Проклятый цирк
Улыбка, сотканная из страха
Цирк «Улыбка» пах пылью, гримом и сахарной ватой. Но для его директора, Аркадия Воронова, это был аромат дома. Он стоял за кулисами, сияя ослепительной, отрепетированной до автоматизма улыбкой, и наблюдал, как его детище — его больное, прекрасное детище — оживало под софитами.
Под куполом, нарушая все законы гравитации, порхали балерины. На арене иллюзионист творил свое очередное колдовство, заставляя исчезать не только голубей, но и здравый смысл. А клоун Лекс, споткнувшись о собственную тень, с карточным шелестом рассыпал по всему манежу колоду чёрных, как его юмор, игральных карт.
Зрители были в восторге. Но всему приходит конец. Овации стихли, огни погасли, и публика медленно разошлась, унося с собой частичку магии.
В гримёрке царил привычный хаос. Балерины, скинувшие пуанты, носились друг за другом, словно мотыльки в шторм. Директор Аркадий с отеческим вздохом пытался навести подобие порядка и отправить всех по домам. А в углу, развалившись на столе, уже похрапывал клоун Лекс, уронив голову на разбросанные карты. Похоже, он снова решил, что гримёрка — его личная спальня.
И лишь один человек оставался недвижим. Иллюзионист, известный за кулисами как Упрямец, сидел в тени, отгороженный от всеобщего веселья невидимой стеной. Он был ходячим противоречием: воплощённой вредностью в одеждах опасно обаятельного джентльмена. Его иссиня-чёрный плащ, наброшенный на безупречно белую рубашку, и безукоризненно завязанный галстук кричали о контроле. Но чёрные растрёпанные волосы и ледяной, почти скучающий взгляд выдавали бурю, которую он так тщательно скрывал.
В его изящных, но упрямых пальцах замер стакан с водой. Это была его единственная слабость — в минуты скрытого волнения он делал несколько мелких, почти незаметных глотков, словно пытаясь потушить пожар внутри.
— Вам не кажется, что в цирке творится что-то... странное? — его голос прозвучал резко, разрезая воздух, как лезвие. — Уже третий день мне снится один и тот же ребёнок. Он плачет без остановки. А во время выступлений... — Упрямец сделал глоток. — Мне кажется, я вижу его на задних трибунах. Он смотрит на меня таким острым взглядом, а стоит мне отвести глаза — будто испаряется.
В ответ повисла тишина, которую нарушил лишь сонный вздох клоуна.
—Та забей ты, — прохрипел Лекс, не поднимая головы. — Подумаешь, ребёнок ноет. Не высыпаешься — вот и всё. Могу порекомендовать отличное снотворное... для вечного сна.
И, выдав свою коронную шутку в стиле «чёрный юмор на грани фола», он снова отключился.
Упрямец лишь едва заметно дрогнул уголком губ. Улыбка — редкий и ценный гость на его лице.
—Года летят, а ты, Лекс, не меняешься. Таким же странным остался, каким и был.
Он вышел из гримёрки, пожелав всем удачи, и растворился в ночи. А за его спиной цирк жил своей жизнью: балерины продолжали свой хаотичный балет, директор безнадежно уговаривал Лекса перебраться на кровать, а карты на столе лежали разбросанные, как предсказания несбывшихся желаний.
Но той ночью сон не принёс Упрямцу покоя. Тихий плач снова настиг его, перерастая в леденящий ужас. Ему стало нечем дышать. Он задыхался, в панике пытаясь вдохнуть воздух, которого не было, в то время как в темноте за его веками зловеще улыбался одинокий мальчик на пустых трибунах.
На следующее утро в гримёрке пахло скипидаром, пудрой и тихим отчаянием. Воздух был тяжёл, будто пропитан вчерашним страхом. Упрямец, обычно напоминавший затаившегося ястреба, сейчас сидел ссутулившись, его изящные пальцы с бессознательным упорством сжимали стакан с водой. Он и словами, и всем видом пытался передать тень того ужаса, что настиг его ночью — леденящую нехватку воздуха, беспомощность и тот пронзительный, недетский взгляд с задних рядов.
Выслушав его, директор Аркадий Воронов тяжело вздохнул. Его собственные шрамы, казалось, на мгновение проступили ярче.
—Послушай, — голос его звучал с непривычной, отеческой мягкостью. — Может, тебе стоит взять небольшой отпуск? Съездить, сменить обстановку. Цирк никуда не денется.
Упрямец не стал спорить, что было тревожнее любой его язвительной реплики. Он лишь коротко кивнул, отпил один последний, обжигающе медленный глоток и вышел, оставив за собой зияющую пустоту.
