Провидение

Сокровище для двух миров

Одри крепко прижимал рукопись к груди. Настоящее сокровище, что выдали из книжной кельи да поручили отнести епископу. В прохладных лучах утреннего солнца переплет сверкал инкрустированными драгоценными камнями, завораживал взор. Но Одри знал — не это есть истинная ценность, и негоже молодому монаху засматриваться на блестящие безделицы. Знания, кои сокрыты за яркой личиной — вот безмерное богатство, которое стоит беречь, как зеницу ока. Вот почему бледные руки крепко прижимали книгу к груди, пока деревянные башмаки выстукивали по внутреннему дворику монастыря.

— Эй, братец Одри! — внезапно услышал он нарочито веселый и пропитый голос. — Не беги так, а то упадешь!

Монах вздрогнул, ноги от волнения заплелись, и Одри растянулся на холодной мостовой, больно ударившись спиной о камень. Взор карих глаз устремился в синеву небосвода. Такую же холодную, как и это утро, несмотря на первые июньские дни. Сильный ветер гнал кучевые облака, и одно из них напомнило юную деву на белоснежном коне. С распущенными волосами и в прочных доспехах, она сжимала в руке меч… Монах зажмурился, потом быстро моргнул.

«Господь, огради от искушения».

— Вставай-вставай, братец, — подначил все тот же голос, — а то простудишься! Кто тогда на побегушках у аббата состоять будет?

Только сейчас Одри заметил, что по-прежнему крепко прижимает рукопись к груди. Шерстяная ряса смягчила удар, но спина все равно сильно ныла. Однако это не главное. Главное — сокровище монастыря осталось целым. С тихим стоном монах сел. Тонкие пальцы чуть дрожали, и он еще крепче ухватил ими книгу. Взглянул на «виновника» своего падения.

Гаральд, страж ворот, стоял на посту, опершись о копье, и весело ухмылялся. Подол стеганого доспеха хлопал в такт порывам ветра. Присмотревшись внимательнее, Одри увидел красноту на щеках воина, и не мог поручиться, что та от свежего воздуха.

Этот наемник жил на острове уже пару месяцев и в целом был неплохим малым… когда появлялся трезвым. Вот только случалось это редко. Постоялый двор вдоль прибрежного тракта находился совсем недалеко. Каждый день там разливали дешевый эль, и Гаральд спускал добрую часть жалования на выпивку и девиц. Единственные развлечения. Если не считать искушения юных монахов грехами.

— Совсем ты бледный и рассеянный стал, — возобновил страж старую песню, — надо бы тебе со мной в мир сходить, развеяться. Закис в келье своей сидеть, — Гаральд пьяно загоготал.

Одри насупился и гневно выпалил:

— Настоятель должен прогнать тебя! Ты оскверняешь дом Божий!

Тирада монаха лишь раззадорила стражника. Утерев выступившие слезы, он крякнул.

— Епископ Хигбальд терпит меня, как и полагается истинному христианину. Господь терпел и нам велел! А я, — Гаральд прищурился, — испытание твоей веры на прочность, гы-гы. Вечерком я свободен, так что можем вместе прогуляться до трактира. Небось, забыл уже вкус хорошего эля. А про вкус сладких губ деревенской красавицы я вообще молчу, — и похабно подмигнул.

Одри пробила дрожь. Да, Гаральд снова был пьян. И ему за это ничто не будет. Ведь он не монах и не послушник. Мирской брат, как терпеливо называл воина Его Превосходительство. Но не состояние стража вызвали на коже мурашки. Не оно заставляло сердце биться учащенней. А слова. Как ни старался, как ни противился Одри, в глубине души они сеяли в нем желание. Пойти. Поддаться искушению. И чем дольше он смотрел в эти хитрые глаза, подернутые пьяной пеленой, тем сильнее оно разгоралось.

— Нет, — с трудом выдавил монах.

— Не слышу в твоем голосе святой уверенности! — заржал, как конь, Гаральд. — Не рановато ли ты стал монахом?..

Звон набата прервал разговор. Он пронесся по монастырю, отражаясь от каменных стен. Страж осекся. Одри вздрогнул и уставился на колокольню часовни. Секунда гробовой тишины. Потом оглушительный звон. Еще один. И еще.

— С-служба? — икнул Одри.

— Тревога! — рявкнул мигом протрезвевший Гаральд. — Ну, чего расселся, сопляк?! Живо к аббату!

Монах вскочил. Он с трудом держался, холодный воздух обжигал гортань. Одри запаниковал.

«Тревога… тревога… почему тревога?! Что происходит?! Господь, спаси! Надо отнести книгу… надо отнести книгу!».

На одеревеневших ногах он засеменил к обители епископа.

Гаральд же приоткрыл хлипкие ворота и выбежал за пределы монастыря. Хмель выветрился из головы. Раз бьют в набат, значит дело дрянь. Со всех ног страж ринулся по грунтовой тропе к перешейку, что отделял остров от большой земли, но резко остановился, будто налетел на стену.

— Дерьмо!

Прямо перед ним шумели волны, поднимая в воздух соленые брызги. Начался прилив.

***

Нос судна разрезал морские волны. Холодные капли оседали на губах. Он чувствовал их солоноватый вкус. Слышал, как скрипели деревянный змей и дно драккара. Как гребцы орудовали веслами, да наполнялся ветром парус. Молот Тора гордо развевался на нем.

— Думаешь, там есть чем поживиться? — с надеждой вопросил Ульв, глядя на брата.

Бьерн опустил голову, продолжая держаться за корму. Здоровый воин в кольчуге и круглом шлеме, он возвышался на целую голову.

— Дренги рассказывали, что в обителях святош всегда найдутся ценности, — викинг иронично хмыкнул, голубые глаза сверкнули, — кичатся бедностью, а сами под подолом золото прячут да из серебряных кубков вина хлещут, будто из рога изобилия.

Ульв довольно ухмыльнулся в ответ и ткнул кулаком брату в грудь:

— Тогда ярл доволен будет, если вернемся с богатой добычей!

— Так и будет, — Бьерн перевел взор на остров, — готовьсь, мы совсем близко.

— Дренги! — рявкнул Ульв, отходя и обнажая меч.

Бьерн потянулся к поясу, достал рог и поднес к губам. Звук горна разнесся над морем. Меж волн справа показался еще один драккар. Услышав зов, судно стремительно направилось к берегу.

***

Одри старался не думать о набате и страшной напасти, о которой тот предупреждал. Доставить рукопись епископу — вот его главная задача. Но ноги по-прежнему плохо слушались, готовые в любой миг снова заплестись. Дыхание сбивалось. Часовня и жилище монахов стояли на холме, возвышаясь над другими постройками. Когда Одри преодолел крутой подъем, сердце готово было выскочить из груди, а горло саднило от холодного воздуха. С пересохших губ срывался хрип. Пальцы, вцепившиеся в книгу, дрожали. Одри уже видел братьев. Испуганные, они собирались в часовне. Его Превосходительства с ними не было.

«У себя, он у себя…».

Монах побежал так быстро, как еще позволяли силы. Набат служил ему заместо кнута. Кое-как добрался до входа, юркнул в тень здания и спешно затопал по лестнице. Тело требовало передохнуть, но Одри упрямо бежал вперед. Надо спасти. Спасти знания от угрозы, какой бы та ни была. Второй этаж. Сумрачный коридор. Днем здесь не горел огонь. Разрывая пространство громким хрипом, Одри добрался-таки до обители епископа и, едва не упав, ввалился внутрь.

Аббат Хигбальд стоял спиной к дверям и даже не обернулся. Он молча смотрел в одно из пары узких окон, выходивших видом на море. Худое тело скрывалось под светлой рясой, опоясанной кожаным ремнем. Драгоценные камни, вставленные в него, тускло мерцали в сумраке покоев.

«Как на книге» — невольно подумал Одри и, с трудом отдышавшись, просипел:

— Ваше Превосходительство…

Очередной звон колокола.

— Ты доставил святое Евангелие? — ровным тоном поинтересовался тот, словно набат его совсем не волновал.

— Д-да… — Одри протянул книгу в трясущихся ладонях.

— Оно не должно достаться норманнам, не должно быть осквернено руками богомерзких язычников.

— В-ваше П-превосходительство…

— Взгляни.

Тяжело дыша, Одри прошаркал вперед и подошел к соседнему окну. Внутри все похолодело, когда он посмотрел на море. Будто издалека до него вновь донесся голос епископа, не изменившийся ни на йоту.

— Ты с детства тяготел к писаниям, Одри. Тексты и знания твоя страсть. И чтобы она не перетекла в греховную пагубь, я взял тебя под крыло Линдисфарна. Нам отсюда больше не сбежать. Но ты должен сохранить святое Евангелие от язычников. Именно ты, Одри. У меня норманны станут искать прежде всего.

Монах слушал, но не переставал смотреть в окно глазами, полными ужаса. Два корабля, подобно огромным драконам, приблизились к берегу. Сверкнула на солнце сталь. А над головами проплывали облака, похожие на юную деву с распущенными волосами. Сжимая в руке меч, она восседала на белоснежном коне…

***

Бьерн перемахнул через борт и поднял фонтан брызг. Секунда — топор и щит были уже в руках. Тяжелые секиры не любил, хоть сила позволяла. Два могучих шага и меховые сапоги вступили на каменистый берег. Раздался свист, Бьерн тут же поднял щит. Стрела, пущенная сверху, вонзилась с внешней стороны. Легким взмахом топора, викинг обрубил ее и рявкнул:

— Щиты готовь!

Выходившие следом дренги мигом подчинились. Стрел было немного, но пущенные с высоты они особенно опасны.

Бьерн быстро осмотрелся. Если пересечь берег и зайти с запада, лучники уже не достанут. Словно прочитав его мысли, со стороны монастыря показалось с десяток воинов, явно намеренных задержать их тут подольше. Оценив противника, викинг лишь задорно хмыкнул и взмахнул топором.

