Пролётка

Глава 1

Сразу после открытия мастерской пришла недовольная клиентка. Тихим голосом, без претензий она сообщила, что часы, которые на прошлой неделе чинил Махров, сломались, не проработав и суток.

— Мне рекомендовали мастера с Шестнадцатой линии. Он часы вскрыл и сказал, что их вовсе не ремонтировали, — сказала клиентка, будто жалуясь не на работу Махрова, а на жизнь в целом. — Сказал, что Иван Андреевич — первоклассный часовщик и не допустил бы такой неаккуратности.

Махров, старательно пряча красные воспалённые глаза, ответил:

— Приболел я, Ольга Михайловна. Ничего-то в руках не держится. Я верну вам деньги.

Женщина посмотрела на часовщика с нескрываемой жалостью и покачала головой:

— Не нужно.

Уже выходя на улицу, она обернулась и с горечью в голосе сказала:

— Боже милостивый, Иван Андреевич, во что же вы себя превратили?!

Махров прекрасно знал, как выглядит: вечно красные глаза, вокруг них чёрные круги, ввалившиеся щёки с пучками щетины. Ни дать ни взять Лазарь, восставший из гроба. Но Махров не был ни пьяницей, ни морфинистом, просто долгих шесть лет его мучила бессонница. Ночами он ворочался, мял простыни и подушку и лишь изредка проваливался в вязкую дрёму. Но та не приносила облегчения. Напротив, иной раз становилось только хуже.

В полусне Махрову мерещилось, что ювелир Гофман безмолвно сидит в углу спальни, а по комнате возбуждённо расхаживает Умцевич.

— Время такое, дружок. Время в мутной воде рыбку половить, — говорил Умцевич. — Не мы, так другие. Так уж лучше мы, чем другие.

А ещё мерещилось, что в спальню прямо сквозь стену просовывается огромная голова в бескозырке.

— Здесь он, товарищи! — кричал матрос. — Хватай гниду!

Махров не мог скрыть своего болезненного состояния и каких только советов ни наслушался.

— В аптеке на Рождественской продаётся отличное средство, — сообщала бывшая кухарка дворян Николадзе.

— Всё от тревог, от переживаний, от неустроенности, — говорил бывший коллежский регистратор Карманов. — А эту напасть водочкой нужно залечить. Только не мелочись, Андреич. Не меньше штофа опрокинь, разом, без раздумий, чтобы аж до отторжения…

— Перед сном обязательно читайте молитву Антиоха, — предлагала бывшая попадья Архипенко.

Все советы Махров пропускал мимо ушей, а совет напиться даже пугал. Махров знал себя, знал, что алкоголь толкнёт искать компанию и может развязать ему язык. А рассказать было о чём — о смерти ювелира Гофмана, считавшегося то ли скрывшимся заграницей, то ли убитым в беспорядках.

Шесть лет назад Махров поддался на уговоры Умцевича:

— Сбежит ведь чёрт пархатый. Сбежит куда-нибудь со всем добром. Он с добром, а мы — с носом.

Махров дольше размышлял да сомневался, но дело оказалось нехитрым. Пришли к Гофману, как приходили много раз прежде, отвлекли очередным истеричным слухом и придушили, затем быстро поделили золото, серебро, драгоценные камни, надёжно закопали труп. И Умцевич исчез из жизни Махрова. Он исчез, а бессонница появилась. И вовсе не муки совести съедали Махрова, а страх быть изобличённым, потому что на прощание Умцевич велел держать рот на замке.

— Брякнешь кому, — предупредил он, — и для тебя самого это добром не кончится.

Только тогда к Махрову пришло понимание того, что «брякнуть» может и сам Умцевич, на допросе, из хвастовства или на исповеди — неважно.

И следующие шесть лет превратились для Махрова в ад. Он вздрагивал от звона колокольчика над дверью мастерской, обмирал от любого окрика на улицах, внутренне сжимался, когда кто-то упоминал при нём Гофмана или Умцевича.

Драгоценности, спрятанные по тайникам и мелкими частями сбываемые за новые червонцы, не лечили от бессонницы. От неё Махрова в один миг излечил хромоногий красноармеец. Тот вошёл в мастерскую, доковылял до рабочего стола Махрова и навис над часовщиком. Под пристальным взглядом красноармейца у Махрова душа ушла в пятки, и только когда посетитель улыбнулся, он признал в нём своего давнего подмастерье.

— Мишка, ты? — хрипло спросил Махров. — Миша Потапов?

