Просто мистика

Всякое бывает

- ...Коты не только видят призраков, но и могут охотиться на них... Система скоростных шоссе представляет собой единый магический символ, с помощью которого можно вызвать демонов... Болезни вызваны не микробами, а некими не известными науке лучами, предположительно внеземного происхождения... о-о... нет, это круто! – Тамара подняла глаза от книжицы в мягком переплете. – «Просверлил в стене отверстие и пущает скрозь его ядовитых газов!» Ну, что там у нас еще? – она перелистнула страницу, пробежала глазами по строчкам. – Джордж Вашингтон был масоном... ну, это, положим, вполне возможно... первые масонские ложи основаны крестоносцами... а это весьма сомнительно, да и вообще при чем оно тут... О! Коты – земные воплощения ангелов! Вот это я понимаю! Не размениваясь на мелочи! - девушка расхохоталась, бросив книжку на диван. – Римма! Рим! Только не говори, что ты во всё это серьезно веришь!

Тамарина лучшая подруга тряхнула темными кудряшками, неопределенно пожала плечами:

- Ну... Не знаю... мало ли? Всякое бывает. А вдруг? Интересно же...

Тамара фыркнула.

Римма надулась. Встала с кресла, подобрала небрежно брошенную книжку, подчеркнуто аккуратно поставила на полку.

- А что? Вечно ты, Томка: то неправда, это не бывает... Ты иногда такая зануда бываешь, уж извини. Ну неужели тебе не надоело – каждый день одно и то же, серость эта... неужели романтики не хочется? Неожиданного, интересного!

- Угу. Знаешь, какое у древних китайцев самое страшное проклятье было? «Чтоб ты жил в интересное время». Может, я и зануда, и сухарь, но меня вполне устраивает мир без нечисти за углом. Как говорил Голлум – я не хочу, чтобы они были. Тут и без нечисти хватает всякого. А все эти пришельцы, призраки... параллельные миры... Ну скажи честно – оно тебе надо?

- А почему бы нет? – Римма вызывающе задрала нос. Потом таинственно понизила голос: - Знаешь, в детстве, лет где-то в восемь, я думала, что я ведьма...

Тамара вытаращила глаза.

- Это я «Вия» прочитала – рановато, конечно – и как-то так поняла, что вроде панночка сама не знала, что она ведьма. Вот, и после этого всё боялась: а вдруг однажды я окажусь ведьмой и стану кровь пить?! – Римма сделала театрально испуганную физиономию.

Тамара покосилась на нее критически. Подруга была, конечно, черноволосой и черноглазой, но ее круглая мордашка с потусторонними силами ассоциировалась в последнюю очередь. Но этого она говорить не стала, спросила только:

- А причем тут кровь? Ведьма же - не вампир?

Римма задумалась, пожала плечами:

- Не знаю, вот так как-то... Стра-ашно было... Зато интересно.

- Угу-угу. Что-нибудь но-овенькое, стра-ашненькое... Вот представь себе: идешь ты по темной улочке, а навстречу тебе – вампир...

Римма не удержалась и фыркнула.

- Да-да, - продолжала Тамара. – Только не немочь эта гламурная, сумеречная, а нормальный кровосос. Шось таке зубасто. «Превед, обед». Как тебе романтика? Хочется?

Несостоявшаяся «ведьма» надулась еще сильнее. Взяла коробку печенья, уселась в кресло и принялась жевать, не глядя на подругу. Тамара подавила завистливый вздох. Везет человеку: такая себе душечка-пампушечка, причем эта комплекция ее вполне устраивает, и сколько бы ни ела – не толстеет, всегда при своем. На зависть перманентно и безрезультатно сидящим на диетах подругам. Хотелось бы Тамаре так беспечно таскать печеньки...

- И всё-то ты знаешь... – ворчала Римма с набитым ртом. – И вся-то ты у нас правильная... и цитаты из тебя так и сыплются, только ткни... начитанная наша...

Тамара смутилась. Цитаты действительно вечно подворачивались на язык, за что ее, бывало, поддразнивали; но она и не думала щеголять этим – само как-то получалось.

- Да ладно, Рим, - пробормотала она. – Я ж не виновата, что всё уже сказано. Откроешь рот – а твою мысль уже кто-то сформулировал... Время такое.

- Постмодернистка! – Римма бросила в нее печеньем. Тамара ловко поймала его, сунула в рот и показала подруге язык. Пропадай моя телега, с одного печенья ничего не сделается. Главное, что за разговором о цитатах удалось увильнуть от основного предмета спора. И что Римма, как обычно, быстро успокоилась. Она вообще отходчивая, разозлить ее всерьез – это надо очень постараться.

Да и какой смысл спорить? Разубедить вряд ли получится, только обидишь зря. Пускай развлекается, в конце-то концов. Главное, чтобы в секту какую не подалась – но на это вроде не похоже.

- Пойду я, пожалуй, - вздохнула Тамара и поднялась. – Поздно уже. Мама, небось, волнуется... странно, что еще не позвонила.

- И правда, поздно, - забеспокоилась Римма, взглянув на часы. – Второй час – ну и заболтались мы... Слушай, Том, может, у меня заночуешь? Позвони маме и оставайся. В такое время идти...

- Да ладно... А было бы двенадцать – какая разница? То же самое: темно и поздно. Идти-то тут всего ничего.

- А лестничный маньяк? – не унималась подруга.

- Чего?! Какой еще маньяк? Это из какого сериала?

- Не из сериала, а даже в новостях говорили! – рассердилась Римма. – Я серьезно! Ты же знаешь наш город – половина улиц лестницами. А он там подкарауливает женщин ночью – и... это самое.

- Не сердись, Римка. Я не слышала. Но в любом случае, мне же тут по лестницам не идти. Я приду и тебе позвоню, чтоб ты не волновалась.

Выйдя из подъезда, Тамара заколебалась – не позвонить ли домой. Но не стала: время позднее, мама, наверное, спать легла, только тревожить ее зря. Все равно скоро приду.

***

Ну, Римка, ну, удружила... Новенькое ей, страшненькое... романтики ей подавай... Господи, да что я, в самом-то деле – я ж не верю в эту чушь!..

Тамара почти бежала. Знакомая улочка казалась чужой – то ли просто незнакомой, то ли враждебной. Желто-оранжевый, химический свет фонарей раздражал больше обычного. Вообще-то Тамара предпочитала желтые лампочки, а не холодные голубоватые «дневного света». Дома. Но эти – какие-то они были... неправильные. В их свете всё казалось оранжево-черным, и ее это нервировало. Ассоциации с огнем? Старая-старая песенка, мама как-то пела: оранжевое море, оранжевое небо, оранжевая зелень... ужас какой. Девушка поежилась, зябко обхватила плечи руками. Откуда вдруг струя холода? Да нет, обычная штука вечером: стены домов отдают дневное тепло, а между домами от земли тянет прохладой. Всё естественно.

Она заставила себя остановиться и перевести дух. Поправила ремень сумочки на плече, убрала волосы со лба. Пошла дальше, стараясь идти медленно, размеренно. Всё нормально, я не верю во всю эту Римкину ерунду. Всё нормально. И до дома уже совсем недалеко.

Вот только в переулке фонари почти не горят.

Ну и что? У нас тихий район. И я не боюсь темноты. Ну разве что немножко... некомфортно. Но я же не думаю, что там могут быть какие-нибудь...