И с этого дня цирк «Улыбка» стал выступать без своего главного скептика. На следующем представлении магия на арене творилась, но в ней не хватало его, упрямого, колючего присутствия. Публика, впрочем, ничего не заметила. Её восторженный взор был прикован к «Сестринскому трио» — Агате, Люси и Мире.
Агата, старшая, вела их танец с железной волей дирижёра, каждым взмахом руки повелевая пространством. Её взгляд был точным и неуклонным, словно стрелка компаса, всегда знающая путь. В её жилах текла не кровь, а расплавленная сталь ответственности.
Люси, средняя, была самой душой их танца. Её улыбка могла бы осветить самые тёмные углы цирка. Она не просто выполняла движения — она источала чистую, ничем не омрачённую радость бытия, заставляя зрителей верить в то, что мир прекрасен.
А вот Мира, младшая, парила в этом танце, как осенний листок, подхваченный вихрем. Её взгляд часто терялся в тенях под куполом, а мысли пускались в пляс, куда более сложный, чем тот, что она оттанцовывала на сцене. «Может, я лишняя? — шептало её сердце в такт музыке. — Возможно, я для них просто груз, балласт, который не решаются сбросить. Может, это не моё...»
Но едва в её движениях закрадывалась неуверенность, Агата встречалась с ней взглядом — твёрдым, но ободряющим, а пассия Люси мягко направляла её, словно поправляя невидимые крылья. Они были для неё и якорем, и парусом, не позволяя сбиться с пути или потонуть в трясине собственных сомнений.
Представление в цирке «Улыбка» шло как по маслу. Публика замирала в восторге, и этот гул восхищения был лучшим наркотиком для артистов. И вот на сцену выпорхнул Лекс — чтобы с размаху шлёпнуться на манеж, предварительно исполнив авангардный кульбит, больше смахивающий на падение ангела с заносом.
Он поднялся с видом монарха, поднявшего с земли не перчатку, а собственную корону, и тут же заметил, что один из его ботинок, предательски покинув ногу, укатился в оркестровую яму.
Лекс (с пафосом, обращаясь к ботинку): «Эй, беглец! Я тебя на роль пригласил, осветил софитами, подарил смысл! А ты в самый драматический момент устраиваешь саботаж? Помнишь, кем ты была? Дырявой подошвой на асфальте жизни! А теперь изволь вернуться — твоя сцена, твоё предназначение — это моя нога!»
В это время под куполом парило «Сестринское трио». Их танец был шедевром грации, пока в сознании Миры не раздался оглушительный детский плач. От этой звуковой иглы в висках её голова будто треснула изнутри. Контроль рухнул. Балерина споткнулась и упала на колени, вцепившись ладонями в голову.
Музыка смолкла. Зал застыл, и тишину пронзил встревоженный шёпот. И тут же к Мире подлетел Лекс, превращая чужой провал в свой аншлаг.
Лекс (с клоунским придыханием, протягивая руку): «Ох, милочка! Я, конечно, ослепителен, но не до такой же степени, чтобы вы падали передо мной на колени! Публика ещё подумает, что я делаю предложение!»
Зал взорвался смехом и овациями. Мира, всё ещё бледная, молча посмотрела на него, взяла протянутую руку, и номер был кое-как завершён.
(Позже. Гримёрка.)
Лекс, развалившись на стуле, снимал грим:
«Ну,Мира, я кое-чего не понимаю. Конечно, я парень видный и от меня исходит аура дорогого парфюма "Запах Победы", но так-то падать передо мной на сцене... Это уже слишком даже для моего самолюбия».
Мира (тихо): «Я просто...»
«Что"просто"? — перебил её Лекс. — А если бы меня рядом не оказалось? Что бы ты тогда делала? Рыдала в пол?»
Агата мгновенно вступилась, подходя к сестре:
«Лекс,хватит! Ситуация была ужасной, да. Ты помог её исправить — спасибо. Но не нужно на неё давить».
«Ладно, задрали! — Лекс махнул рукой. — Я для всех тут клоун-спасатель, а меня же и винят». Он тяжело вздохнул, и его голос внезапно стал не по-клоунски тихим и серьёзным. «А вы не задумывались... что наш цирк... он уже не тот? Вот даже Упрямец... Упрямец ушёл. Любимец публики. И что? Что, если он, вернувшись из "отпуска", скажет, что уходит навсегда? Что тогда будет с нами?»
С этими словами он нервно подошёл к своему любимому столу, плюхнулся на него и через мгновение уже тихо похрапывал.