— Как есть, Иван Андреевич, — ответил красноармеец и улыбнулся ещё шире.

Михаила Потапова, ушедшего на фронт ещё в пятнадцатом году, основательно помотало по осколкам империи. Он героически бил германцев, потом отступал под их ударами, побывал в Польше, на Украине, на Дону, на Кавказе и на Урале, а закончил боевой путь в песках далёкого Туркестана. Он много рассказывал и о многом расспрашивал Махрова, и неожиданно сказал:

— А я ведь, Иван Андреевич, не чаял вас встретить. Думал, закрутила вас революция-то. Или вышло как с Гофманом или Умцевичем.

— С кем? — слишком поспешно переспросил Махров и внутри у него похолодело.

Он суетно гадал, не выдал ли себя, не показался ли его вопрос подозрительным. Но нет, не показался. Михаил Потапов начал объяснять:

— Ювелир Гофман и его мастер Умцевич. Вы же с ними ещё при мне знались.

— А-а, — замахал руками Махров. — Вот ты вспомнил. Это когда было. Вечность прошла. И что же с ними вышло?

— Мне рассказали, что они пытались в Финляндию уйти. Зимой то ли восемнадцатого, то ли девятнадцатого года. Гофман-то ушёл, видать, а вот Умцевича застрелили.

— Как застрелили? — не поверил своим ушам Махров и едва не подпрыгнул на месте.

— А как ещё застреливают? Хлоп — и вся недолга, — спокойным тоном ответил Михаил. — Ребята, что тогда на границе стояли, говорят, при нём столько добра нашли. И в сумках, и по карманам, и в одежду камушки зашил. Даже на теле нашли — он на руки намотал золотую проволоку. А Гофман, получается, сбежал.

После этого известия Махров не мог дождаться ухода бывшего подмастерья. Лицо часовщика против воли пыталось расплыться в блаженной улыбке. Махрову чудилось, что невероятная лёгкость, охватившая тело, вот-вот поднимет его к потолку. Душа праздновала освобождение.

Когда же Михаил Потапов распрощался и ушёл, Махров поднялся к себе в спальню, достал из шкафа запылённую бутылку коньяка и решительно плеснул в рюмку. Поднеся коньяк к губам, он поймал себя на мысли, что больше не чувствует присутствия ювелира Гофмана, не ожидает появления Умцевича или головы матроса. Страх перед разоблачением оставил его навсегда.

В полоске света от окна к полу мелькали пылинки. Махров поморщился, дунул, но закрутившейся в воздухе пыли стало только больше. Он поставил рюмку на тумбочку и сказал себе игриво:

— Эту благую весть следует отметить в подобающем месте. Иван Андреич, а не наведаться ли вам в «Конкордию»?

Давным-давно Махров был прекрасным часовщиком и ему частенько перепадали заказы от ювелира. Махров легко сошёлся с Умцевичем — ювелирным мастером, работавшим у Гофмана. Были они одного возраста, одинаковых представлений о жизни и своём месте в ней. И если Гофман казался им старшим товарищем, требующим почтительного отношения, то друг с другом они общались на равных, по-простому.

Гофман имел обыкновение по завершении крупного заказа отмечать это в компании Махрова и Умцевича. Даже начало войны не стало помехой этой привычке. Они посещали многие заведения, но излюбленным местом был ресторан «Конкордия».

Швейцар ресторана встретил Махрова неприязненным взглядом. Он не торопился распахнуть дверь, проводить к гардеробу и позвать из зала распорядителя. Махров, приведший себя в порядок и нарядившийся в свой лучший костюм, оставшийся от лучших времён, укоризненно посмотрел на швейцара и спросил:

— Демьян, ты не признал, что ли?

Тот нахмурился, но спустя мгновение ответил дежурной улыбкой. Он запричитал, извиняясь:

— Ох, Иван Андреевич! Каюсь, не признал. Простите великодушно. Сколько лет, сколько зим? Как же давно вы к нам не захаживали.

Швейцар впустил часовщика, подозвал гардеробщика, крикнул распорядителя. Махров скинул пальто и только на лестнице, ведущей в зал на втором этаже, вспомнил, что оставил в кармане мелкие деньги — на чай, заплатить извозчику.

«Сопрут так сопрут. И бог с ними, — решил он. — Не стоит настроение портить какой-то мелочью».

Лихие годы сильно потрепали ресторан, и от былого итальянского стиля мало что осталось, однако нынешние владельцы «Конкордии» за убранством пытались следить.