Тишина взорвалась диким, нечеловеческим, душераздирающим воем. Тамара вздрогнула, споткнувшись на ровном месте. Тьфу! Да это же коты, всего-навсего! Вон один из них рванул через дорогу. Побежденный. Хорошо, что тут машины по ночам почти не ездят.

Девушка покачала головой, словно укоряя себя за глупый испуг, и сделала несколько шагов. Было не так темно, как казалось с освещенной улицы: вон там фонарь, а вон окна в доме светятся, а вон...

Прямо перед ней, возле самой земли,светились два зеленых прожектора и слышалось угрожающее шипение. Эт-то еще что такое?! Тамара зажмурилась, потрясла головой, вгляделась в темноту. Это, должно быть, кот, сказала она себе. Кто еще? Кот-победитель, наверное. Ну и наглый же – еще и шипит, нет, чтобы с дороги уйти... Это кот. Кот. Кот...

Это действительно был кот. Земное воплощение ангела, проводник между мирами, охотник за привидениями и всё такое прочее. Уступать дорогу он не собирался – еще бы, с таким-то статусом! Сидел посреди улицы, провожая Тамару внимательным и крайне неодобрительным взглядом.

- Ну что ты так смотришь? – не выдержала она. – Я к вам, котам, всегда относилась с большим уважением. И никогда не обижала.

Кот презрительно фыркнул и отвернулся.

Тамара нервно усмехнулась. Поздравляю вас, Шарик. Перед котами оправдываемся. Приехали.

Ну вот и фонари пошли, наконец. Пусть уж лучше эта оранжевая мерзость, зато светло.

Какой-то парень, в куртке с глубоко надвинутым на лицо капюшоном, обогнал ее. Обернулся на секунду – лица в тени капюшона не было видно – и пошел дальше. Странно, почему она не слышала его шагов? Задумалась, наверное. Да и кроссовки ступают мягко. Вот интересно, с какой радости он в куртке с капюшоном посреди лета...

И почему опять потянуло холодом?

Не сходи с ума, подруга: всё оттуда же, от зарослей кустов между домами. И шуршит там еще какой-нибудь котяра или другая мелкая живность. А запах плесени и сырости... это просто пахнет влажной землей, прелыми листьями. Не склеп же там, в самом-то деле.

Когда-то она читала, что в ночном городе можно нечаянно перейти грань и попасть как бы в другую реальность. Ночную. И даже этого не заметить. А там, в той реальности, бывает всякое.

А тот парень впереди... а где его тень?!

Да ну тебя, он просто между фонарями, в определенный момент так бывает – тени почти не видно. Через несколько шагов она появится. А что я ее не замечаю – так просто потому, что он уже далековато.

И меньше надо всяких фэнтезюшников читать. Насочиняют, навыдумают... щелкоперы, бумагомараки... а потом, да еще с Римкой наговорившись, и по улицам ходить боишься, мерещится всякая дрянь. Нету, не бывает ничего такого. Я не хочу, чтобы они были.

Я не хочу, чтобы они были.

Я не хочу, чтобы они были...

Ну вот и дом.

Слава те, господи.

Мама не спала – сидела на кухне, делая вид, что просто пьет чай. Взглянула на дочь укоризненно, но с явным облегчением.

- Я думала позвонить, но решила, что ты спишь, - стала оправдываться Тамара. – Что ж ты сама не позвонила, если волновалась?

- Тебе позвонишь – ты фыркаешь... – вздохнула мама. – И как будто ты не знаешь, что я не лягу, пока ты не придешь.... Чаю хочешь?

Тамара кивнула. Чаю не особенно хотелось, но вот посидеть на кухне в собственной квартире, когда горит свет, и рядом мама, и пахнет свежезаваренным чаем (мама не признавала пакетиков, только классический способ заварки), и всё, что бы там ни было на улице, осталось там, в темноте за окном... и, конечно же, исчезнет утром, как все ночные страхи.

- Зря ты так поздно засиживаешься, Томочка, - сказала мама, ставя на стол чашку. – У нас-то тихо, конечно, но в новостях передавали про какого-то лестничного...

- Ма-ам! – застонала Тамара. – И ты туда же! – покосилась на маму и торопливо добавила: - Хорошо-хорошо, постараюсь. Мы просто на часы не смотрели.

Заснуть не получалось. Что-то тихонько шуршало, стучало, скрипело - то ли в комнате, то ли у соседей, то ли за окном. Барабашка, ага. Нечистая сила собственной персоной. Многоквартирный дом – мало ли что где стучит. И не было этой ночью шумнее, чем обычно. Но почему-то Тамара дергалась от каждого шороха.

Пора валерьянку пить, дорогая моя. Ты еще под одеяло спрячься.

А, кому какое дело...

Она решительно протянула руку и включила настенную лампу над кроватью. Накрылась с головой и повернулась к стене.

***

Они ждали на улице. Стояли, делая вид, что просто разговаривают между собой, но Тамара точно знала: они ждут ее. Неважно, зачем. Ничего хорошего.

Она шла медленно, изображая спокойствие. Вон они, метрах в пятидесяти. Сапоги на высоких каблуках, кожаные курточки, ухоженные светлые волосы, холодные глаза. Косятся на нее, но как будто бы между прочим. Как будто бы им нет до нее дела. На вид – девицы как девицы. Но на самом-то деле... Перейти на другую сторону, может быть? Нет, это еще хуже. Может, если просто пройти мимо, они оставят ее в покое?

Тамара обогнула их компанию и двинулась дальше. Очень хотелось оглянуться, но оглядываться было нельзя ни в коем случае. Десять шагов, пятнадцать, двадцать... неужели обошлось?

И тут позади послышался тихий смешок.

Стая кинулась в погоню.

Тамара бежала, задыхаясь. Главное – добежать до перекрестка, а там... Мягкий топот лап не приближался, кажется, но и не удалялся. Они не мучили себя бегом на каблуках – сразу встали на четвереньки, перевоплощаясь на бегу. Даже не оборачиваясь, она словно видела вздыбленную серую шерсть на загривках, оскаленные зубы, желтые глаза...

Ну что, что им от нее надо?!

Главное – до перекрестка, а там... там...

Там она сможет взлететь.

Издевательский смех за спиной, переходящий в сдавленное рычание.

Еще совсем чуть-чуть, вот он, перекресток, еще буквально несколько метров...

Напрягая последние силы, она оттолкнулась от земли. Хлопнули, разворачиваясь, крылья за спиной.

Снизу донесся разочарованный вой.

И кто сказал, что полет – это так легко и приятно? Плечи сразу же заныли. Веселенькое дело... Ей же надо за реку, в город. К кому? Тамара не знала, но знала одно: в городе есть кто-то, кто может ей помочь.

Перелет через реку был полным кошмаром. Там, на открытом пространстве, гулял ветер, сносил ее в сторону, норовил заломать крылья, как раскрытый зонтик, не давал дышать. Да, а во снах-то как здорово леталось... Вот оно как наяву, оказывается.

До городских крыш Тамара добралась еле живая. Странно: она могла бы поклясться, что никогда не была здесь раньше, не имела даже понятия, как называется этот город – западноевропейского типа, с черепичными крышами, башенками, флюгерами – но почему-то он был ей знаком. Тот, кто ей нужен, – живет вон на том холме, в башне. Надо только отдохнуть немножко...

- Гарпия! Смотрите, гарпия!

Гарпия? Где?

Кто – гарпия?!