Первый враг кольнул копьем. Бьерн принял выпад на щит, затем ударил им стража так, что шлем у того зазвенел. Воина развернуло, и топор вонзился в шею. На стали показалась кровь. Не медля, Бьерн выдернул лезвие и ринулся на следующего. Бездыханное тело упало на мелкие камни.

Стрелы свистели над ухом. Позади раздался злобный рык. Все-таки одного пронзило.

«Вродь не Ульв».

Второй противник махал мечом получше своего товарища. Пришлось с ним повозиться и отразить парочку ударов, добавив к звукам битвы стальной лязг. Бьерн не ослабил натиск и давил врага назад. На третий взмах тот раскрылся, и викинг врезал ему щитом по лицу. Хрустнула кость, снова брызнула кровь. Пускать в ход топор даже не пришлось.

Дренги уже вступили в битву. Лязг металла стал громче, заглушил звон набата. Послышались крики, стоны раненых.

Воодушевление первых секунд у защитников прошло. Лучники не нанесли атакующим особого вреда. Лишь один норманн упал, пронзенный стрелой в шею. Враг превосходил числом и умением.

Окрыленные успехом, учуявшие запах крови, словно хищники, викинги набросились на стражу монастыря. Для воинов севера битва была очередной забавой. Местом, где можно обрести почет и славу. Попасть в Вальхаллу для них не страх, а честь. Потому Бьерн не удивился, что через миг его обогнали молодые, охочие до сражений, дренги. Для кого-то это первый набег. Ярость заменяла опыт. Они с таким остервенением накинулись на стражу, будто викингов подхватили сами валькирии и понесли в гущу битвы на крыльях. Бьерн, несмотря на летящие стрелы, даже на миг воздел глаза к небу. Ему почудилось, что он видит девушку на белоснежном коне. Губы сами расплылись в счастливой улыбке.

— Они с нами! — прогремел голос над полем битвы, сверкнул в лучах солнца окровавленный топор.

Еще одна стрела вонзилась в щит. Бьерн даже не заметил ее. Он бросился вперед, стараясь смять оставшихся врагов. Победа неминуема, но не стоит просто так терять людей. Их не так уж много, пусть после смерти всех ждет слава.

Одного дренга пронзило копьем в сердце. Боец не успел парировать выпад щитом и, со стоном, осел на влажные камни. Бьерн взмахнул своим щитом, выбивая древко из рук противника. Тот, не мешкая, обнажил клинок. Схлестнулась холодная сталь. Стражник, более юркий, ловко уходил от атак здоровяка и парировал удары. Сам при этом умудрялся делать выпады. Бьерн их принимал на щит и все больше распалялся. Противник начинал раздражать.

— Что ты вертишься, как муха?! — взревел он, когда топор снова разрубил пустоту. — Бейся!

Конечно, сакс его не понял. Лишь ускорил темп, вынуждая Бьерна двигаться резче и быстрее.

— Р-р-р-а!

Он едва не достал лезвием стеганый доспех, а через секунду сам вынужден был отражать щитом рубящий удар в голову. Меч влетел в бронзовую набивку. Звон чуть не оглушил. На секунду в голове раздался шум прибоя. Бьерн моргнул и опустил щит. Враг заметил это и ринулся вперед, попавшись на уловку. Внезапный взмах щита. Хрустнули кости запястья. Меч выпал из руки стража, а удар топора по лицу развернул вокруг оси. Вновь брызнули алые капли, сакс рухнул замертво на землю.

С губ Бьерна клубами срывался пар. Викинг тяжело дышал, но чувствовал, как кровь бежит по жилам и наполняет тело силой. Жаждой битвы.

Врагов осталось совсем немного. Пал еще один, и остальные бросились прочь, к стенам монастыря. Невысокие, но каменные и крепкие. Топором такие не пробьешь.

«Пойдем через главный вход».

Бьерн быстро осмотрелся. Бой за берег не обошелся без потерь. Двоих уложили стрелы, еще трое отправились в Вальхаллу в стычке. Рядом лежало с десяток стражников монастыря. Что-то подсказывало викингу, сражение еще не завершено.

— Не станем время тратить! Вперед, братья!

Под радостные крики, они бросились вперед, стремясь на плечах бегущих саксов ворваться в монастырь. Однако тем удалось закрыть ворота прямо перед носом.

— Да что ж вы делаете?! — нарочито грубо пробасил Бьерн, сам чуть не давясь от смеха. — Зачем продлеваете свои мучения? Сдавайтесь, отдайте золотишко и живите, как хотите!

— А у них принято так вроде, по жизни мучиться, — заржал подошедший Ульв. — Бьерн заметил в руках брата здоровенную обоюдоострую секиру. — Сейчас мы эту калитку снесем одним ударом!

Смех подхватили остальные викинги.

— Смотри, — давясь и утирая слезы, прогремел Бьерн, — весь остров не снеси.

— А я тихонько!

Взмах. Секира вошла в дерево, выбивая щепки. Еще один взмах. И еще. Ворота затрещали, заходили ходуном. Ульв же даже не вспотел. Будто размахивать таким орудием для него — как на ладони поплевать. Бьерн довольно хмыкнул, когда в одной из створок зазияла дыра в человеческий рост, а через минуту несколько досок с грохотом выпали из ворот, открывая путь внутрь.

— Куда теперь?

Бьерн скользнул взглядом по хлеву и отхожим местам. Взор его поднялся к вершине холма, где высились часовня и кельи монахов.

— Наверх, — указал он окровавленным топором, — они обычно богатства там прячут.

— Чую запах наживы, — шмыгнул Ульв и убрал секиру за спину.

***

Гаральд не побежал со стражниками на берег, ибо посчитал затею сдержать викингов бессмысленной. Он остался на холме рядом с лучниками и воочию в этом убедился. Налетчики преодолели пляж почти без потерь и сейчас крушили топором хлипкие ворота. Никаких надежд стражник не питал. Преграда была способна остановить разве что юного воришку или подзаборного пьяницу.

Сюда уже взбирались остатки монастырской стражи. Усталые и напуганные, тем не менее они крепко сжимали в руках копья и мечи. Гаральд видел в их глазах решимость биться насмерть у входа в часовню. Ведь иного не оставалось вовсе. Но у стражника есть план. План и надежда спасти собственную жизнь.

Он не задержался рядом с остальными, со всех ног бросился ко входу в обитель епископа. Викингам нужны сокровища. Что ж, он может показать, где хранятся главные. А грехи он как-нибудь потом замолит.

Гаральд так увлекся думами, что когда вступил в сумрак под свод монастыря, то не заметил ссутулившуюся фигуру, спешно покинувшую здание через другой выход.

Хрипя пропитым голосом, страж взобрался по ступеням, быстро прошел по коридору и бесцеремонно толкнул дверь в покои Его Превосходительства. В этот момент раздался оглушительный треск сломанных ворот. Сердце Гаральда подпрыгнуло, но сам он не дрогнул.

Епископ стоял на коленях лицом к двери, сложив молитвенно руки. Лицо церковника оставалось безмятежным и спокойным, несмотря на суматоху и запах смерти в воздухе.

Тяжело дыша, Гаральд пнул дверь и приблизился к аббату.

— Язычники явились, Ваше Превосходительство.

Тот словно не замечал раскрасневшегося сакса. Хигбальд даже не дернулся, когда дрожащие руки стражника стали снимать с него пояс, украшенный драгоценными камнями. Лишь губы тихо произнесли.

— Благодать земная ничто. Главное — благодать небесная.

— Да-да, — Гаральд сорвал пояс со священника, — дядькам с топорами это расскажешь, а я жить хочу.

Не глядя больше на епископа, сакс вышел в коридор. До слуха донеслись крики и треск сломанного дерева. Кажется, налетчики добрались до часовни.

***

Одри вздрогнул, когда по часовне пронеслось эхо диких голосов. Раздался лязг металла и шум поваленной мебели. Но монах не обернулся. Крепко прижимая истинное сокровище к груди, он бежал вдоль здания кельей. Несколько мгновений — и вот Одри завернул за угол, где рядом с обрывом располагалось местное кладбище. Кресты и надгробия угрюмо стояли в ряд, обдуваемые холодными ветрами с моря. Одри невольно засмотрелся на волны с белыми пенами и плывущие по синему небу облака. Которые вновь напомнили красивую девушку с распущенными волосами…

Новые крики вернули в реальность. Одри опомнился и продолжил путь. Он должен исполнить волю Его Превосходительства. Нельзя, чтобы священный текст угодил в руки язычников! А где его будут искать меньше всего? Конечно, среди простых и неприметных могил.

Монах преодолел половину кладбища, остановился меж двух надгробий, бережно положил книгу на землю и начал рыть землю руками. Камней попадалось слишком много. Ладони быстро покрылись царапинами, на пальцы налипли влажные комки. Но Одри рыл. Рыл так скоро, будто хотел создать тоннель, по которому можно бежать с острова и спастись от захватчиков. Лоб покрыла испарина, кою не мог высушить даже свежий ветер с моря. Наконец, углубление было готово. Одри уже не прислушивался к крикам позади. Он сосредоточился на своей задаче. Взяв дрожащими пальцами книгу, он аккуратно опустил ее в углубление и уже хотел забросать землей, когда раздался зычный бас.

— Ты чего там делаешь, малец?!

Одри вздрогнул и обернулся через плечо. На углу дома стоял здоровый норманн со щитом и боевым топором. На круглом шлеме играли блики от солнца. Монах не понял ни единого слова, но сомнений не оставалось — налетчик обращался к нему.

***

— Ха, их храмы защищают еще более хлипкие ворота чем те, что я уже снес!