Мира (обращаясь к Аркадию и сёстрам, дрожащим голосом): «У меня в голове... закричал маленький мальчик. Это был... такой громкий крик, что я думала, моя голова треснет. Прямо как... как у Упрямца бывало».
Директор Аркадий Воронов замер, его лицо стало каменным. В этот момент с стола донёсся сонный голос:
Лекс (сквозь дрёму, не открывая глаз): «А помните, года полтора назад, ко мне тут один сопляк приставал... Автограф ему подавай, а я спать хотел... Вроде, и к вам он тогда подходил... Ох и ревень же был, когда я ему отказал... Интересно, он ещё ходит на наши выступления
И, громко чмокнув, как будто говоря во сне, он повернулся на другой бок, оставив в гримёрке повисшее в воздухе тяжёлое, многое объясняющее молчание
С тех пор как Упрямец покинул цирк, прошло несколько дней. Жизнь в «Улыбке» будто бы текла по-прежнему, но это была иллюзия, натянутая, как барабанная кожа. Каждый артист, выходя на арену, теперь украдкой вглядывался в затемнённые трибуны, пытаясь в каждой тени разглядеть того самого мальчика. Что же видел Упрямец? Какой ужас отнял у него сон и заставил бежать?
Тем временем сам Упрямец возвращался из магазина. На его лице появились крохи былой уверенности, ушла мертвенная бледность. Но глаза — эти зеркала души — оставались двумя выгоревшими пустынями, а синяки под ними, густо-фиолетовые, лежали, как мешки с проклятым золотом, тяжёлые и неспрятанные.
«Пора возвращаться, — давила его мысль, навязчивая и чёткая. — Вроде всё позади. Я справлюсь».
Но едва он поравнялся с золочёными воротами цирка, откуда-то изнутри полилась весёлая, беспечная музыка. И тут его собственная рука, будто на привязи у невидимого кукловода, дёрнулась в сторону «Улыбки». По щеке скатилась предательская слеза, а из горла вырвался душераздирающий, по-детски искренний смех. Он хохотал, заливаясь, не в силах сомкнуть губы, не в силах остановиться. Стиснув зубы, он с яростью оторвал ноги от асфальта и, почти бегом, добежал до дома.
Упрямец рухнул на кровать, сердце колотилось где-то в горле. Запив панику глотком ледяной воды, он потянулся к своему дневнику — толстой потрёпанной тетради, хранившей все тайны его жизни. Последние страницы были испещрены одной темой: мальчик. Кто он? Откуда? Едва в голове Упрямца рождалась хоть какая-то версия, он хватал ручку, чтобы зафиксировать её, но в тот же миг острая боль раскалённым гвоздём входила в висок, а его собственная кисть с неподдельным отвращением швыряла пишущий предмет на пол.
Он снова был бледен. Снова проигрывал. Отбросив тетрадь, Упрямец попытался выкинуть кошмар из головы, как вдруг вспомнил: завтра цирку «Улыбка» исполняется ровно 7 лет. На его измученном лице, против воли, расплылась широкая, самая настоящая улыбка.
«Друзья,— прошептал он в тишину, — спасибо вам».
Тем времена в цирке, завершив юбилейное представление, артисты устроили настоящий пир. Воздух гримёрки гудел от смеха, звенел бокалами и пах дорогим ромом. Балерины, раскрасневшиеся и счастливые, о чём-то оживлённо щебетали с директором. В углу, устроившись на своём законном столе, бездыханным сном спал Лекс, в обнимку с полупустой бутылкой выдержанного рома, словно с самой ценной в мире игрушкой.
Все были счастливы. И все, как один, тихо тосковали по тому, кого не хватало за этим столом больше всего — по их угрюмому, молчаливому Упрямцу.
И тут, будто почувствовав всеобщую грусть сквозь сон, Лекс резко восстал из небытия. Он вскочил на ноги, с грацией подвыпившего фламинго, и, высоко подняв бутылку, воззвал к замершему залу своим звучным, чуть хриплым от сна голосом:
«Друзья! Сияющие, блистательные, но, увы, меркнущие рядом со мной! То, что я скажу дальше, — невероятно, неслыханно и бросает вызов моему самолюбию! Но я предлагаю выпить за того, кто сейчас не среди нас! За того, чья вредность была прекрасней любой музыки, а молчание — красноречивей моих шуток! За Упрямца! За тебя!»
Громкое «ЗА УПРЯМЦА!» прокатилось по комнате, и воздух взорвался дружным стуком стекла о стекло — тостом в честь того, чья тень незримо витала среди них, связывая прошлое с надвигающимся ужасом.