Почти все столы в зале были заняты. С полсотни человек, не меньше. Махров первым делом увидел и услышал большую компанию во главе с суконщиком Бенделиани. Тот что-то праздновал с женой, старшим сыном, друзьями семьи. Лица у всех были раскрасневшимися, то и дело кто-то поднимался из-за длинного уставленного блюдами стола и провозглашал тост.

Махров попросил столик в углу, поближе к выходу, чтобы лишний раз не попадаться на глаза другим посетителям ресторана. Он открыл меню, предвкушая приятный вечер, но не успел прочесть даже названия блюд. Его отвлекли два хлопка, донёсшиеся то ли с улицы, то ли от гардероба. Махров удивлённо подумал, что кого-то из гостей ресторана прямо у входа встречают шампанским, как бывало в прежние времена. Топот ног на лестнице подсказал, что его предположение вряд ли верно.

В зал ресторана ворвалась дюжина мужчин. Они разбежались, опрокидывая пустые стулья, пугая людей, создавая хаос. Высокий мужчина в дорогом костюме-тройке остановился недалеко от Махрова и выстрелил в потолок из нагана. На стол Махрова и на него самого посыпалась побелка.

— Господа нэпманы, это налёт! — крикнул высокий. — Кошельки и украшения выкладываем на столы! Чем быстрее мы сделаем свои дела, тем быстрее вы вернётесь к своим!

Налётчики резво орудовали в зале, из-за спины высокого выскользнул кривозубый коротышка и направился прямиком к Махрову, теряющему самообладание и едва не теряющему сознание. Кривозубый полез было во внутренний карман пиджака Махрова за его портмоне, но чуть поодаль заметил дородную даму с серьгами, колье, кольцами и перстнями. Он хлопнул часовщика по макушке и сказал:

— Обожди-ка, папаша.

Суконщик Бенделиани деловито поднялся из-за стола со словами:

— Друзья, давайте будем…

Уверенность в движениях Бенделиани, его голосе и взгляде, направленном на высокого мужчину, исчезли с грохотом выстрела. Пуля из нагана угодила суконщику точно в середину лба. Он опрокинулся на стул, сломав его, проехался по полу под оглушительные женские вопли. Ещё один выстрел в потолок прекратил эти вопли.

— Никаких дебатов, господа! — громко прокричал высокий. — Выворачиваем карманы!

Стоя в центре зала, он откинул лапку барабана, выбросил стреляные гильзы и вставил патроны. Налётчик, только что застреливший человека, проделал это уверенно и совершенно спокойно, будто чай заваривал.

От ощущения нереальности происходящего на Махрова накатила непередаваемая жуть, парализовавшая рассудок, но, к сожалению, не тело. Махров вскочил, толком не отдавая отчёта в своих действиях, отпихнул свой столик, отшатнул стол по соседству и под звон разлетевшейся посуды кинулся к лестнице, на выход, подальше от опасности, от смерти.

— Эй! — крикнули ему вслед. — Стоять!

«Беги! — стучал в мозгу чёткий приказ. — Спасайся!»

И Махров бежал, спасался. К нему мало-помалу вернулась способность мыслить чуть разумнее. Желание поскорее унести ноги, остаться пусть голым и босым, но живым, наткнулось на рациональную мысль: «Тогда зачем ты убегаешь? Оставь портмоне, одежду, да что угодно, и будешь цел. Зачем этот риск?»

— Ой, дурак, — задыхаясь прохрипел Махров, но останавливаться было поздно.

В гардеробе слышалась возня. Махров вихрем пролетел мимо, не сожалея о пальто, перепрыгнул через швейцара, ворочавшегося в луже крови и тщетно пытавшегося приподняться.

Уже на выходе Махров оступился, упал и кубарем прокатился по тротуару. Брусчатка ударила по плечу, по рёбрам и позвоночнику, но Махров от ужаса даже боли не почувствовал. Он вскочил, увидел, как по мостовой медленно катит пролётка. Махров с разбегу прыгнул в неё, сжался на полу и истерично завыл:

— Гони, брат! Скорее!

Казалось, что извозчик даже не пошевелился, но хиленькая лошадка прибавила ход. Копыта её застучали по брусчатке в такт пульсирующему гулу в ушах Махрова, и пролётка быстро скрыла часовщика в тёмных холодных улочках Петрограда.

«Только бы убраться подальше, — подумал Махров, напрочь забывший о том, что он не назвал извозчику своего адреса. — Подальше и поскорее».