Охваченный боевым угаром, Ульв снова поплевал на руки и достал секиру.

— Они туда зашли, — напомнил Бьерн оставшимся, — будьте бдительны!

— Сейчас все сделаем! — брат обрушил лезвие на дверь.

Под задорное улюлюканье дренгов в разные стороны полетели щепки. Предвкушая скорую поживу, Бьерн с довольным видом наблюдал, как крошится последняя преграда, когда краем глаза заметил движение. Викинг повернулся и увидел молодого монаха, скрывшегося за углом соседнего дома. От острого глаза Бьерна не скрылось, что в руках юнца что-то блеснуло.

— Без меня справитесь, — бросил викинг, — я кое-что проверю.

— Решил пропустить все веселье?! — заржал Ульв и опустил секиру на дверь. — Зря стараешься, монастырь-то мужской!

Очередной взрыв хохота.

Еще удар. Дверь разломилась пополам и рухнула под ноги налетчиков. Следующая атака раскроила череп воину-саксу, что хотел преградить вход в часовню.

— Тупица, — фыркнул Ульв, — отдавайте добро по-хорошему и сажайте свою репу дальше!

Викинг смело ворвался внутрь. Брошенное копье вонзилось в стену в пальце от лица, выбивая щепки. Налетчик лишь усмехнулся в усы и облизал окровавленные губы. Оставшиеся стражники преграждали путь к алтарю. А именно там, по рассказам удачливых товарищей, христианские церковники хранили все свои богатства.

— Не угомонитесь никак?! — прорычал Ульв, убирая секиру и доставая небольшой меч. — Прочь с дороги, и живите себе дальше!

Саксы не шелохнулись. Будто святое место придало им сил.

— Дважды повторять мне не с руки, — бросил норманн, — вперед, братья!

Часовню взорвал лязг металла, треск перевернутой мебели и звон падающей утвари. К ним примешались крики воинов и громкие мольбы монахов.

Ульв ловко ушел от выпада копьем, пнул врага в бок. Тот не удержался и полетел на товарища. Оба рухнули на пол, опрокинув деревянную скамью. Викинг уже сошелся со следующим. Теснота часовни не давала возможности всем дренгам вступить в бой сразу, но викинг был уверен — победа за ними. Хлипкой страже туманных островов не совладать с могучими воинами севера!

Взаимные выпады и удары. Лязг стали бил по ушам, но только распалял Ульва и его жажду боя. Противник задел по касательной кольчугу. Викинг взревел и с силой рубанул наотмашь. Сакс блокировал, однако удар был таков, что лезвие задрожало. Страж на миг утратил равновесие. Следующий удар пришелся рукоятью ему в лицо. Сакса отбросило в сторону, со стоном он сполз по стене.

Брякнул об пол деревянный щит. Ульв обернулся и увидел, как враг проткнул копьем сначала одного дренга, потом второго. Последний страж часовни, он умело орудовал копьем и теснил молодых викингов.

— Оставьте героя мне! — прорычал Ульв, снова доставая секиру.

Он отбросил из-под ног скамью, освобождая пространство. Оба противника тяжело дышали, разгоряченные схваткой.

Сакс атаковал первым. Быстрый выпад копья Ульв принял на лезвие топора. Острие отскочило с неприятным звоном. Викинг размахнулся. Секира рассекла воздух так стремительно, словно ничего не весила, но страж вовремя поднырнул и отошел на шаг назад. Ульв рубанул сверху вниз, провоцируя противника блокировать древком. Тогда бы копье сломалось пополам. Это понял и сакс, потому просто метнулся в сторону и напоролся на скамью. Ульв осклабился и замахнулся вновь, готовый рассечь врага пополам. В тот миг, когда секира стала опускаться, сакс кувырнулся через преграду вглубь часовни. Лезвие с треском вошло в спинку скамьи и застряло. Страж увидел это, бросился на Ульва. Тот ругнулся, оставил топор, выхватил меч и в последний миг отбил выпад, метивший в шею.

«Нет, так, дружок, не пойдет».

Дождавшись очередного выпада, Ульв кувырнулся в сторону и поднял щит мертвого дренга. Сакс понял, что теперь произойдет и усилил натиск, стараясь пронзить норманна. Ульв быстро сокращал дистанцию, прикрываясь щитом. В какой-то миг копье стало бесполезным. Страж отошел и, замахиваясь, раскрыл левый бок. Викинг тут же подскочил и всадил меч под ребра. С тихим стоном последний защитник монастыря осел на каменный пол.

Ульв резко выдернул клинок, обернулся и прорычал:

— Еще желающие есть?!

Ответом была тишина и вой ветра под крышей часовни.

***

Остановившись у выхода из дома с кельями, Гаральд прислушался. Ему не понравилась вмиг наступившая тишина. Разве так должны вести себя вражины, дорвавшиеся до сокровищ? Что-то здесь нечисто. Сакс поежился, как от сквозняка и осторожно выглянул наружу.

Пусто. Никого.

Кучевые облака вяло плыли по синему небу, а сильные порывы ветра прижимали к земле низкую траву.

Опасливо озираясь, натянутый, как тетива лука, Гаральд покинул укрытие, вышел на солнечный свет и осмотрелся. Выломанная дверь в часовню. Завывание воздуха в щелях зданий. Тишина. Стражнику внезапно почудилось, что он остался один. Не только здесь, на острове, посреди разграбленного монастыря, а вообще. Один на целой земле. Сакс громко сглотнул. Под сердцем неприятно закололо. И тут он увидел его.

Викинг с окровавленным мечом. Он стоял в проеме часовни и смотрел прямо на него.

Дрожащей рукой Гаральд протянул пояс с драгоценными камнями, снятый с епископа.

— Бери, норманн, — прохрипел сакс, — бери и дай мне уйти.

Секунду ничего не происходило. Стояло такое безмолвие, что собственный пульс казался Гаральду оглушительными ударами колокола. А затем викинг направился к нему. Его движения были какими-то замедленными, будто тот продирался через болото или густой кустарник. Гаральд заворожено следил, как норманн неумолимо приближается к нему. Рука захватчика потянулась к драгоценному поясу. Пальцы коснулись блестящих камней. Сакс почувствовал облегчение. Сейчас этот норманн заберет дар, и он, Гаральд, будет свободен. Страж расплылся в улыбке. Однако она застыла на губах, когда он почувствовал холодную сталь, медленно входившую прямо в сердце. Через миг Гаральд уже не слышал звона колоколов. Мир погрузился во тьму.

***

Ульв с удивлением смотрел на распростертое перед ним тело. Стражник с пропитым лицом, на котором застыло непонятное выражение. В руке мертвец сжимал пояс, инкрустированный драгоценными камнями. Они мрачно переливались в свете дня.

— Чего еще за…

Викинг смутно помнил, что произошло после битвы с копейщиком. В какой-то момент ему почудилось, как вокруг воцарилась непонятная тишина. Даваящая. Странная. Никто не радовался победе. Дренги хранили молчание. Монахи забились в дальний угол часовни и застыли в молитвенных позах. Сам Ульв вдруг почувствовал чье-то присутствие. Незримое, но осязаемое. Ноги сами понесли его к выходу. Все было, словно в тумане.

А затем он увидел. Сакс. Стоял среди поляны возле часовни и протягивал ему пояс с драгоценными камнями. Ульв не помнил, как преодолел расстояние между ними. Не помнил, как коснулся сокровища. И как собственный меч, будто направляемый кем-то, пронзил вражескую плоть…

Ульв стоял и с удивлением смотрел на поверженного стражника. Тишина и туман вмиг куда-то исчезли. Вернулись привычные звуки, и торжествующие голоса дренгов заполнили часовню. Но викингу было не до веселья. Ибо странные ощущения сменились плохим предчувствием.

— Бьерн, — одними губами прошептал он и рванул к зданию с кельями.

***

— Ты чего там делаешь, малец?!

Одри понял, что не успевает зарыть книгу. А по грязным рукам и свежевскопанной земле норманн сразу догадается, что к чему. Что же делать?!

В отчаянии он прижал рукопись к груди. Драгоценные камни сверкнули на переплете. И они привлекли внимание налетчика. Здоровяк двинулся к Одри. Монах заметался в поисках выхода, но оказался зажат между стенами здания и отвесным обрывом. Единственный путь к спасению преграждал норманн, вооруженный топором и щитом. Одри сам не заметил, как паника невольно подтолкнула его прямо к обрыву. В лицо ударил свежий ветер с моря.

— Не дури! — пробасил норманн приближаясь. — Отдавай книжку, и иди на все четыре стороны!

Одри смотрел вниз, на то, как волны разбиваются о скалы и омывают гальку. Мысль о том, чтобы припугнуть норманна тем, что якобы собирается выбросить ценную рукопись в морскую пучину, даже не пришла в чистую и светлую голову юноши. Все, о чем он думал, так это как исполнить просьбу епископа — книга не должна попасть в руки язычников.

Раздался стук. Монах обернулся через плечо. Норманн выбросил шит, и тот ударился о надгробие.

— Не вздумай прыгать, паршивец мелкий! Книгу отдай!

Одри понял, что у него нет выбора. Сейчас этот варвар зарубит его топором и отнимет сокровище! Придется прыгать…

Монах выдохнул и вновь устремил взор к горизонту. Туда, где купол небосвода касался глади морской. На миг Одри пожалел, что не поддался искушению Гаральда и не сходил с ним в таверну хотя бы разок. Хотя бы разок… Сквозь выступившие слезы снова почудилось, что Одри видит девушку на белоснежном коне. Она смотрела на него из-за облаков и улыбалась. Теплой, приветливой улыбкой.