Незваный зритель
Праздник в честь семилетия цирка «Улыбка» постепенно угасал, оставляя после себя приятную усталость и пустые бутылки из-под рома. За столиком Лекс, раскрасневшийся и размягчённый выпивкой, парировал шутки балерин. И вот любопытство Агаты, подогретое алкоголем, нанесло точный удар.
— Лекс, а как ты вообще здесь оказался? И откуда этот... уникальный стиль? — она с ухмылкой указала на его костюм в заплатах.
Клоун, ещё секунду назад разбитный, будто слил всю краску с лица. Он резко отвёл взгляд.
—В архивах не копайся, балерина. Там пыль, паутина и разочарование.
Сидевший рядом Аркадий тихо хмыкнул, и в его глазах вспыхнул озорной огонёк.
—Та ладно тебе, Лекс, что в этом такого? — Директор обвёл взглядом заинтересовавшихся девушек. — Не волнуйтесь, сейчас я всё расскажу.
— Эй, командир, ты чего?! — Лекс встревожился не на шутку. — Не надо!
— Да я не буду твои потаённые грехи вскрывать, — отмахнулся Аркадий. — О тебе и так половина — тёмный лес. Но я понимаю, какую именно часть ты не хочешь афишировать. В общем, слушайте!
Ответом ему был громкий глоток. Лекс залпом осушил полбутылки рома, с силой поставил её на стол и, как подкошенный, рухнул лицом вниз, громко и демонстративно захрипев.
— Ровно семь лет назад, — начал Аркадий, и его голос приобрёл ностальгические нотки, — я был молод, горяч и чертовски хорош собой. Настоящий статный блондин с глазами, цвета летнего неба, — он провел рукой по своим седым вискам. — Всё тело — карта приключений, шрамы — автографы весёлого уличного детства. Зубы, впрочем, были такие же кривоватые, как и сейчас. Я только начал собирать свою команду и расклеивал по городу афиши, мечтая о собственном цирке.
И вот, иду я как-то вечером и вижу: у моего свежего плаката стоит мальчишка, лет двенадцати. И от него... исходило сияние. Не метафорическое, а самое что ни на есть настоящее! Я подумал — знамение! Ангел-хранитель моего будущего цирка! Хотел подойти, но... — Аркадий сделал драматическую паузу.
— Но этот «ангел» сорвал мой плакат с заборчика и, озираясь, шмыгнул в тёмный переулок. Я, ошарашенный, поплёлся за ним. И услышав за углом подозрительное шуршание. Заглядываю за мусорный бак... а он... — директор не сдержался и прыснул со смеху, — он... подтирался моей афишей!
Из-под стола донёсся приглушённый, полный стыда и ярости стон. Лекс, не поднимая головы, забил кулаком по столешнице.
— Этот юный джентльмен, — продолжал Аркадий, вытирая слезу, — встал, отряхнулся, посмотрел на меня с вызовом, сунул в руки... ценный, но испорченный артефакт и, не сказав ни слова, ловко взметнулся на крышу пятиэтажки. И исчез. И тут меня осенило. Он был моей копией — грязный, голодный, весь в синяках, но с гордым взглядом дикого зверька. Я вдохнул полной грудью и крикнул на всю округу: «Я найду тебя!». С этого всё и началось.
Я искал этого мелкого везде. Днями и ночами. Каждый раз, проходя мимо того самого переулка, я не мог сдержать ухмылки. Воздух там, казалось, навсегда пропитался духом того абсурдного знакомства.
«— Да я хотел срать, ну и что с того?!» — внезапно рявкнул Лекс, провалявшийся до этого в мёртвом ступоре.
«Да спи уже, анекдот ходячий, — с раздражением бросила Агата. — Послушать историю нормально не даёшь».
В ответ раздалось лишь мелодичное,нарочито громкое похрапывание.
«Так вот, на тот момент, — продолжил Аркадий, — ко мне уже начали присоединяться первые артисты. Наш любимый буфетчик, дядя Василий, чьи булочки вы уплетаете за обе щёки. Гримёр Андрей Михайлович , который, к сожалению, сейчас в отпуске, из-за чего ваш макияж, честно говоря, выглядит… весьма экспериментально».
Директор сделал паузу, его взгляд смягчился.
«И был у нас ещё один любимец публики— задолго до того, как им стал всем нам знакомый Упрямец. Канатоходец под прозвищем «Сердцеед».
Своей неземной, почти скульптурной красотой он мгновенно собрал армию поклонниц. А его мастерство… это было за гранью волшебства. Он не ходил по канату — он парил над ним, будто невесомая тень. Я не мог поверить, что на земле существует такое совершенство.