Внизу, на улице, люди указывали на нее – на нее! – задрав головы. Тамара в панике метнулась в сторону, спряталась за высокой трубой ближайшего двухэтажного особняка, сжалась в комок, пытаясь отдышаться. Почему – гарпия? Какая же она гарпия? Гарпии – с птичьими лапами. В перьях даже, кажется. Полуптицы, в общем. А у нее... Тамара на всякий случай оглядела себя. Повертела головой, пытаясь заглянуть себе самой за спину. Да нет, никаких перьев и прочего. Человек как человек. Только крылья – большие, кожистые, как у летучей мыши. Футболка, кстати, на спине - в клочья, чудом на плечах удержалась. Тот еще вид. Чем они, интересно, в фильмах думают, изображая всяких фей да демонов в платьях и костюмах? Как это на крылья напялить? Или у них там разрезы на спине?

О чем я? Мне сейчас – как бы до места добраться. Меня уже видели, могут начать охоту... Люди бывают в этом смысле хуже оборотней. Кто я для них? Нечисть. Такая же, как те.

Подождать темноты? Опасно. В темноте слишком много выходит... тех, о ком лучше бы не вспоминать.

А между прочим, над рекой было светло, а в городе сумерки. Или это рассвет? Нет, слишком людно. Значит, вечер. Плохо. И почему я не знаю, утро сейчас или вечер?

Шум на улице стих. Разошлись? Может, можно лететь дальше – как-нибудь потихоньку?

Тамара осторожно подкралась к краю крыши, чтобы оглядеться.

- Девушка?

Она вздрогнула, дернулась в сторону.

- Девушка, не бойтесь. Пожалуйста. Я только... простите, можно вас сфотографировать? Я никогда такого чуда не видел, не знал даже, что и вправду... Вы действительно - гарпия?

Тощий парень в потертых джинсах мялся внизу. И правда, с фотоаппаратом. Вид у парня был смущенный, не агрессивный. Больше поблизости, кажется, никого не было.

Тамара неопределенно пожала плечами. Парень, приняв это, видимо, за согласие, поднял камеру к глазам, и она торопливо прижала руками остатки футболки. Не хватало еще...

От городской ратуши донесся бой часов.

Некоторое время Тамара слушала звон, пытаясь понять, что происходит, почему так темно и где она, собственно, находится. Примерно через минуту, встроившись в реальность, поняла, что звонит мобильник. Настойчиво и давно. А мама, видимо, заходила в ее комнату и выключила свет.

Звонила Римма.

- Томка, ты где?!

- Дома... – сонно пробормотала Тамара – и тут с ужасом вспомнила, что обещала по возвращении позвонить. Дурацкая дорога домой выбила всё из головы. Бедная Римма...

Подруга всхлипывала в телефоне, ругалась: я себе места не нахожу, а она там... Тамара извинялась, каялась, оправдывалась. Виновата, что уж там.

Наконец, приняв положенную порцию извинений и несколько успокоившись, Римма повесила трубку. Тамара положила мобильник, улеглась поудобнее. Точнее, попыталась: плечи болели немилосердно, шея затекла, горло заложило. Продуло где-то, что ли? У Риммы работал кондиционер, но вроде она близко не сидела. Или лежала неудобно? Вот так вот и снится всякая дурь – гарпия, надо же... почему именно гарпия? Да так ярко! Еще и девицы-волчицы – а это к чему бы? Ох, надо чем-то плечи растереть, а то так не уснешь. И что-нибудь от горла. Пойти чаю выпить? С медом...

Тамара снова включила лампу, села на кровати, сонно щурясь от света. Повела плечами, поморщилась. И с футболкой что-то... что-то странное, как-то она болтается. Стянула футболку – и уставилась на нее в недоумении. На спине – две огромные разлохмаченные дыры, как будто...

Как будто крылья прорезались и разодрали ткань.

Что?!

Девушка рухнула на кровать и снова натянула одеяло на голову. У меня бред. Я простыла, у меня температура сорок и галлюцинации. Или я еще сплю. Такое бывает – сон во сне. Помню, как-то в детстве я... Нет, но этого же не может быть! Просто не может быть, потому что быть не может.

Ага, и правительство не допустит. А без цитат не можешь, хоть раз в жизни?

Прекрасно. Просто замечательно. Плечи болят от полета, значит, а горло простудила над рекой, на ветру в футболочке и шортиках. Быть гарпией вредно для здоровья, оказывается.

Ты еще шутишь?

А что остается?

Получается, в чем спать легла, в том и летала? Ну-ну.

Так это что – на самом деле?!

Тамара чуть не взвыла. Ну за что, за что это мне, спрашивается?! Я что, просила о таком «счастье»? Это Римме бы – она бы была счастлива. Наверное. Половина всех «если бы» тем и хороши, что неосуществимы; а если, не дай бог, сбываются...

Да, но я-то такого «если бы» даже не хотела!

И что теперь делать? Предположим – только предположим, – что это правда. Что дальше? Это что, будет каждую ночь? Или только в полнолуние? (А разве сейчас полнолуние? Бог его знает...) И что будет, если эти оборотнихи вдруг ее догонят? И... и кто она-то такая, в роли гарпии? «Стану ведьмой и буду пить кровь...» Надеюсь, гарпии кровью не питаются?

Ага, они травоядные...

Ну хоть на людей-то не охотятся?!

А может, тот кот что-то почувствовал, поэтому смотрел так подозрительно?

...Подруга, у тебя точно бред. Куда тебя несет? Иди возьми жаропонижающее, что там у нас есть, и валерьяночку. Четыреста капель. Какие у тебя доказательства, кроме футболки? Футболка старая, а ты, видно, вертелась во сне, температура у тебя поднялась, кошмары снились. Вот она и треснула.

Потому что – этого же не может быть!

За печальными мыслями Тамара как-то незаметно заснула – и снова проснулась уже около полудня. Футболка валялась на полу. Разодранная. Простуда и боль в плечах никуда не делись. А вот причина всего этого понятнее так и не стала.

Она сидела на кухне, пила чай – мамин чай с жасмином – слушала мамины инструкции насчет меда, горячего молока, растереть, приложить, подышать... всё это она знала наизусть, но сегодня, после сумасшедшей этой ночи, слушать было даже приятно. Век бы так сидела – и никаких тебе гарпий и «другой стороны».

Но что же это все-таки было?

В окно светило солнце, мама хлопотала у плиты, пахло котлетами – и ни в какую чертовщину не верилось. Совсем. Спросонья померещилось, сон уж больно яркий был. И перед этим перенервничала. И... и вообще.

А все-таки с футболкой странно.

Но разорванная футболка – этого, милая моя, еще недостаточно. Тоже мне, нечистая сила...

***

Сон не повторился. Первые дни Тамара со страхом ждала ночи, долго ворочалась, боясь уснуть; но нет, ничего особенного не снилось. Через пару недель она уже была морально готова рассказать Римме такой удивительный сон – но всё никак не приходилось к случаю. А потом каникулы кончились, начался университет, и стало вообще не до того. Да и мало ли кому что когда приснилось?

В конце октября Римма вызвала по скайпу:

- Томка, чего я тебе послала! Да ладно тебе – некогда, отвлекись от своего реферата или что у тебя там, глянь на фотку! Человек клянется и божится, что никаких фотошопов! Реальный вампир!!!

Тамара нахмурилась – только Римкиных вампиров ей сейчас не хватало. Но ссылку открыла. Если не ответить сразу, эта любительница романтики все равно не отвяжется и работать не даст.