Время словно замедлилось. Одри шагнул в пустоту…

Через миг сильная рука ухватила его за рясу. Монах попытался вырваться. Обернулся через плечо. Увидел суровое лицо воина севера прямо перед своим. Как его глаза, поначалу грозные, медленно заполняются искренним удивлением. Секунда — и зыбкая почва раскрошилась под сапогами норманна, куски земли полетели на гальку с огромной высоты.

***

— Бьерн!

Ульв забежал за угол и окинул взором кладбище. Сквозь шум прибоя до него долетали радостные крики дренгов. Воины уже вытаскивали золото и драгоценности да готовились относить их на драккары. Но вкус победы не трогал викинга. Нехорошее предчувствие щемило сердце. Он медленно шел к обрыву, минуя кресты и надгробия. Взгляд заприметил знакомый щит, лежащий меж могил. Дыхание участилось. Следы сапог вели к обрыву рядом с раскопанной землей.

— Боги…

Ульв осторожно приблизился к краю. Переборов секундную слабость, заглянул вниз и сразу отвернулся. Комок подступил к горлу. Но через миг он испарился, а захваченный монастырь разорвал горестный вопль.

***

Соленые волны омывал гальку на берегу острова Линдисфарн. Пенистые валы облизывали почву. И раз за разом забирали в объятия моря листочки рукописи. Один за другим. Вскоре она полностью исчезла в мутной пучине. Книга не досталась язычникам, как того требовал епископ. Она не досталась никому.

А герои — всегда достаются валькириям.

Вера императора

Аммиан Марцеллин внимательно наблюдал, как человек в лорика мускулата окропляет алтарь кровью быка.

Лорика мускулата… Да, он по-прежнему предпочитал этот доспех кольчугам и чешуйчатым панцирям. Доспех, что воспроизводил во всей красе рельеф древних богов. И вовсе не потому, что император Юлиан желал походить на бога, скрывая тощее тело под красивым обликом. Последнее, что было присуще владыке Рима, так это самолюбование. Казалось, он никогда не находился в гармонии с собой. Даже сейчас, когда его руки в ритуальной крови забрызгивали мраморный алтарь храма Зевса в Берое. Вера. Вера в старых богов — вот единственное, в чем оставался непоколебим император, за короткий срок правления уже прозванный злыми языками Отступником. И лорика мускулата — один из символов преданности старому порядку.

Заметив взгляд Аммиана, август покосился на него и, вновь вернувшись к обряду жертвоприношения, вопросил:

— Разве ты осуждаешь меня, протектор?

— Нет, доминус, — покачал головой он, горячий ветер Сирии всколыхнул одежды и темные волосы, — ты знаешь, что я разделяю твою веру.

— Но не придерживаешься моих методов.

Еще несколько капель упало на алтарь.

— Да позволит мне доминус…

— Говори.

— Христианство — простая религия, она требует лишь справедливости и кротости.

— Справедливости и кротости…

Император на время задумался, сосредоточившись на обряде. Мрамор ослепительно сверкал в лучах горячего солнца. Лето в Берое вступало в свои права. Воздух, налетавший с пустыни, лишь усиливал жар.

Аммиан даже подумал, что беседа исчерпала себя. Юлиан никогда не славился многословностью. Но через несколько минут август продолжил.

— Кротость. Ты видишь, куда привела нас кротость? Держава больна. Она ослабела. И все потому, что кто-то решил — подставить вторую щеку под удар праведнее, нежели ударить в ответ.

— Доминус…

Аммиан вздохнул, не в силах подобрать нужных слов, а император закончил ритуал и посмотрел на протектора.

— Оглянись, Марцеллин. Рим окружен. Варвары на севере, персы на востоке. Болезнь затронула нас всех. Мы ослабели. И истоки этой слабости — вера, которую ты называешь простой. — Взгляд, чуть затуманившийся, воззрился на пески пустыни. — Поэтому мы здесь. И Зевс поможет нам. Я чувствую это. Как и раньше. Он здесь. Со мной.

Аммиан ничего не ответил. Он и вправду разделял веру императора, но сторонился подобных суждений.

«Все намного глубже, мой доминус. Те же варвары, что служат в твоей личной гврдии Ауксилия палатина — куда большая причина всех бед, чем христианство. Ведь варвары никогда не станут служить державе столь же преданно, как римляне… но есть ли у нас выбор?».

Марцеллин вздохнул, прекрасно зная ответ. Нет. Сил на оборону границ просто не хватит, если не привлекать варваров к службе. И без их помощи вражеские орды хлынут через Рейн, подобно смертоносному потоку через разрушенную плотину. А удар этот будет смертельным, ибо придется в самое сердце.

Юлиан закончил жертвоприношение и обернулся к командирам войск:

— Армия идет на восток. Зевс с нами, и мы возьмем Ктесифон.

***

Легионы вышли к берегам Тигра в последних числах мая, на рассвете. Несмотря на ранний час да близость реки, в воздухе стоял невыносимый жар, и Аммиан уже предвкушал, какое пекло начнется ближе к полудню. Особенно нелегко придется воинам в тяжелых доспехах. Юлиан же, судя по непроницаемому лицу, на зной не жаловался. Лишь пот скопился под шлемом на лбу. Пытливый взгляд осматривал противоположный берег, где уже выстроилась вражеская армия, и виднелись могучие стены Ктесифона.

Лошадь под принцепсом встревожено дернулась, тот провел рукой по ее шее, успокаивая. Волнение скакуна передалось кобыле Аммиана.

— Слоны, — коротко бросил август.

Марцеллин сощурился, вглядываясь в ряды противника, и спустя миг вправду увидел боевых слонов. Немного, но их числа хватит, чтобы смять конницу и посеять панику среди лошадей. Они уже ощущали запах грозных животных.

— Переправляться будет безумием, — пробормотал один из командиров.

— Да, — кивнул Юлиан, продолжая осматривать берег и персидские войска, сверкающие доспехами на солнце, — они думают точно так же. Потому именно это мы и сделаем.

Аммиан с нескрываемым интересом воззрился на прицнепса.

Командир поперхнулся:

— Но, август! Враг ждет! Потери будут огромными! И я не уверен, что мы сможем закрепиться…

— Не сейчас, — холодно оборвал Юлиан, голос его оставался полным спокойствия и непреклонности, — ночью, когда нас никто не ждет.

Император развернул кобылу, велев готовить лагерь. За ним последовали и командиры с охраной… Под пристальным и самодовольным взглядом Сурены — представителя одного из семи великих семей Персии.

Усмехнувшись в усы, полководец окинул взором катафрактов. Грозная конница, закованная в броню, слепила глаза и, казалось, ничуть не смущалась соседству со слонами.

— Они не посмеют. Придется им искать обход. А пока они тратят на это время, шахиншах Шапур будет здесь.

***

— А потом наши прославленные предки наголову разбили поганых римлян и оставили свой подвиг в веках! — торжественно закончил рассказ персидский боец, сидя у походного костра.

Трое остальных буквально заглядывали ему в рот во время повествования, что неимоверно льстило. Сейчас, когда ночь окутала плотным покрывалом Междуречье, а на небе зажглись звезды, язычки пламени огня придавали бытию какой-то особенной загадочности. Словно и не притаился враг за рекой. Казалось, многие о нем попросту забыли. Прав господин Сурена — противник не осмелится на переправу. Он, небось, уже трясется от страха при одном только виде могучих слонов и храбрых конников.

— А знаете, как величали великого полководца, который уничтожил воинство Марка Красса?

— Как? — в ответ спросил один.

— Поведай, поведай! — нетерпеливо потребовал второй.

Рассказчик выждал театральную паузу, подпитывая нетерпение слушающих, и торжественно выдал:

— Господин Сурена!

У одного бойца отвисла челюсть. Второй недоверчиво присвистнул и, с ехидной ухмылкой, крякнул:

— Да брось, врешь ты все! Я тебе не простая девица, чтоб уши на сладкие речи развешивать.

— Меня никогда во лжи не уличали! — оскорбился сказитель в ответ. — Все, что говорю — светлая истина!

— Сколько же лет нашему господину Сурене? Столько не живут даже шахиншахи!

— Тупица! Это тезка его!

На несколько секунд возле костра воцарилась тишина. Затем она взорвалась общим приступом хохота, потому никто не услышал, как весло неосторожного гребца шваркнуло о воду.

— Во, дает, сказитель, — утирая слезы, сквозь смех выдавил недоверчивый воин, — ну, хорош!

— А то! — гордо приосанился тот. — И я даже больше скажу! Раз наш господин носит имя прославленного Сурены, значит удача и боги на нашей стороне!

— Верно! — поддержал один боец и вскинул плошку с хмельным напитком. — Утопим римлян в их же крови!

— И зальем в глотку их царю расплавленное золото! — завторил другой. — Ведь именно за ним он сюда и пришел!

— За победу! — поднял свою чашу сказитель и выпрямился во весь рост.

Что-то со свистом рассекло воздух. Несколько раз. Торжественное выражение на лице рассказчика сменилось удивлением. Мгновение — и он начал заваливаться вперед, через секунду рухнув в костер, поднимая сноп искр. Из спины его торчало три стрелы.

Остальные повскакивали и схватились за мечи. Еще двое упали, пронзенные стрелами прежде, чем другие услышали громкий всплеск воды и топот по деревянным сходням.

— Римляне! Тревога! Трево…

Метко пущенный дротик угодил прямо в горло, прервав крик персидского бойца. Он схватился за рану и, издавая предсмертные хрипы, упал на песок.

Однако лагерь уже всполошился. Часть пехоты пыталась принять подобие строя и не дать противнику закрепиться на берегу. Легионеры появлялись из темноты и казалось, что они выходят прямо из вод Тигра. Завязалась ожесточенная схватка. Крики, лязг металла, шум и треск щитов. Стрелы с дротиками продолжали рвать воздух над головами, вонзаясь в тех, кто спешил на помощь, приводя персов в еще большее смятение. Суда римлян оставались в темноте, когда как походные костры врага помогали лучникам находить цель.

