать Симону покой. А вам пора двигаться дальше.

Впрочем, он знал, что его уговоры тщетны.

Она поднялась, побрела к двери. Обернулась на пороге.

– Раньше вы так со мной не разговаривали.

Мартин отвёл взгляд, снова посмотрел в окно. Там по-прежнему было пасмурно.

– Последний день лета, – сказал он как будто невпопад.

– Какое лето, сентябрь же на дворе, – обронила Люция, выходя.

Скрипнула, закрываясь, дверь.

– Вы огорчили старую леди.

Мартин обернулся. Рядом стояла хрупкая девчушка в джинсах и куцей курточке с блестящими застёжками. Карие глаза густо подведены чёрным, прическа похожа на воронье гнездо. Левая бровь украшена серебряной серёжкой. Какая нелепая мода…

– Привет, – сказала она, протягивая узкую ладошку. – Я – Кэсси.

Бойкая, однако, гостья. И аура у неё необычная.

Мартин руки не подал, лишь покачал головой и сдержанно представился:

– Мартин.

Он разглядывал её проколотую бровь, пожалуй, слишком пристально. Кэсси перехватила его взгляд, коснулась серёжки пальцем.

– Больно было, наверное, – сказал Мартин.

– Пирсинг? Нисколечко, – ответила Кэсси. – Вот когда я грохнулась с мотоцикла, было действительно больно.

Держалась она непринуждённо, просто на удивление. Мартин продолжил к ней присматриваться. Кэсси напоминала ему кого-то из давней, прошлой жизни. Он никак не мог сообразить – кого именно.

– Так много книг, – сказала Кэсси, озирая стоящие вдоль стен заполненные шкафы. – Неужели вы прочитали их все?

– Разумеется. Иначе их бы тут не было.

Она забавно сморщила нос, но не чихнула.

– Здесь столько пыли, повсюду. И всё вокруг такое серое. Унылое местечко.

– Это не пыль, – сказал Мартин.

– А что же?

– Прах.

– Ой. – Кэсси поёжилась. – Мне даже как-то стрёмно. Что удивительно – после всего…

– Вы привыкнете, – сказал Мартин. – Со временем. Вернее – станете понимать.

– Что именно?

Мартин не ответил.

Какой же всё-таки необычный спектр ауры. Золотисто-багряный. И такой яркий. Давно такого не видел. Определённо, стоит попытаться…

Он выдвинул верхний ящик стола, там лежал большой кованый ключ, больше ничего. Мартин взял ключ, встал.

– Пойдёмте.

И двинулся вглубь комнаты, где между двумя шкафами была узкая дверь. Кэсси, заинтригованная, шла следом.

Там был короткий коридор с голыми стенами, а в конце его – ещё одна дверь. Над ней тускло светилась табличка «Выход».

– Возьмите. – Мартин протянул Кэсси ключ. Она машинально взяла; ключ был тяжёлый. – Прошу вас, отоприте для меня эту дверь.

Он отошёл в сторону, уступив место перед дверью. Кэсси вставила ключ в прорезь замка, повернула. Замок звучно щёлкнул; Мартин широко улыбнулся.

– Наконец-то.

– И что теперь? – спросила Кэсси.

– Ступайте обратно, ключ возьмите с собой, он теперь ваш, – сказал Мартин. – Вам не нужно быть здесь, когда я открою дверь.

– Вы что, уходите? Вот так, сразу?

Мартин кивнул.

– Да. Я так долго ждал. Проводил многих, а сам уйти был не вправе. Но теперь, когда появились вы, теперь мне пора...

– А мне что делать? – растерялась Кэсси. – Я никого здесь не знаю. Мне даже просто поговорить не с кем.

– О, насчёт этого не беспокойтесь, у вас будет с кем поговорить, – сказал Мартин. – Пожалуйста, будьте терпеливы с Люцией. Надеюсь, вы сумеете ей помочь. Так же, как помогли мне. Спасибо вам – и прощайте.

– Ну что же… Прощайте, Мартин.

И она ушла, сжимая в руке заветный ключ.

Мартин помедлил, провожая её взглядом. Затем отворил дверь – и шагнул за порог.

Там был свет.