Ну и что у нас тут?

Крыша дома, снято снизу, с тротуара. Качество не ах, само собой. Плюс темновато – сумерки, наверное. А у края крыши, скорчившись и обхватив себя руками за плечи, сидит...

- Это не вампир, - пробормотала она внезапно севшим голосом, не отрывая взгляда от фотографии. – Это гарпия.

- Ну здрассте! – скайп не выдержал возмущения на том конце «провода» и заквакал. Но общий смысл разобрать было можно: - ...невежды, что этот фотограф, что ты... гарпия совсем иначе... а это ж натуральный... – и под конец неожиданно ясно: - Сама ты гарпия!

- Сама я гарпия... – повторила Тамара машинально.

Сама. Я. Гарпия.

Гарпия. Всё-таки.

А может, всё-таки нет? Пожалуйста...

Хотели доказательств, леди? Получите и распишитесь. Даже лицо достаточно четко видно, несмотря на качество снимка. Как это Римма не обратила внимания? Ну и вид у меня, кстати! Волосы дыбом, рожа перекошена... Ага, я, как всегда, в первую очередь думаю о главном.

Ну и что теперь?

Полная луна заглядывала в окно.

Откуда-то издалека донесся вой, подозрительно похожий на волчий.

Маска

Звон колокольчика над дверью известил о появлении посетителя.

Старик за прилавком, кряхтя, поднялся.

- Да? Заходите!

В дверях нерешительно переминалась с ноги на ногу немолодая женщина.

- А... можно?

- Да-да, разумеется. Чем могу быть полезен?

Женщина робко подошла к прилавку, огляделась по сторонам, словно не зная, с чего начать. Ёжилась, прижимала к себе сумочку.

- Вам нужна маска? - подбодрил ее хозяин лавки, глядя поверх очков. – Для ребенка или для вас самой?

- Маска? – женщина вздрогнула, словно очнувшись. – А, ну да... маска... нет, понимаете, я... я хотела спросить... Я мимо проходила, случайно, и увидела маски в витрине. Я раньше таких масок не видела, только...

- О, у нас самый большой выбор в городе! Вам, видимо, нужно что-то особенное?

- Нет, я... я не хочу покупать маску, у меня... – на глазах у женщины выступили слезы. – Я, наверное, пойду. Извините...

- Погодите! – засуетился старик-хозяин. – Куда же вы? Я перебил вас, это вы меня простите! Вы хотели что-то спросить? Не стесняйтесь, спрашивайте, я слушаю.

Женщина глубоко вздохнула.

- Понимаете... Вы только не считайте, что я... Витька думает, что я с ума сошла, - глаза ее опять подозрительно заблестели, и она потянула из сумочки платочек. – Витька – это мой... ну... в общем... муж. Вот. Он мне не верит. А я не сошла с ума! А у вас в окне такие же маски, как... – она совершенно по-детски шмыгнула носом. – Ладно. Думайте, что хотите. Я расскажу.

Мне приснился сон. Как будто пришли ко мне Славик, Витька и Юлька – это из нашего класса.

- То есть во сне вы были ребенком? – уточнил хозяин лавки.

Женщина запнулась и как-то недоуменно посмотрела на него.

- Во сне? – переспросила она. - А, ну да. В четвертом классе... Вот, и пришли они в масках – только не обычных, зайчиков или там ведьм, а в масках взрослых дядь и теть. Славик пришел в маске толстого дядьки с усами. Витька - в маске лысого очкарика. А у Юльки была маска такой расфуфыренной мадамы. А она такая крыска, Юлька, а воображает о себе... – женщина усмехнулась. - И мне принесли маску, чтобы вместе играть. Во взрослых. Славик сказал, что это круто. Маска была такая... какая-то крашеная тетка, ни то ни сё. Я сначала не хотела брать и сказала, что хочу покрасивее, но у них не было другой. И я всё же согласилась, потому что хотела играть.

Ну, надела я теткину маску, и тут Витька говорит - раз я играю,пускай мы будем муж и жена, потому что у взрослых так положено. Я начала ржать, а Витька обиделся. Тогда я сказала – ну ладно. Ну, чтобы в игру взяли. Ну... вот...

- Как вы хорошо запомнили сон! – заметил старик. - Право, завидую!

- Д-да... – женщина нахмурилась. – Вам, наверное, неинтересно...

- Нет-нет, мне как раз крайне интересно! – заверил лавочник. – К сожалению, я никогда не запоминаю снов. Рассказывайте, прошу вас. Итак, вы стали играть...

- Стали играть, - повторила женщина. – Славик был «босс», и у него была «фирма». Витька у Славика «работал в фирме». Он уходил в другую комнату «на работу», потом приходил, а я должна была готовить ему обед. Я хотела тоже ходить куда-нибудь на работу, но Витька притащил двух кукол и сказал, что это наши дети, так что я должна сидеть дома и их воспитывать. Я подумала – ну ладно, всё равно я не очень знаю, чего на работе делать, а с куклами хоть понятно.

Ну а потом... играли мы, играли, а потом мне надоело. У них там эта самая «работа», им, может, интересно, а я сижу в уголке с куклами, так что ж это за новая игра? В куклы играть можно и без всяких дурацких масок! Юлька там крутится, с Витькой хихикает. Сам же сказал, что мой муж, а с ней хихикает...И я решила, что скажу, что больше не играю.

И тут я проснулась.

- Что, и всё? – разочарованно спросил хозяин лавки.

- Так вот и не всё! – воскликнула женщина. – Совсем не всё! Я просыпаюсь – а на моей кровати сидит Витька в той же самой маске, из сна! Я ему говорю: «Ты чего делаешь в моей комнате?!» - А он мне отвечает так сладенько: «Дорогая, ты еще не проснулась? С каких пор это твоя комната, а не наша? Вставай, дети завтрака ждут!» - и голос у него совсем не витькин, взрослый голос! Я ему говорю: «Какие дети, ты что, я больше не играю!» - а он... он... – и тут посетительница все-таки разрыдалась.

- Он меня к зеркалу подвел, - бормотала она сквозь слезы, - а там эта тетка, которая маска была во сне! Я хочу ее снять, а она не снимается! Не снимается, и всё тут! Как будто это я! А это не я, не я, не я!!! Это мне снится, а я проснуться не могу! Мне девять лет, и это всё неправда! Я домой хочу! А Витька меня никуда не пускает, говорит, что он мне, видите ли, муж, целую кучу лет... к каким-то докторам меня водил, они какую-то чушь мелют, таблетки какие-то велят пить... очень нужно, я же не ненормальная, я всё помню! Этот Витька... а может, он и не Витька вовсе? Витька же не может быть взрослым! А кто он тогда? Я ничего не понимаю, какие-то две девчонки в квартире крутятся, говорят, что я их мама, а я их боюсь, они большие... и вредные... Какая-то старушка пришла, говорит мне «доченька», а сама на мою маму и не похожа вовсе...

Старик слушал, сочувственно кивал; дождавшись, пока женщина, вконец обессилев, умолкла, он осторожно спросил:

- Простите, но что же вы хотели спросить у меня?

Женщина нахмурилась, словно уже забыла, зачем зашла в лавку.

- А... просто, - она вытерла распухшее от слез лицо насквозь промокшим платком, - просто у вас в окне маски очень похожи на те... ну, во сне. И я подумала – может быть, вы... что-то знаете? Может, эти маски какие-то...