Аммиан был рядом с императором. Август наблюдал за сражением с одного из кораблей. Внешне принцепс оставался абсолютно спокоен, но цепкий взгляд неотрывно следил за ходом сражения, подмечая каждую мелочь. Когда к звукам боя добавился утробный зов слона, Юлиан незамедлительно скомандовал:

— Стреляйте по слонам. Пехота справится.

Марцеллин вновь восхитился находчивостью молодого повелителя. Всех лошадей они оставили на том берегу, дабы запах и вид могучих животных не внес сумятицу в ряды римлян. Сейчас же ничто не мешало легионерам постепенно отвоевывать берег кусочек за кусочком у куда более слабой в ближнем бою персидской пехоты. Катафракты здесь бесполезны, негде взять разгон. Оставались только слоны. Их силуэты уже появились в отсветах костров, когда в них полетел шквал стрел. Сражающиеся на пляже по возможности метали в животных дротики. Это быстро привело зверей в слепую ярость. Они бросились в разные стороны, сминая и топча всех подряд. Не разбирая, где свой, где чужой. Несколько слонов ударило в спину персам, полностью сломав строй и посеяв панику. Один из гигантов поднялся на задних ногах, намереваясь обрушить свой вес на людей, но через секунду, издав стон, рухнул, поверженный десятком дротиков и стрел. Несколько персов нашли свою смерть под огромной тушей.

Клинки легионеров разили быстро и стремительно. Давно остался в прошлом гладиус, теперь в руках воинов императора были германские мечи — спаты, что позволяли не только колоть, но и рубить.

Когда судно Юлиана приблизилось к берегу, тот уже оказался захвачен его войсками, а остатки персидской пехоты в беспорядке отступали к стенам Ктесифона. Принцепс быстро обвел округу взглядом и тут же скомандовал:

— Вперед! За ними! Преследовать!

Аммиан посмотрел на вражью столицу. Огромные и прочные стены с круглыми башнями можно было разглядеть даже ночью. Отсюда город казался неприступным. Потому так важно ворваться в него на плечах неприятеля.

— Вперед! Вперед!

Не останавливаясь, легионеры продолжили преследование, стараясь закрепить успех. Ни слоны, ни конница им уже не препятствовали. Последнюю и вовсе никто не заметил. Похоже, Сурена вместе со всеми всадниками укрылся за стенами Ктесифона.

С напряжением во взоре Юлиан следил за тем, как его воины прорываются к воротам вражеской столицы. Пока до них до всех, даже сквозь звуки боя, не долетел шум закрывающихся ворот. Император сощурился, вглядываясь в то, что происходит. Несмотря на ночь, света факелов и костров хватило, дабы узреть — наступление прекратилось, а остатки пехоты врага в отчаянии набросились на легионеров, решив биться насмерть. Со стен Ктесифона полетели стрелы. Случилось очевидное — Сурена предпочел пожертвовать частью армии, но не позволить врагу ворваться в столицу на плечах отступающих войск.

Аммиан, чувствуя напряжение, посмотрел на принцепса. Тот не медлил и отдал четкие приказы. Как всегда без суеты.

— Переправить конницу на этот берег. Зачистить пляж от остатков врага. Разбить лагерь и начать окружение Ктесифона по готовности.

— Будет исполнено, август, — один из командиров сразу отправился передавать веление принцепса.

— Жаль, — сухо молвил он, — нас ждет осада. И она не будет легкой.

Марцеллин предпочел промолчать. В военных делах он считал себя не таким искусным, как август, хоть и прошел не через одну битву и руководил обороной крепости Амиды. Даже видел однажды самого царя Шапура. В тот год враг еще лишь собирался наброситься на империю, вгрызаясь в ее земли голодным тигром. Сейчас же когти зверя впились слишком глубоко, оказавшись в опасной близости от сердца. Поэтому они здесь — ради защиты собственного дома пришлось вторгнуться в чужой.

Персы взяли тогда Амиду, а Марцеллину чудом удалось отступить, избежав плена. С тех пор Аммиан старался учиться полководческому мастерству у самого императора, который еще не знал поражений.

«Его и вправду хранит Зевс!».

Судно остановилось. С громким всплеском сходни опустились в Тигр, подняв фонтан брызг. Юлиан, окруженный Ауксилиа палатина, личной гвардией, сошел с корабля, ничуть не смущаясь, что оказался по колено в холодной воде. Он вообще никогда не показывал вида, что ему в тягость лишения походной жизни. Быть может, август и вовсе таковых не испытывал?

Когда они вступили на берег, усеянный телами персов и слонов, бой возле ворот еще продолжался. Противник, понимая, что некуда отступать, сражался до последнего. А лучники со стен то и дело поражали легионеров стрелами. Аммиан обвел взором пляж и с удивлением подметил — павших воинов Рима практически нет. Может, человек десять-пятнадцать, не больше. Внезапная атака, продуманная Юлианом, прошла блестяще, несмотря на сомнения со стороны командиров.

— Как только добьют врага, пусть отступают от стен, — раздался холодный голос принцепса, — нам не нужны жертвы.

Поединок возле ворот был почти завершен. Легионеры потеряли всего пару десятков человек убитыми, когда как потери персов исчислялись сотнями. Однако столь головокружительный успех не радовал Юлиана. Он прекрасно понимал — осада неприступного Ктесифона затянется надолго. И кто знает, где сейчас находится Шапур с основными силами.

***

— Я настаиваю на том, что мы должны продолжать осаду, — твердо произнес трибун Секст Курий, обведя взглядом присутствующих, — и дело не только в том, чтобы взять вражескую столицу, после чего можно спокойно диктовать ему любые условия! Нельзя продвигаться вглубь Персии, оставляя за спинами мощную крепость Ктесифона и катафрактов, способных ударить в тыл!

— Пока мы пытаемся взять неприступный город и несем потери, — вмешался другой трибун, Апий Кальпурний, — войско Шапура ударит по нам, и что тогда? Глупо оставаться здесь, терять продовольствие, людей и время! Жара стоит страшная. А еще эти мухи… — трибун поморщился, — воины падают духом.

— Они сыны Рима! И закалены от любых испытаний! Что им какие-то мухи?! Позор на такое жаловаться! Или это тебе, уважаемый Апий, насекомые покоя не дают? Так никто не заставляет выходить из палатки. Сиди, обмахивайся да вино потягивай!

Кальпурний побагровел от гнева и уже готов был вступить в перепалку, когда, молчавший все это время император, поднял руку, привлекая внимание к себе. Легат, трибуны и префект лагеря воззрились на принцепса, ожидая его решения.

Юлиан склонился над столом и, уперевшись ладонями в поверхность, изучал карту Месопотамии. Брови как всегда нахмурены. Черты лица заострены. Сейчас август казался еще более худым, чем был. Не спасал даже доспех. После тяжелых раздумий, император молвил.

— Пока остаемся здесь. Почтенный Секст Курий прав. Нельзя оставлять в тылу сильный гарнизон, когда идешь на основные силы врага.

Трибун зарделся и самодовольно ухмыльнулся, окатив оппонента презрительным взглядом.

Юлиан добавил:

— Начинайте осаду. Пройдитесь по окрестным землям и уничтожьте оставшиеся отряды врага. Заберите любую провизию, которую сможете унести. Пока все.

Присутствующие поклонились. Кто-то воодушевленно, кто-то сдержанно. Но никто не посмел возражать принцепсу.

— Аммиан, задержись, — прозвучал ровный голос императора, когда командиры стали покидать шатер.

Марцеллин покорно замер недалеко от стола. Принцепс продолжал какое-то время изучать карту, даже когда они остались одни. Снаружи доносились крики бойцов, шумы лагеря и подготовки к осаде.

Юлиан вздохнул, выпрямился и устало посмотрел на протектора. Император не спал всю ночь.

— Зевс не дает мне знак, — молвил август.

— Доминус?

Снова вздох, более тяжкий. Принцепс завел руки за спину, сцепил ладони. Отвернулся и, сделав несколько шагов, уставился в полупрозрачную ткань шатра. Серую, неприметную. Август не любил изысканной роскоши. Его дворец в Константинополе скорее походил на монастырь, нежели на обитель первого человека величайшей державы. Что уж говорить о походной жизни.

— Он всегда давал мне знак, — тихо произнес Юлиан, — в самые трудные дни жизни. Он всегда был рядом. А теперь… я его не чувствую.

Аммиан понятия не имел, что ответить. Да император и не требовал ответа. Потому протектор просто ждал, когда август продолжит. Спустя минуту его речь вновь нарушила тишину палатки.

— Два года назад, в тот день, когда Констанций потребовал явиться на восток, Зевс явил мне знак. Мы тогда были в Паризиуме. Вместе с верными галльскими легионами. Я обещал им. Обещал каждому, что ни один из них не отправится на войну сюда, на восток. Что все они останутся рядом с семьями. Но Констанций требовал иного. Он император, он может… мог требовать.

Аммиан прекрасно помнил ту ночь. Ночь, в которую никто из них не сомкнул глаз, думая над тем, как поступить. А на столе в тусклом пламени огня лежало письмо от императора с приказом явиться со всеми легионами на восток, дабы остановить продвижение Шапура вглубь страны.

— Я не мог предать Констанция. И не мог нарушить слово, данное бойцам. Любой выбор вел в тупик. И тогда я спросил у Зевса помощи. Дать знак. Ведь кто, окромя властителя Олимпа, может знать сущее?

Память подбрасывала новые картины, как замерзший путник — дров в огонь. На рассвете в войсках начался мятеж. Галлы прознали о приказе императора и лавиной пошли на штурм дворца в Паризиуме. Их практически никто не держал. Да и как возможно удержать целый легион? Аммиан отчетливо помнил свои возбуждение и страх, когда представители галлов ворвались внутрь. Встали перед Юлианом, его охраной… и как возложили на голову цезаря венец.