Наконец пролётка сбавила ход и остановилась под фонарём. За пределами конуса жёлтого света очертания зданий скорее угадывались, чем различались. Где-то совсем рядом волны Невы негромко били в гранитные берега. Извозчик чуть обернулся и протянул руку за платой.

В груди у Махрова всё оборвалось, когда он вспомнил, что мелкие деньги остались в кармане пальто, а пальто осталось в треклятой «Конкордии». При себе у Махрова были только хрустящие полновесные червонцы. Скрепя сердце он достал одну купюру и тяжело вздохнул, подумав, что, в конце-то концов, спасение жизни того стоит. Махров зажмурился, сунул червонец в руку извозчика и собрался было сойти с пролётки, но жадность, когда-то толкавшая на обманы и даже убийство, в этот раз крепко схватила за горло и стала душить.

«Ты сам себя спас, — злобно шептала жадность. — Тебя ноги вынесли. Извозчик… он… он просто был мимо… а за тобой даже не гнался никто».

Застывший подобно статуе извозчик не торопил Махрова, просто сидел и терпеливо ждал. Махров хлопнул его по узкой костлявой спине и, стараясь казаться решительным, попросил:

— Любезный, мне бы сдачу.

Извозчик не шелохнулся, не издал ни звука. Махров снова хлопнул его по спине и, боясь дать петуха, выпалил:

— Эй, я ведь тебе не полушку медную сунул! Изволь дать сдачу!

Извозчик нехотя выпрямился, сунул руку в карман драного пыльника, зацепил там что-то, казалось, наощупь, и высыпал в протянутую ладонь Махрова. Часовщик недоумённо посмотрел на ракушку, на несколько то ли пуговиц, то ли запонок, на перламутровую бусину, обрывок керенки и какую-то медяшку, позеленевшую от времени.

— Это что за мусор? — сипло спросил он.

Махров набрал полную грудь воздуха, собираясь начать скандал, отклонил голову, и свет от фонаря открыл всё, что действительно лежало на ладони. Не бусина, а крупная красивая жемчужина. Не зелёная медяшка, а настоящий эллинский обол, не гнутая пуговица, а отколотый по краям и немного гнутый римский денарий. Кроме того, в ладони лежали монета с отверстием в центре, квадратная монета, сплошь покрытая восточными иероглифами, и крошечный золотой брусочек с засечками.

Откуда-то издалека Махрова окликнули. Тихо и нечётко, будто долетело далёкое эхо. Он не услышал, потому что внимательно рассматривал монеты. Когда-то Махров слышал, что коллекцию римских денариев стоимостью в целое состояние преподнесли в дар музею, вспомнил он и нашумевшую историю о том, как некие балбесы переплавили золотые византийские со́лиды, потому что не понимали их реальной ценности.

Монотонно били о гранит волны Невы. Махрова снова окликнули, и снова он ничего не услышал за мыслями о том, откуда у простого извозчика могли взяться столь необычные богатства.

Извозчик медленно поднялся и повернулся к Махрову. Пролётка закачалась, будто лодка, но только потому, что это и была лодка. Махров застонал, взглянув в бледное старческое лицо извозчика. Абсолютно бесстрастное лицо: ни жалости, ни гнева, ни строгости, ни грусти, ни намёка на улыбку — ничего. Лицо Харона было спокойно, как у мертвеца.

Длинным пальцем Харон указал на грудь Махрова. Тот посмотрел и увидел пятно крови на рубашке, жилетке и пиджаке. Увидел рану от пули, которая всё-таки догнала его на лестнице ресторана «Конкордия».

Берег реки был заполнен людьми, и первым Махров заметил суконщика Бенделиани, стоявшего с растерянным и даже несколько виноватым видом.

— Иван Андреевич, вас тут спрашивали, — послышался чей-то понурый голос.

Именно по голосу Махров узнал швейцара «Конкордии», стоявшего среди толпы с обезображенным окровавленным лицом.

— Вас ждут, — сказал Харон и жестом велел Махрову сойти на берег.

Из мрака навстречу Махрову, из-за спин незнакомых покойников шагнул ювелир Гофман, и он не походил на того Гофмана, который в ночных видениях уныло и безмолвно сидел в углу спальни. Взгляд призрака был злобен и не сулил часовщику ничего хорошего.

Гофман потянул золотую цепь и выволок из мрака изуродованного Умцевича: тело, сплошь покрытое синими, фиолетовыми и чёрными синяками, было туго перетянуто золотой проволокой, рот зашит серебряной, а вместо глаз выпирали два рубина.

Стикс забурлил, ударил в левый борт лодки и выбросил Махрова в объятья Гофмана.