- Волшебные, вы хотите сказать? – закончил старик, видя, что женщина не решается произнести это слово. Она со вздохом кивнула. – Голубушка... простите, как вас звать?

- Таня, - прошептала она.

- Да, так вот. Татьяна, милая моя, мы же с вами прекрасно знаем, что магии на самом деле не существует. К сожалению. А возможно, и к счастью: иначе некий колдун мог бы действительно сыграть с вами и вашими друзьями такую злую шутку. Но колдунов в нашем мире нет, так что единственное, что я могу вам сказать: вероятнее всего, вы переутомились. Вам это говорили доктора? Ну вот видите... Я не доктор, но я вот что скажу: вам действительно приснился сон. Вам снилось, что вам девять лет и вы играете с друзьями. Сон был настолько яркий, что, проснувшись, вы всё еще оставались в его власти. Это бывает. Но вы никак не можете признать, что ваше детство вам приснилось, а на самом деле оно, увы, давно закончилось. Я понимаю – жаль. Сам хотел бы вернуться в молодые годы, но... мда.

- Как – давно закончилось? – женщина растерянно посмотрела на собеседника. – Почему же я ничего не помню? Ни как школу кончала, ни как... это... замуж выходила? Вдруг – раз! – и сразу старая? Как же так?

- Ну какая же вы старая! Это я старик, а вы... Почему не помните? К сожалению, наше сознание способно на разные фокусы. Я думаю, это ваше неприятие реальности оказывает вам такую «услугу». Разумеется, я не специалист. Но вы вспомните, Вам надо только успокоиться. Попить валерьяночку, если так боитесь таблеток...

- Так что же мне? Я думала...

- Танюша – извините за фамильярность - ну что вы думали? – всплеснул руками хозяин лавки. - Что я и есть колдун? Продаю детям маски, которые в одночасье превращают их во взрослых? Помилуйте, разве я похож на колдуна? Нет? Вот видите... Рад бы сказать «трах-тибидох» и превратить вас в девятилетнюю девочку, но, увы, сие не в моей власти. Послушайте совет старика: успокойтесь, идите домой. Скажите себе, что это был сон, что у вас теперь другая, взрослая жизнь.. Всё наладится. Не пытайтесь сбежать в прошлое, это ни к чему хорошему не приведет. Живите настоящим. У вас любящий муж, взрослые дочери, мама о вас беспокоится... Вы успокоитесь – и всё вспомните, и поймете, что...

Выпроводив вконец смущенную женщину, старик надолго задумался. Ходил по лавке, вдоль рядов масок, разложенных на полках: не зайчиков или, скажем, ведьм, а взрослых людей. Лысый очкарик. Толстый сердитый с усами. Небритый алкоголик. Топ-модель с метровыми ресницами. Старуха с бородавками...

Маски смотрели равнодушно.

Словно решившись на что-то, хозяин лавки направился к массивной двери в глубине магазина. На двери было вырезано лицо. Лицо это не имело ни глаз, ни рта, ни носа, но все равно казалось, что оно смотрит на старика.

Он достал из кармана ключ – обычный маленький ключ; поколебавшись, вставил его в замочную скважину.

В помещении за дверью было сыро и жарко, в воздухе висела густая пыль, и старик закашлялся, войдя.

- Ну здравствуй, - услышал он. Говоривший был скрыт за полками, заваленными тысячами масок, от готовых до только начатых.

Старик двинулся к полкам, промокая платком сразу вспотевший лоб.

- Здравствуй, - ответил он.

Мастер Масок поднял лысую голову, уставился на старика черными, без белков, глазами.

- Опять маска с браком?

Старик кивнул:

- Вторая за год. Ты стареешь.

- Мы оба стареем. О да, мы оба очень, очень стары. Но дело не во мне, а в материалах. Я ведь говорил, что последняя партия была некачественной, - Мастер Масок помолчал, облизнул губы. – Ты расстроен, - добавил он.

- Да как-то жаль девочку, - вздохнул старик.

Мастер Масок усмехнулся:

- Вот как? Ну так переиграй. Верни ей годы, что ты у нее отобрал. Это в твоих силах.

- Ты думаешь? А что – может, и вправду... Хотя... С другой стороны, с остальными-то так хорошо сложилось, обидно обратно крутить – а ведь придется, если ей возвращать. Да и жаль: тридцать лет – не шутка!

- Интересно, а ты хоть раз...

- Хоть раз – что?

- Хоть раз «крутил обратно», как ты это называешь?

Старик вздрогнул.

- Было однажды. Не хочу об этом говорить, - он снова промокнул лоб. – Нет, забудь. Она привыкнет. Уговорит сама себя, господа психиатры помогут... Всё с ней в порядке будет.

Мастер Масок рассмеялся:

- И подумать только, что именно ты называешься – человеком.

Звон колокольчика над дверью известил о появлении посетителя.

- Что ж, мне пора.

И старик заторопился к двери.

В дверях топтался мальчишка, горящими глазами разглядывая маски. Увидев хозяина, он несколько смутился:

- Здрассте, дяденька... можно?

- Конечно, мальчик! – лавочник заулыбался приветливо, пряча облегчение. – Конечно! Хочешь посмотреть маски? Вот - это бизнесмен. А это писатель. Знаменитый, между прочим. А это генерал. Или вот...

- А это кто? – мальчишка ткнул пальцем в одну из масок на верхней полке.

- Это? Нет, это плохой дядя, эту не надо. Это гангстер...

- Гангстер? Ух ты, круто... А примерить можно?

Старик хмыкнул, поколебался какое-то мгновение... потом снял с полки маску и протянул мальчику. Сам же отступил в тень и оттуда, нетерпеливо потирая руки, следил, как тот вертит маску в руках, разглядывает, озирается в поисках зеркала...

- Хороший мальчик, умный мальчик, - бормотал лавочник себе под нос. – Ну, положим, не слишком умный, коли гангстера выбрал... но мне-то какое дело? Ну что, мальчик, нравится? Вот и славно. Примерить хочешь? Примерь, примерь, вот я сейчас зеркало принесу... отличная маска, ты просто сразу почувствуешь себя взрослым... Ну - как?

Просто мистика...

- Слышишь?... Эй, ты слышишь? Слышишь-слышишь?...

- Нет! Не слышу и слышать не хочу! Вас нет! Нет!!!

Он обессиленно опустился в снег. Да что ж это такое? Он сходит с ума? Да невзначай, да так проворно? Но ведь не может же быть, что это... эти... на самом деле?!

Мистика какая-то...

И добро бы где-то в глухой чаще – а то всего лишь обычная прогулка в пригородном лесопарке. Аллейки-скамейки, фонари даже, обжитой и цивилизованный уголок якобы дикой природы. Полно народу – летом мамы с колясками и парочки, зимой лыжники... Правда, сегодня как раз было пустынно – но он и не подумал придавать этому значение. Мало ли почему, несмотря на хорошую погоду, никто не соблазнился лыжной пробежкой в выходной? Бывает... Меньше народу – больше кислороду. Мороз и солнце, день чудесный... тарам-пам-пам, мой друг прелестный... Да и мороза особого нет. Надо было все же уговорить Людмилу составить ему компанию – тысячу лет никуда не ходили вместе. Антошка? Попросить маму – она с радостью посидит с внуком часок-другой. В следующий раз – обязательно. Так и скажет Люське: пойдем вместе, и точка!

Правда, в прошлое воскресенье он говорил себе то же самое...