— Зевс дал мне знак, — казалось, события в памяти Юлиана всплывают с той же скоростью, что и у протектора, — и я не стал противиться судьбе. С тех пор он всегда был рядом. Даже тогда, когда я еще не знал, идти ли мне на Констанция с оружием. Помнишь?

— Помню, доминус.

Это случилось вскоре после того, как галльские легионы провозгласили императором человека, который никогда не стремился к власти. Его всегда увлекала только наука. Афины — его рай. Рай, из которого его в один миг бесцеремонно выдернули. Ибо империи понадобились умные и образованные мужи. Мужи, способные вернуть ей былое величие. Вот только Юлиан видел причины падения державы в совсем ином. В тех, кто прямо сейчас носит лабарум — священный крест — на своих щитах.

— Я снова просил у Зевса знак. И он дал мне его — идти на восток. Легионы поддержали меня. И я понял — что верно истолковал пророчество. — Юлиан медленно обернулся, посмотрел на протектора усталым взглядом. — Я понял это тогда, понял и потом. Когда продвинулся чуть дальше Италии. Пришло известие. Что Констанций умер в Тавре. Это ли не знак? Удалось избежать кровопролития. И сосредоточиться на том, что действительно важно для империи. — Принцепс поджал нижнюю губу, выждал несколько секунд и добавил. — Зевс давал мне знак всегда. Но с тех пор, как мы оказались здесь… я не слышу его. Хотя молю снизойти ко мне каждый день. Бероя. Еще раньше. Здесь. Но он не слышит… или не хочет слышать.

Лицо августа стало печальным. На мгновение Аммиану показалось, что сейчас из глаз принепса потекут слезы, но этого не случилось.

— Скажи, протектор. Это из-за меня?

— Доминус?

— Из-за моей… нерешительности. Слабости. Я проявил слишком мало рвения, дабы вернуть империи истинную веру. Сам подвергся влиянию христианства. Ослаб. Ведь я не опускался до жестоких гонений, как мои предшественники. А, может, стоило? Проявить твердость убеждений, духа? А я этого не сделал. Поэтому Зевс карает меня? Лишает своего слова?

Нет, Аммиан так не считал, потому поспешил ответить:

— Прогневайся Зевс на тебя, доминус, он не дал бы тебе сегодня одержать столь славную победу.

Юлиан вздохнул, оперся руками о стол, покачал головой:

— Но я не знаю, что делать дальше.

— Ты мудр, доминус, и сможешь принять решение, которое окажется единственно верным.

— Надеюсь, что так. И надеюсь, что Зевс все же даст мне знак.

Марцеллин не ответил, а через минуту император молча отпустил его, погружаясь в свои думы.

Выходя из шатра под жгучие лучи месопотамского солнца, Аммиан испытывал легкую тревогу. Никогда он еще не видел принцепса таким потерянным. Неужели без знака бога он не в силах сделать правильный выбор?

***

Жара усиливалась с каждым днем, а пропитания с окрестных земель для большого войска не хватало. Людей обуревала слабость и жажда, к которым добавлялись досаждающие насекомые. Особенно мухи. Они были повсюду. Лезли в ноздри, рот, пищу. Даже Секст Курий, призывавший к дисциплине и выдержке, ругался отборными словами на «проклятых насекомых». Стены же Ктесифона оставались неприступны. Слишком прочные для орудий, слишком высокие для штурма. И сдаваться столица персов не собиралась. Запасы провизии были заблаговременно пополнены, а река Тигр, протекавшая через город, снабжала водой. Римляне таким положением похвастаться не могли. С каждым днем приходилось отходить все дальше от лагеря в поисках пищи. Мелкие стычки с отрядами персов подтачивали силы.

Юлиан задумчиво осматривал стены Ктесифона, словно они от этого в один чудесный миг станут меньше, или в них сама собой пробьется брешь. Но ничего подобного не случалось. Город оставался все таким же неприступным и всем видом насмехался над римской армией, копошащейся у подножия укреплений. Таких высоких, что до зубцов не достанет ни одна лестница. А осадные башни строить попросту не из чего. Месопотамия скудна не то что на деревья — на растительность. А толщину укреплений не пробьет ни одна баллиста, ни один онагр. И чем дольше войско находилось здесь, тем яснее становилось осознание — Ктесифон не взять. Он продержится столько, сколько нужно врагу, а в это время Шапур ударит в спину.

Воздев глаза к небу, на котором светило испепеляющее солнце, император прошептал:

— Зевс, дай мне знак.

И вновь Олимпиец остался глух к мольбе своего последователя. Полный разочарования и тяжких дум, принцепс скрылся в шатре. Там, где его не так сильно донимали марево и тучи насекомых. Марцеллин, наблюдавший за августом, лишь тяжко вздохнул. Поход, что начался так удачно, с каждым днем становился все большей пыткой. Воду и еду брать уже неоткуда…

На четвертый день, видя всю бессмысленность и пагубность затеи, Юлиан отдал приказ снять осаду и двигаться вглубь Персии навстречу армии Шапура. Иначе римляне рисковали потерять все силы под Ктесифоном, так ничего и не добившись. Секст Курий попытался возразить, снова напирая на то, что оставлять у себя в тылу крупный гарнизон — опрометчиво. Но в итоге перечить августу не решился. Также был сожжен флот, дабы не тратить людей на его охрану.

Опаляемые лучами солнца, римские легионы двинулись вглубь вражеской земли. С усмешкой и презрительным взглядом Сурена наблюдал за ними с вершины укреплений. Несмотря на неудачу, он сумел выйти из битвы непобежденным.

***

Из пасти лошади шла пена. Животное тяжело дышало, бока намокли от пота. Орда мух заслоняла солнце, но пекло не становилось от этого слабее. Его усиливал жар. Жар от пылающих полей и деревень, что встречались на пути. Персы жгли все, что могло достаться римлянам. Легионы шли по выжженной земле.

Юлиан устал отмахиваться от насекомых. Лицо императора раскраснелось так, будто вот-вот хватит удар. На просьбы и предложения отдыха он отвечал молчаливым отказом. Лишь коротко бросил Аммиану, когда войско проходило через очередное поле, покрытое пеплом.

— Зевс покинул меня.

Протектор закашлялся, ибо в этот момент глотку защипало от гари. Но Марцеллин был рад, сие избавило от необходимости отвечать. Сейчас Аммиан не подобрал бы нужных слов, ведь сам ощущал разбитость и упадок духа. Чувство, что все они идут на смерть.

Копыта взбивали золу, по воздуху кружили истлевшие остатки.

Но не возможная гибель так удручала разум. А осознание ее бессмысленности. Шапур так и не вышел на бой, столица персов не взята, и враг продолжит захватывать империю. Однако выразить свои опасения доминусу Марцеллин не решился. Это осмелился сделать кое-кто другой.

К ним подъехал трибун Секст Курий:

— Август, позволь обратиться!

Глядя вперед, на выжженную землю и догорающие хижины, Юлиан кивнул.

Откуда-то справа раздались крики, затем звон металла. Кажется, на одну из колонн снова напали вражеские лучники и катафракты. Уже в четвертый раз за сутки. Никто не обратил на это внимания. Стычки с противником стали обычным делом. И были они не менее изнуряющими, чем голод и жажда.

— Долго мы так дальше не пройдем.

Юлиан снова молча кивнул.

Реакция принцепса доводила трибуна до белого каления, но он по-прежнему старался сдерживаться и не повышать голос.

— Предлагаю повернуть на север и встретиться с союзным войском в Армении. Восполнить силы и вернуться. Дать бой Шапуру.

И вновь император ничего не ответил, вынуждая Секста скрипеть зубами да двигать желваками в попытке скрыть гневную гримасу. Со стороны это выглядело бы смешно, если бы не положение, в которое угодила армия.

— Август, — с нажимом молвил трибун.

Аммиан покосился на принцепса. Тот оставался задумчивым. Словно разговор его совсем не касался. Никогда еще Марцеллин не видел императора столь мрачным. Мрачнее черных туч, о которых сейчас приходилось только мечтать.

Трибун, видимо, в какой-то момент отчаялся получить ответ и решил, что август помутился рассудком, когда Юлиан вдруг воздел взор к небу и беззвучно, одними губами, прошептал:

— Зевс, дай же мне знак!

Ответом были лишь испепеляющие лучи солнца, да синева, подернутая маревной дымкой.

— Август?

Император тяжко вздохнул, перевел потускневший взор на равнину со следами черного пепла и обугленных остовов. Картина не менялась до самого горизонта. И неизвестно, где имела конец.

— На север, — тихо ответил Юлиан, — идем на север.

Секст Курий тут же оживился, пришпорил коня и отправился передавать распоряжение принцепса, которое было принято всеми с воодушевлением. Всеми, кроме самого императора.

— Я стал слаб, как моя страна, — тихо произнес он так, что услышал только Марцеллин, — может, поэтому Зевс покинул меня?

Аммиан промолчал. Он буквально осязал, как доминус погружается в пучину отчаяния. И не мог подобрать сетей, чтобы выловить его оттуда.

Под отдаленные звуки очередной стычки они повернули лошадей на север. И легионы последовали за ними.

***

Несмотря на то, что атаки небольших отрядов врага продолжали кусать войско, словно рой насекомых, заслонявших небо, среди бойцов наметился подъем воодушевления. Они чувствовали, что возвращаются, покидают чуждые земли и скоро окажутся в пределах родной империи. Даже небо будто сжалилось над ними. С севера пошли кучевые облака, временами скрывающие солнце. Только Юлиан оставался мрачен да задумчив, ибо понимал — это отступление равносильно поражению. И понадобится время, чтобы взять реванш.