За размышлениями не заметил, как стемнело. Погода портится? Или уже так поздно? Да вряд ли... Оглянувшись, он понял, что сошел с обычного своего маршрута и плохо представляет, где находится. Ну и что? Чай, не тайга. Максимум – выйдет к дороге не там, где обычно. Смешно же, в самом деле, заблудиться в парке!

Однако, пожалуй, надо возвращаться. Оглядевшись, он решил, что сориентировался, и решительно двинулся вперед: "Ашхабад там!"

Идти было тяжело. Не сразу он понял, что идет по целине. Вот это уже было странно: когда же ухитрился сойти с лыжни, да так, что и не заметил? И где, скажите на милость, в наших краях такой густой лес? Вон какие деревья огромные. Не знал, не знал... Черт, направление бы не потерять...

И тут, словно упоминание нечистика послужило неким сигналом, лыжи неожиданно рванулись из-под ног, увлекая его вниз по неизвестно откуда взявшемуся крутому склону. Вроде же ровная дорога была?! Отчаянные попытки удержаться на ногах ни к чему не привели – он пропахал носом снег, чудом не врезался в дерево, услышал отчетливый хруст, до смерти перепугался, но через секунду сообразил, что боли нет – значит, это не нога, а лыжа, в худшем случае... и, наконец, затормозил в сугробе.

Когда выбрался из снега, отплевываясь и ругаясь последними словами, оказалось, что лыжа действительно сломана. Это, разумеется, было лучше, чем сломанная нога, - но достаточно скверно, учитывая, что снег по колено, а кое-где и выше. Кроме того, теперь он уже совершенно не представлял, куда идти, и побрел наугад. Не тайга... к дороге выйду... выйду... к дороге... попутку проголосую... нет проблем...

А потом он услышал шепот.

Невнятный, еле слышный, идущий, казалось, отовсюду. Оглянулся – нет, никого. Послышалось? Деревья шумят? Но шепот усиливался – и вот уже можно различить: "Он нас слышит... смотрите, он слышит... эй, ты слышишь? Слышишь-слышишь-слышишь?"

Он потряс головой – но шепот не исчез. Что за чертовщина? Головой ударился? Вроде нет...

- Эй! – осторожно позвал он. – Кто здесь?

- Это мы... мы, мы... ты слышишь? – и смех.

- Кто вы? Где вы?!

- Мы?... Мы здесь, здесь...

- Где – здесь? Я не вижу вас, покажитесь!

Ветер швырнул в лицо горсть снежных хлопьев. Когда он протер глаза – вокруг кружила метель. А в метели... голубые искорки, которые сплетались, свивались, образуя странные, призрачные фигуры. То ли человеческие, то ли нет.

Снова смех. Тихий, хрустальный.

- Вот мы, вот... Видишь? Видишь-видишь? Мы здесь...

Он застыл, не в силах шевельнуться. Может, все-таки последствия травмы головы, которую... что, не заметил? Нелогично. Нет, просто переутомился, перенервничал. В ушах звенит, круги перед глазами, метель. В его картине мира не было, не могло быть места для подобного.

Он еще раз тряхнул головой, отгоняя наваждение. Надоидти. Куда угодно – только не стоять на месте, иначе попросту замерзнешь. Надо же: не зеленые чертики - так голубые призраки, причем на абсолютно трезвую голову! Нет, не думать, не думать о них. О чем угодно. Анекдоты рассказывать. Самому себе. Песни петь. В лесу родилась елочка, в лесу она... росла... зимой и летом стройная...

Стоп.

Мимо этой поваленной сосны он совершенно точно уже проходил. Это совсем недалеко от той горки, с которой он так бездарно упал. Кругами ходим, да? Классически? Как это там - бес нас в поле кружит, видно... или водит? В общем, кружит, водит... Не напугаете, галлюцинации чертовы. Не на такого напали. Надо просто быть внимательнее, следить за дорогой, тогда не будешь кругами ходить. Этому есть научное объяснение, он читал. Вперед! Закружились бесы разны... как... гм... снежинки в январе...

Смех стал громче. Злее? Или показалось?

- Бесы? Кто это – бесы? Мы не бесы, нет... нет-нет-нет... как снежинки в январе, да... как снежинки-закружинки...

Кружит метель, кружат голубые искры, мелькают перед глазами странные, полупрозрачные лица. Легко сказать – следить за дорогой. За какой, простите, дорогой?! По колено в снегу, и ничего не видно, кроме бешеной круговерти.

Опять та же сосна.

Он остановился, задыхаясь.

- Эй! Прекратите же!

Чушь какая. Кому он кричит? Галлюцинациям? Уважаемая шизофрения, будьте добры...

Фигуры как будто приблизились.

- Слышишь?... Эй, ты слышишь? Слышишь-слышишь?...

- Нет! Не слышу и слышать не хочу! Вас нет! Нет!!!

Он обессиленно опустился в снег. Да что ж это такое? Он не верит, не верит в духов и прочую чушь!

Смех. Хрустальные колокольчики.

Глупо-то как. Ничего себе – подарочек на новый год: заблудиться в трех соснах и замерзнуть в сугробе, как последний бомж. Надо встать и идти дальше.

И еще раз вернуться сюда же.

Да и сил идти не осталось.

Ну что теперь? Наладить все-таки контакт с галлюцинациями?

Он лихорадочно пытался соображать. Предположим – только предположим! – что "они" реальны; тогда, возможно, им что-то нужно от него? Как себя с ними вести? Запугать их явно не удастся, злить тем более нет смысла. Остается понравиться им или разжалобить. Как там в сказке? "Тепло ли тебе, девица? - Тепло, Морозушко, тепло, батюшка". И Мороз девицу отпускает, да еще и награждает. За хорошее поведение. Ну и?

- Что вам нужно? Чего вы хотите?

Хотелось, чтобы это прозвучало уверенно и с достоинством, – а вышел жалкий хриплый полушепот.

Смех на секунду смолк: - Нужно? Хотим? – и взорвался снова: - Хотим-хотим-хотим! Нужно-нужно! Нужно!

- Что вам нужно? Что?!

Молчание. Смех. Метель, голубые искры.

- Отпустите меня, а? Зачем я вам сдался? – получилось совсем уж жалко, но больше ничего в голову не приходило.

- Отпустить? Зачем? Мы тебе не нравимся? Не-нравимся-не-нравимся?

Он вытер лицо ладонью. Час от часу не легче.

- Вы мне... нравитесь. Вы... красивые. Правда. Но...

- Нравимся? Нравимся! Нравимся-нравимся! Останься! Останься с нами, с нами!

- Я не хочу оставаться! – выкрикнул он в отчаянии. – Я не могу! Я... у меня жена! И ребенок... маленький. И... я люблю их!...

Ну вот, гениально. Какое "им" до этого дело? "У меня жена-раскрасавица, ждет меня домой, ждет, печалится". Идиотская привычка говорить цитатами. Постмодернистское мышление. Так и помрешь с цитатой, умник.

Их лица были теперь совсем рядом. Смотрели удивленно. Или опять кажется?

- Жена? Ребенок? Любишь? Любишь-любишь?

Не понимают? Ну да, откуда им знать, что такое "жена". И что такое "любить"...

- Любишь? Жена? Любишь?..

Объяснить, что ли? Только как... Он зажмурился, вспоминая свою Люську. Застенчивую Люську, маленькую "серую мышку", не избалованную вниманием парней, - в компании она терялась и молчала в уголке, да и не любила компаний... Впрочем, и он-то общительностью не отличался. Их свели общие знакомые, воспылав рвением "устроить" их жизнь. И поначалу он не нашел в ней ничего особенного – как и все; кажется, и она в нем тоже. Сидели, говорили о чем-то необязательном - и оба чувствовали себя страшно неловко. А потом она что-то процитировала... да, всё началось, как ни смешно, с цитаты: он машинально уточнил (только потом сообразив, что делать этого не следовало) – а она сказала: "Да, я знаю". И на его недоуменный вопрос пожала плечами: "Ну как-то... чтобы не решили, что слишком умная..." В этот момент он и понял, что она – это ОНА. Потом... потом им было очень хорошо вместе, и оказалось, что она умеет быть остроумной, смешной, энергичной, авантюрной, и он думал, как ему повезло и какие дураки все остальные, что не замечали ее. Была ли это любовь? Он не задумывался, ему просто было хорошо. А потом, уже после свадьбы, была тяжелая беременность, токсикоз, больницы – и страх, что с ней что-то случится, что он останется без нее. Вот тогда, когда он ясно понял, что без нее просто не сможет, - тогда, наверное... Когда смотрел на нее – похудевшую, в застиранном больничном халатике – и чуть не плакал от нежности... И Антошка, такой крохотный – один нос из пеленок торчит... И собственная смешная гордость от осознания себя – Отцом! И бессонные ночи, и бесконечный выматывающий круговорот вокруг младенца, и поверх всего этого – бесконечное же счастье от того, что они вместе, и теперь их трое, и вот это орущее создание в пеленках – их сын, маленький человечек... И никого больше не нужно – государство для троих, почти как у Воннегута. Ну куда ж нам без цитат, на том стоим. Ладно, пусть будет цитата. "Ты у меня одна, словно в ночи луна, словно в году весна, словно в степи сосна..."

Что-то изменилось. Было тихо. Абсолютно тихо – ни смеха, ни голосов. И ветра не было.

Он осторожно открыл глаза. Встал, огляделся, не веря: ровные ряды молодых деревьев, а впереди – рукой подать – шоссе. Конечная автобуса. Тропка, ведущая к остановке. И самый прекрасный в мире звук – шум проезжающих по шоссе машин.

Когда он открывал дверь, руки дрожали. Который час? Полночь, больше? Как объяснить Людмиле, почему он так поздно, не поверит же! Небось, извелась вся.

- Ты сегодня рано вернулся. А лыжи где? Господи, что с тобой, да на тебе лица нет!

Рано?!!

Он перевел взгляд на часы. Мда... ай да галлюцинации... Что ж, и на том спасибо. Или – неужели это все-таки привиделось?..

- Люся, я... Люсенька... лыжи... сломалась лыжа, вот я и вернулся. И... и соскучился. Без тебя.

Он обнимал ее, уткнувшись лицом в ее волосы, и отвечал, что ничего не сломал, не ударил, не болит, не простудился... А потом она сказала:

- Знаешь, а давай в следующий выходной попросим маму посидеть с Антошкой и пойдем на лыжах вместе? Чтобы не скучать?

- Давай... – тут он запнулся. Еще раз оказаться там, где...?– Нет, знаешь... давай лучше пойдем вместе в кино, а? Что-то в лесу... холодно.

Это

На заднем дворе было хорошо. Тихо, солнечно. У забора – заросли бурьяна и лопухов, старый ясень с деревянным столом под ним, кусты смородины. А на взгорочке высокая трава не росла, только заросли низенькой ромашки без лепестков, с пахучими желтыми пупырышками вместо цветов, и еще какой-то травки с красивыми круглыми листиками и крохотными бараночками семян, которые почему-то всегда хотелось попробовать. Хотя Маришка точно знала, что на вкус они – трава травой.

Там было очень уютно лежать и читать, или лежать и смотреть в небо, или рассматривать ярко-красных, с черным рисунком на спине жучков, ползающих среди травы и обломков кирпича; Маришка вообще-то жуков не любила, но эти ей нравились.

И всё бы хорошо, если бы не то, что ПОД взгорочком. А под ним был – погреб.

Раньше Маришку это нисколько не волновало. Ну, погреб и погреб. Дощатая дверь, десяток ступенек вниз. Запах земли, картошки, соленых огурцов, старого дерева и еще всякого. Картошка там и хранилась, в углу за дощатой загородкой. Банки с вареньями на полках. Бочка с засоленными на зиму огурцами-помидорами. В процессе засолки, а также варки варенья Маришка всегда принимала самое активное участие: я вам не какая-то там – к деду-бабке на лето приехала клубнику жрать, неумеха городская - я умею! Больше того: ей это страшно нравилось. Всё это делалось тут же, возле того самого стола под ясенем, и смородиновые листья с тех самых кустов прокладывали между рядами огурцов, а за вишневыми ходили к соседям; и большущий эмалированный таз с вареньем стоял на старом-престаром примусе... И девочке казалось, что это не работа, а вроде праздника. Была бы постарше, сказала бы – обряд. Священнодействие. Но таких слов она не знала. Просто – нравилось. И, само собой, глядя на пузатую бочку в погребе, она испытывала законную гордость. Поэтому раньше всегда увязывалась за бабушкой в погреб – взглянуть лишний раз. Да и вообще – спуститься в прохладу жарким днем было приятно, а полутьма по углам, которую слабенькая лампочка на проводке почти не разгоняла, была такой таинственной... Темноты Маришка никогда не боялась.

Если бы не Любка... Ведь знала же, знала, что у Любки язык, как помело, наврет с три короба и не чихнет. Сколько раз, еще в дошкольные годы, соседская девчонка пугала ее на ходу сочиненными небылицами, а потом сама же и высмеивала: «Обманула дурочку на четыре курочки!» Про какую-то «глазастую грозу», которая, если тебя увидит, то на месте убьет. Про какого-то «черепа», который ходит на двух ногах, но пригнувшись (почему-то это казалось очень страшно), и почти невидим, только как бы радужные переливы на траве... что этот «череп» делал, уже и не вспомнить. Маришка обижалась, потом перестала, стала относиться к любкиным сказкам, как к сказкам, и всё стало в порядке.

Но однажды Любка, как бы между прочим, спросила:

- А ты не боишься в погреб лазить?

Маришка удивилась: с чего бы?

А Любка взглянула необычно серьезно:

- Ну как же – у вас ведь там... ЭТО!

- Что – ЭТО? – не поняла Маришка.

- А ты что, не знаешь?

Чего там знать?! Опять байки! Вон, косу грызет и смеется про себя, конечно. Маришка надулась и хотела было даже уйти; но тут подружка вздохнула и задумчиво так, понизив голос, протянула:

Ну... может, и ничего. Может, оно у вас спокойное.

И больше говорить на эту тему не захотела.

И глупость это все, но почему-то стало неприятно.

Ну что там может быть, в погребе? Это же наш погреб, дед сам копал. Черти? Ага, очень смешно.

И Маришка выкинула это из головы.

А назавтра надо было помогать бабушке чистить проросшую картошку. В погребе. Это было тоскливо, но – надо. И она обдирала синевато-белые побеги на подвявших картошинах при свете пыльной лампочки, и всё было ничего, пока вдруг не вспомнилось...

«У вас же там... ЭТО...»