Армия покинула гористую местность и вышла на равнину, с запада от которой протекал Тигр, когда император резко натянул поводья и пронзительным взглядом уставился перед собой. Прямо впереди выстроилась персидская кавалерия. Стрелы уже летели на легионеров, а катафракты пришли в движение, намереваясь смять римлян на марше.

— Строй полумесяц! Щиты! — громогласно скомандовал принцепс.

Войско незамедлительно стало готовиться к бою. Несмотря на спешку, никто не суетился, хоть многие испытали минутное замешательство и волнение от внезапной встречи с врагом.

— Доминус! — вскричал Аммиан, поднял щит и принял на него стрелу, предназначавшуюся императору. — Надо отойти за линию!

— Нет! Я останусь здесь! — и обратился к войску. — Я с вами воины! Я с вами!

Воодушевленные августом, легионы быстро сумели принять нужное построение. Стрелы персов достали лишь нескольких бойцов. Но сейчас Юлиана беспокоили отнюдь не они, а катафракты, уже набравшие ход. Тяжелая конница, сверкая доспехами, наполняя равнину топотом копыт, во весь опор неслась на линии римлян, и времени сдержать кавалерию уже не осталось. Римские всадники не успели принять боевой порядок.

— Держать! Держать их! Еще одну линию за второй! Еще одну за второй!

Пехота едва смогла выполнить приказ, как персидская конница влетела в первую линию, смяв словно тростинку. По ушам вдарило ржание лошадей и скрежет поломанных доспехов. Еще несколько стрел угодило в щиты.

Как только первая линия прогнулась, и катафракты увязли в ближнем бою, Юлиан скомандовал:

— Вторая линия — в бой! Фланги — окружай!

Сам же принцепс, полностью игнорируя увещевания охраны, обнажил меч и припустил коня в гущу схватки, над которой уже поднимались клубы пыли и витал запах крови. Аммиан последовал за августом. Краем глаза он заметил, как легионы, стоявшие полумесяцем на флангах, начинают сжимать кольцо вокруг персидской кавалерии. Та еще не знала, что угодила в ловушку. Но это видели персидские военачальники — они послали в атаку пехоту, а следом появились слоны. У римлян немного времени, чтобы успеть встретить их.

Больше Марцеллин рассмотреть ничего не успел. Его окутали пыль и шумы боя, среди которых он пытался не только вовремя заметить вражеский выпад, но и не упустить императора. Булава неприятеля едва не раздробила ключицу. Аммиан с трудом успел принять удар на меч. Тот аж задрожал в руке, и на миг показалось, что сломается. Однако металл выдержал. Промелькнуло суровое лицо катафракта. Закованный в чешуйчатую броню всадник умело размахивал оружием. Раскроил череп пешему легионеру вместе со шлемом. Вторым ударом выбил щит у другого и уложил следом. Только тогда вновь обернулся к Марцеллину, который в этот момент пытался достать выпадом до шеи — единственное слабое место в полном доспехе. Перс отбил удар и отмахнулся булавой. Аммиан отпрянул, уклоняясь, и чуть не выпал из седла. Лошадь под ним гарцевала, стараясь не наступить на тела и сохранить равновесие.

Еще один удар булавы, что пришлось принимать на меч. Марцеллин знал — надолго такого боя катафракту не хватит. Какими бы сильными физически они ни были, выносливости в тяжелых латах махать не менее тяжелой булавой полдня не хватит никому. Вот только у римлян нет этого полдня — вражеская пехота уже на подходе. Перс ударил сверху вниз, намереваясь переломить хребет скакуну противника. Аммиан отбил и этот удар. Сам нанес несколько выпадов, пытаясь добраться до шеи. Несмотря на неповоротливость и скованность, катафракту удалось их все отразить. Пот заливал лицо. Доспехи, раскаленные солнцем, источали жар. И даже облака, затянувшие небо, не спасали от зноя.

Вновь враг отвлекся — сразу несколько легионеров с копьями набросились на него. Марцеллин попробовал воспользоваться заминкой, дабы покончить с неприятелем, но тот подстегнул коня и отдалился настолько, что уже невозможно было достать. Аммиан выдохнул от досады и огляделся в поисках императора. Но того не было видно. Пыль, хаос, грязная завеса. Отовсюду неслись крики, лязг металла и скрежет сломанных доспехов. Тут и там мелькали силуэты всадников, разящих друг друга булавами, мечами и копьями. Марцеллин отчаянно пытался рассмотреть среди них Юлиана. Тщетно. Через секунду он снова ввязался в бой. С другим катафрактом. Тот выглядел уставшим и с трудом парировал атаки Аммиана. С помощью подоспевших пехотинцев, римлянам удалось повалить перса и добить на земле. Тяжелая кавалерия врага полностью увязла и выдохлась. Инициатива перешла к римскому войску. А отступить персидская конница уже не могла — фланги армии Юлиана сомкнули кольцо окружения.

И тогда Марцеллин услышал. Знакомый голос, полный воодушевления и торжества:

— В бой!

Словно получив второе дыхание, легионеры накинулись с удвоенной силой на врага и через несколько минут сломили сопротивление. Остатки катафрактов попытались спастись бегством, но не смогли прорвать кольцо. Все они оказались перебиты.

Сразу же строй римлян начал выпрямляться и успел встретить врага в тот самый миг, как подоспела персидская пехота. Завязалась яростная схватка, к которой противник легионов оказался не готов. Персы не смогли долго сдерживать натиск воинов Юлиана. В гуще сражения, наконец, показался и он сам. Пыль, поднятая всадниками, улеглась, и телохранители смогли отыскать принцепса. Доспех его был весь в крови и отметинах. В правом боку зияла дыра, оставшаяся после удара копьем. Аммиан поспешил к императору.

— Доминус!

Тот увидел протектора и, не обращая внимания на тревогу в его голосе, крикнул:

— Слоны! Метайте дротики в слонов!

Только сейчас Марцеллин услышал рев животных, а затем показались и они сами. Персы вводили в бой последние силы в отчаянной попытке сдержать армию Рима.

— Доминус! Надо проверить рану!

— Все хорошо. Зевс хранит меня.

— Доминус!

Телохранители окружили императора и едва ли не заставили отступить чуть назад из гущи сражения. Глаза Юлиана блестели лихорадочным огнем. Ему не терпелось вернуться обратно, быть рядом с бойцами. Наступление легионеров захлебнулось. Слоны, несмотря на град дротиков, смешали ряды и наносили войску ощутимый урон.

— Да скорее же! — поторопил принцепс тех, кто стягивал с него доспех, дабы проверить рану. Август даже не слез с коня.

— Неглубокая, — заявил после беглого осмотра лекарь и наложил повязку.

— Я же сказал, — холодно бросил Юлиан, — Зевс хранит меня.

Ему никто не ответил. Несмотря на то, что император старался окружать себя язычниками, а гонений на христиан не устраивал, среди телохранителей было немало людей иной веры.

— Слоны прорываются! — раздался крик впереди и громкий рев животных.

— В бой!

Юлиан вырвался из рук врачевателя.

— Август, стой! Доспех! Доспех не закреплен!

— Нет времени!

— Доминус! — в отчаянной попытке остановить августа, крикнул Аммиан, но лишь получил ответ:

— Зевс хранит меня!

Будто не ведая страха, Юлиан ворвался в гущу сражения, вынуждая протекторов следовать за ним. Он заряжал своим неистовством и безумством. Окрылял тех, кто еще секунду назад готов был дрогнуть под атакой слонов. Линия войск снова начала выравниваться. Меч принцепса разил персов одного за другим, туча дротиков взмыла в воздух, в котором запахло скорой победой. И сам император ощущал, как боги стремительно приближают ее.

Внезапно Юлиан почувствовал сильную, жгучую боль в боку. Столь нестерпимую, что даже отвлекся от схватки и опустил взор. В неприкрытое доспехом тело угодил дротик. В то самое место, где находилась печень. Мгновенная слабость накатила волной. Правая рука, державшая меч, медленно опустилась. Левая ухватилась за древко и, несмотря на муки, вытащила дротик из раны, оттуда сразу хлынула темная кровь. Словно в тумане, император поднес ладонь, перепачканную кровью к лицу. Затем медленно воздел глаза к небу, будто хотел увидеть там Зевса. Спросить у него — почему? Почему покинул его в столь важный миг?

Но вместо лика Олимпийца, август увидел облака. Они по-прежнему плотно заволакивали небо, что не сильно спасало от зноя. Но прямо сейчас над головой Юлиана в пелене образовался просвет, сквозь который пробивались лучи солнца. Просвет в форме креста…

Кривая усмешка подернула губы императора, когда тускнеющий взор вновь опустился на ладонь, измазанную собственной кровью.

— Ты победил, Галилеянин…

— Доминус!

Но август не слышал. Он подался влево и рухнул с седла в гущу битвы.

***

«Я не знаю, кем был пущен этот дротик. Персом или кем-то еще. Не посмею судить и бросать на кого-то тень. Я знаю лишь одно — смерть настигла доминуса с той стороны, с которой не было персидских войск. А значит…».

Аммиан вздохнул, откинулся на спинку стула, отодвинул пергамент и чернила. Задумчиво взглянул на сад своего дома в Риме. В зеленых кронах деревьев щебетали птицы, а в кубке на солнце нагревались остатки вина. Здесь, в бывшем сердце империи, казалось, что во всех уголках Ойкумены царят мир и римский порядок. Нет ни морозной стужи германских лесов… ни берегов Тигра, утопающих в крови и песке.

Персидский поход Юлиана остался в прошлом. В таком же далеком, как и восток. Но сомнения по-прежнему грызли Марцеллина. Ведь с тех пор никто так и не узнал, кто повинен в смерти августа. И дротик прилетел не с персидской стороны…

— Зевс покинул тебя, — тихо прошептал Аммиан.