Девочка поежилась. Картофелины вдруг показались похожими на каких-то мерзких животных с множеством то ли ножек, то ли щупалец – вроде они даже шевелились, тянулись, подползали поближе... Она вскочила, с омерзением отбросив картофелину. Бабушка подняла глаза:

- В чем дело, Мариночка? Уховертка на картошке сидела?

- Д-да... - еле выдавила Маришка, ухватившись за удобную причину. Уховертки безвредные - но жутко противные. Не говорить же, в самом деле, про щупальца у картошки!

Собравшись с духом, села. Огляделась. Свет лампочки был неживым, в углах, в тенях, что-то... да ну, глупости! Больше слушай Любку!

А почему дальняя стена пустая?

Боковые стены – сплошь в полках, и полки эти уставлены вплотную. Между картофельной загородкой и бочкой еле протиснешься. А там что же?

- Ба, а почему на дальней стене полок нет?

- Что?

- Ну, на той стене – почему ничего нет? Место пропадает.

- На той? Ах, да... Видишь ли, Мариночка... там... там сыро. Сыро, да-да. Поэтому там ничего не ставим. В дождь там вода по стене течет.

Почему-то бабушкин голос звучал неубедительно. Как будто про сырость она только что выдумала.

Или показалось?

Поковырявшись еще немного с картошкой, Маришка выдумала, что у нее болит горло, и была отправлена в дом. Пришлось несколько дней пить чай с малиновым вареньем, в котором были противные мелкие зернышки – почему-то в свежей малине они почти не чувствовались. И полоскать горло содой с солью – та еще гадость. Зато в погреб можно было не ходить.

Какое-то время после этого невозможно было есть картошку. Сразу лезли в голову эти дурацкие щупальца. Но бабушка расстраивалась – и Маришка, подумав, сделала, что называется, «ход конем»: стала представлять себе, что уничтожает поверженного врага. И картофельные «ножки» потом обдирала с ожесточением, будто и вправду с врагом сражалась.

Вот только собраться с духом, чтобы спуститься в погреб...

Думала – пройдет. Но время шло, а становилось хуже. Из открытой двери явственно тянуло склепом. Маришка это точно знала, хотя понятия не имела, как именно пахнет в склепе. Холод был – неживой, нездешний. Картошка... ох, картошка... Но дело было даже не в ней.

Что-то там было, в погребе. У той самой дальней стены.

ЭТО.

Дед с бабушкой явно что-то знали – или чувствовали. Недаром ничего там не ставили. Но добиться у них иного ответа, чем «сырость», было невозможно, хотя сырость тут явно ни при чем. Ну, сырость – а если построить перед сырой стеной кирпичную? Да, мялся дед, построили было, а она обрушилась. Как? Да вот так. Банки обломками расколотило. Хотели починить, да как-то... не собрались.

Действительно, остатки кирпичной кладки, по колено высотой, возле дальней стены были. Только не у самой стены, а шага за три от нее. И когда Маришка подходила поближе, такая жуть почему-то брала, что перешагнуть этот бортик даже мысли не возникало.

И Любка, зараза, молчала, как пленный партизан, или мямлила что-то маловразумительное. Да не знает она толком, что это за «это»; и никто не знает; и откуда оно – тоже неизвестно; что оно делает? – ну... как повезет, но вообще-то... Только однажды, покачав головой как-то по-старушечьи, сказала: «Эх, не надо было мне говорить. Как бы оно не расшевелилось. Тут иногда так: не знаешь, не думаешь про него – оно и спит...» И тут же снова умолкла, будто испугавшись, что сболтнула лишнее. Да уж, сболтнула так сболтнула! Попробуй теперь не думать!.

С другой стороны: ну откуда Любка могла что-то знать? Это в сказках-фэнтезях чья-то бабушка оказывается колдуньей, эльфийкой или еще не пойми кем с уймой «тайного знания». А любкина-то семья – самая обычная. Фантазия буйная, только и всего. Может, еще и начиталась чего.

Маришка старательно убеждала себя, что все это ерунда и очередная любкина выдумка. Смеялась над собой. Дома, в городской квартире. Но если в какой-нибудь книге приходилось читать про подземелья, склепы, заколдованные замки, жилища ведьм – что бы там ни сочинил автор – она точно знала, как это на самом деле выглядело: дощатая дверь, десяток ступенек вниз; запах земли, сырости, старого дерева; пыльная лампочка под потолком, шевелящиеся тени по углам. И полуобвалившаяся кирпичная кладка у дальней стены.

И стоило приехать в деревню – страх оживал опять и опять. Она валялась с книгой на любимом вгорочке, на мелких ромашках – а внизу, под землей, притаилось... что? Маришка не знала, и от этого было еще страшнее. Любка сказала – об этом нельзя думать. Ну да.

Не думать о погребе.

Не думать о белом медведе.

Не думать.

Она огрызалась на бабушкины воспросы и выдумывала всевозможные причины, чтобы поскорее уехать домой. Бабушка огорчалась, конечно; бабушку было жаль, и любимая внучка чмокала ее в щеку: «Не сердись, ба, я тебя люблю. Ты ж знаешь – переходный возраст!» Старшие вздыхали, кивали: переходный возраст, что поделаешь...

Но после выпускного вечера Марина приехала по собственной инициативе: порадовать стариков, показаться в новом, так сказать, качестве. Взрослая.

И было еще кое-что.

После обеда она вышла во двор и направилась туда, куда все эти годы не смела пойти одна, да и не одна – не очень-то. Хватит. Пора кончать с детскими страхами. Подружка брякнула, а ты себе столько лет душу травишь. Там ничего нет и быть не может, мы же не в средневековье живем. Всего-то и надо – осмотреть как следует эту «сырую» стену и убедиться, что она действительно просто сырая, и весь секрет.

Дощатая дверь, десяток ступенек вниз. Запах земли, картошки, соленых огурцов. Картошка. Бочка. Пыльная лампочка. Лампочка мигает – вот еще не хватало. Проводка не ах, а у деда радикулит, сложно ему теперь лазить тут, чинить. Но на этот случай возле входа на полке лежит фонарик. И дверь оставить открытой.

Кирпичная кладка. Знакомый холодок по спине. А может, ну его? Вернуться?

Ну уж нет! Не маленькая!

Маришка решительно перешагнула через выщербленные кирпичи. И – и ничего не случилось. Свет не погас, пол не затрясся, потолок не обвалился. Что и требовалось доказать. Теперь остается сделать эти три шага, подойти к стене, потому что при этом свете ничего не разберешь толком, надо вплотную подойти, и фонарик тоже слабенький, батарейка села, наверное...

А разве она еще не прошла три шага? Кажется, давно уже и все тридцать было. Что за шутки?..

Стена все еще была в трех шагах впереди.

Девушка оглянулась – светлый прямоугольник открытой двери виднелся где-то далеко-далеко. Она рванулась назад, но тут дверь с отчетливым, несмотря на расстояние, скрипом захлопнулась от порыва ледяного, непонятно откуда налетевшего ветра. Лампочка, правда, не погасла; но это уже ничего не меняло.

«ЭТО... Не надо было о нем думать, говорили же. Я его разбудила. Я в его мире. И оно сделает со мной, что захочет.» Но страха не было – только какая-то отстраненность, безразличие, как будто все это было не с ней. Или не на самом деле. Или... как будто она давно знала, что будет, и спустилась сегодня в погреб именно за этим.

Маришка вздохнула и закрыла глаза. И тогда чья-то мохнатая лапа взяла ее за руку.