Прошлое волнами накатило на него, погружая в пучину печали и дум. Он пребывал в их власти с четверть часа, и только когда вечерние сумерки погрузили виллу в мягкий полумрак, вернулся в настоящее.

Подвинув пергамент и взяв палочку для письма, бывший протектор продолжил. Рука, уже испещренная морщинами и с обвисшей кожей, выводила письмена.

«А значит ни я, ни кто-либо другой не посмеет судить о том, что случилось. Мы просто знаем — императора Юлиана поразил дротик в незащищенный бок, когда он, храбро и благородно, разил врагов Рима».

Историю пишут победители. Аммиан оказался среди проигравших. Но написал свою. О Юлиане, которого враги прозвали Отступником. Но в глазах Марцеллина доминус не был таковым.

Знак

Его привел сюда Полосатый Клык. Долго смотрел на него своими желтыми глазами. А он все пытался отвести взор свой. Прекрасно помнил, чему учили другие охотники — никогда не встречайся со взглядом Полосатого Клыка. Он — хозяин здешних лесов. И воспримет подобный знак как вызов.

Однако год выдался засушливым. Многие звери покинули родные места, и людям племени приходилось все дальше уходить в поисках добычи. Углубляться в лес, хмурый и неприветливый. Лес, в котором безраздельно властвовал Полосатый Клык.

Тихий Шаг всегда оправдывал свое прозвище. Надеялся очень, что оправдает и сейчас, когда отправился на охоту за кроликами. Но как ни был осторожен, он услышал его. Полосатый Клык. Ибо он слышит всех, кто осмеливается зайти на его землю. Помня заветы предков, Тихий Шаг старался не смотреть в глаза зверю. Но при этом кожей ощущал на себе его взгляд. Немигающий. Изучающий. Руки крепко вцепились в копье. Они чуть дрожали. Бежать было бессмысленно. Оставалось лишь сражаться. Тихий Шаг приготовился к этому, прекрасно понимая — у него мало шансов вернуться домой. Одному против хозяина леса не выстоять.

Однако Полосатый Клык не напал. Он медленно сошел с небольшого утеса и двинулся вдоль ручья в сторону скалы, склоны которой поросли хвойными деревьями. Дул прохладный ветер, подгоняя кучевые облака на синем небе. Но в шкуре медведя было тепло. Вывернутая мехом внутрь, она приятно грела в это время года. Однако на душе расплывался холодный страх. И он лишь намного отпустил, когда Полосатый Клык двинулся прочь. Ибо спустя минуту хозяин леса обернулся. Вновь посмотрел на охотника, и Тихий Шаг не выдержал. Встретился со взглядом зверя. И показалось, что он зовет его.

— Куда? — тихо прошептал человек.

Полосатый Клык не ответил. Продолжил путь к скале. Не слишком медленно, чтобы охотник не смог его нагнать, но и не так быстро, чтобы скрыться из виду.

Громко сглотнув, Тихий Шаг направился следом, по-прежнему держа копье наготове. Несколько раз пришлось вступить в воду, поднимая брызги. Пальцы ног заледенели, но охотник не обращал на неудобства внимания. Он не хотел потерять зверя. Почему-то это стало казаться очень важным.

Тихий Шаг увидел, как хозяин леса скрылся в пещере, вход в которую зиял в той самой скале. Перед этим он вновь обернулся, словно хотел удостовериться, что человек идет за ним.

Охотник замер в нерешительности. Если Полосатый Клык нападет на него внутри, возможности спастись уже не останется точно. Он прислушался. Как будто где-то в глубинах горы капала вода. Шумел ветер в кронах деревьев. Промокшие ноги давали о себе знать — Тихий Шаг начал замерзать. И это словно подтолкнуло вперед. Быть может, получится согреться в пещере да развести огонь?

Человек вступил под каменный свод. Подождал, пока глаза привыкнут к сумраку, и углубился в скалу, держа копье наготове. Вновь прислушался, не раздастся ли мягкая поступь лап хозяина леса? Но все оставалось тихо. Только вода капала где-то вдалеке.

Задел камешек. Отдаваясь эхом, он покатился куда-то вниз. Охотник замер, проследив за ним. Камешек остановился посреди широкой пещеры, через отверстия в горе сверху проникал тусклый свет. Рядом с противоположной гладкой стеной стояла глиняная миска. Полосатого Клыка нигде не было видно, как и других выходов отсюда.

«Куда он ушел?» — с изумлением подумал человек и медленно приблизился к миске.

В ней оказался древесный уголь. Истолченный. Тихий Шаг снова ощутил тот странный порыв, что впервые испытал, глядя на хозяина леса. Внезапно захотелось… рисовать. Стены родной пещеры давно испещрены узорами. А здесь… можно дать себе волю.

Положив копье так, чтобы всегда было под рукой, охотник взял миску и сел напротив стены, подогнув ноги. Влажная обувь начала подсыхать, но все еще неприятно холодила.

Запустив два пальца, Тихий Шаг измазал их в угле и провел первую пробную линию. Затем еще одну. Дальше дело пошло увереннее. Человек не замечал течения времени. Как медленно сгущаются сумерки, и в пещере становится темно. Он продолжал рисовать. Пока со стены на него не посмотрел лик Полосатого Клыка. На миг даже почудилось, что он сейчас находится в пещере. Тихий Шаг оглянулся, но рядом по-прежнему не было никого.

Довольный работой, охотник потряс пальцами, дал им немного отдохнуть. Снова огляделся. Темнело быстро, а он так и не поймал кроликов. А скоро пора возвращаться домой.

«Еще один» — решился-таки Тихий Шаг.

Вновь измазав пальцы в угле, он намерился рисовать дерево. Провел вертикальную линию, изображая ствол. Однако когда начал чертить ветки, пальцы дрогнули. То ли от усталости, то ли уже торопился. Руку увело вправо. И вместо ветки получилась еще одна линия, идущая поверх другой. Только не сверху вниз, а слева направо. Тихий Шаг изумленно воззрился на рисунок, напоминавший крест. Вроде простое сочетание линий, но ему понравилось. Потому решил оставить, как есть, и сотворить что-нибудь другое.

Вспомнив, как видел облако, похожее на женщину, Тихий Шаг приступил к ее воплощению и завершил работу уже когда с трудом видел то, что делает. Настолько густые опустились сумерки.

Охотник чуть отстранился, прищурился. Угля осталось совсем немного, поэтому он пожалел его и не изобразил полных одежд. Только штрихами. В результате женщина на рисунке словно была одета во что-то прочное, крепкое. Такое и копьем не пробьешь. Тихий Шаг даже замечтался, Вот бы иметь такие одежды…

Мысли о копье вернули в настоящее. Человек вздрогнул, отставил миску и схватил оружие. Взглянул в последний раз на творение рук своих и, пообещав вернуться сюда вновь, поднялся.

Почувствовал напряжение. Осмотрелся. В темноте пещеры внезапно стало неуютно, а нарисованный лик Полосатого Клыка будто готов был сойти со скалы и превратиться в настоящего. Тихий Шаг громко сглотнул да поспешил покинуть это место. По пути к выходу он задел еще несколько камешков. С шуршащим постукиванием те покатились вслед за первым.

Выйдя наружу, охотник с удовольствием выдохнул и даже улыбнулся. Чуть прищурился, вглядываясь в потемневшую округу. Ветер стих, и теперь мрачный лес стоял неподвижно. Где-то рядом по-прежнему журчал холодный ручей. Кажется, придется возвращаться домой с пустыми руками — ночью кроликов уже не найти. Зато он смог, наконец, исполнить давнее желание. Нарисовать что-то еще. Ведь в их пещере уже не осталось места. А Тихий Шаг так любил это дело. Любил так же сильно, как и его брат-близнец. Но с тех пор, как он погиб на охоте, рисовал лишь он один…

— Это знак.

Да, это определенно был знак. Что Полосатый Клык привел его сюда. Наверное, он догадался о чувствах человека. Ведь у хозяина леса такой пронзительный взгляд. Может, он и не так суров, как многим кажется?..

Сверху посыпались камни. Тихий Шаг вскинул голову. Увидел, как во тьме мигнули два желтых огонька. Потом раздался рык, тень обрушилась на охотника сверху, а острые клыки впились в шею…

***

Проведя языком по усам, он вальяжно потянулся и брезгливо осмотрел то, что осталось от человека. Есть больше не хотелось. Но возможно он еще вернется. А может и нет. Хозяин леса делает то, что пожелает. А желание придушить Тихого Шага мучило очень давно. С тех пор, как он вместе с братом ушел охотиться на Косые Лапы. И вовсе не потому, что они убили его. Полосатый Клык всегда был равнодушен к большому брату. Дело в том, что на ту охоту ушли двое. А вернулся один…

Тихий Шаг… Тихий Шаг пал в той схватке с Косыми Лапами. А вернулся его брат… выдавший себя за него. Похожи были они, как одна ель на другую. Вот и решил человек — нечего месту лучшего охотника пустовать. Вот только он не был Тихим Шагом.

Полосатый Клык зевнул. Вспомнил, как охотник, преследуя его, несколько раз вступил в ручей, громко расплескивая во все стороны брызги. Вспомнил, как в пещере под его ногами все время осыпались камешки.

«Тихий Шаг…».

Хозяин леса вяло и протяжно мяукнул.

Тихий Шаг остался навечно лежать в пещере Косых Лап, а брат Тихого Шага взял себе не только имя одного, но и шкуру другого. И ничто не принадлежало ему по праву. Так что мир послал ему справедливый конец.

Полосатый Клык обернулся на стену, где виднелись рисунки, оставленные человеком. Зверь не понимал, что они значат. Но почему-то казалось — то были знаки. Знаки провидения. Когда-нибудь кто-нибудь их растолкует. Или нет. Это не его, Полосатого Клыка, забота.