Лекс и Сердцеед были неразлучны. Наш будущий шут буквально впитал в себя его, как губка. Тихий, мудрый мыслитель и его полная противоположность — самовлюблённый, гремучий коктейль из едкого юмора и невероятной харизмы. Именно этим он меня и покорил.
— А почему Сердцеед ушёл? Что с ним случилось? — тихо, будто боясь спугнуть тишину, спросила Мира.
«Через два года после открытия цирка…»
Аркадий не успел договорить.Лекс резко поднялся со стола. Его лицо, обычно искажённое клоунской ухмылкой, стало каменным. Не сказав ни слова, он вышел, громко хлопнув дверью с такой силой, что с полки посыпались парики.
Повисло тяжёлое молчание.
«Так вот,— наконец неуверенно продолжил Аркадий. — Сердцеед однажды подошёл ко мне и сказал: «Босс, я ухожу. Я выгорел. Не могу больше».
«Ты ведь понимаешь, как отреагирует Лекс? — сказал я ему. — Он же разнесёт весь цирк к чёрту. Ты знаешь его лучше всех. И только ты понимаешь, какую боль ему это принесёт».
Сердцеед грустно улыбнулся.
«Понимаю.Ты прав. Поэтому я и оставляю весь цирк именно на него, а не на тебя. Как он сам любит орать: «Я — звезда этого мира!». Он — лишь росток, который должен вырасти в огромное, крепкое дерево самолюбия. И только он сможет спасти цирк, когда это понадобится. Удачи, босс. Возможно, я ещё вернусь».
И, уходя, он обернулся на пороге.
«Передай Лексу…что я в него верю».
И на запылённый пол упала единственная,сверкающая на свету, слеза.
Так он и ушёл из цирка. Довольно печальная история. Жаль, что вы его не застали... Он был человеком невероятно глубоким, душевным. Читал запоем, мог часами молчать в шумной компании, но если ты находил к нему подход — его дружба становилась опорой на всю жизнь. Впрочем, это всё, что вам стоит знать о Сердцееде. Вернёмся к нашему мальчишке.
Итак, однажды вечером, сидя у себя дома, я услышал нарастающий гул под окном. По улице двигалась шумная толпа подростков, круша всё на своём пути. Меня кольнула тревожная мысль: а вдруг тот самый сорванец был среди них?
И в тот же миг зазвонил мой телефон. Это был спонсор цирка, его голос срывался от паники.
«Аркадий!Цирк… На твой цирк напали! Всё разгромлено!»
Пулей выскочив из дома, я помчался к «Улыбке». То, что я увидел, приковало меня к месту.
Картина была сюрреалистичной. Около десятка хулиганов лежали без сознания, усыпав асфальт у входа. Воздух был густым от запаха пыли, крови и подростковой агрессии. А посреди этого хаоса, словно скала посреди шторма, стоял он. Тот самый мальчишка. Весь в ссадинах, с разбитой губой, но с абсолютно каменным, недетским выражением лица. Он, не обращая внимания на боль, молча пытался приладить на место оторванную кулису.
Неподалёку, словно безмолвные стражи, стояли Сердцеед и Буфетчик. Я подошёл к ним, глухой ком застрял у меня в горле.
«Что здесь произошло?»— выдавил я, хотя ответ был написан кровью на асфальте.
Сердцеед вздохнул и начал рассказывать, его голос был ровным и усталым:
«Я пришёл сюда первым.Цирк был уже в руинах. А неподалёку стояла эта свора. И в центре — он. Я слышал их разговор...»
«— Зачем вы разрушили цирк? Что вам сделал его хозяин?» — его голосок был тонким, но твёрдым.
«— Отвали, мелочь! Не твоего ума дело!» — самый крупный из них грубо оттолкнул мальчишку, и тот грохнулся на землю.
Остальные захохотали.
Он поднялся. Стиснул кулаки. И тихо, ледяным тоном произнёс: «Ну, щас я вам покажу».
«Он врезал их лидеру с такой дикой силой, что тот отлетел на пару метров, — продолжил Сердцеед. — Началась драка. Я бросился ему на помощь. Мы разогнали половину, а вторую... вторую он уложил в одиночку. А потом, не сказав ни слова, просто пошёл к цирку и начал всё это... — Сердцеед мотнул головой в сторону мальчика, — ...чинить. Остальные подошли позже. Сейчас ждём полицию, пусть разбираются с этим отребьем».
Буфетчик, дядя Вася, тяжело вздохнул и добавил, понизив голос до доверительного шёпота:
«Директор,Аркадий... А может, нам его к себе взять? Он сирота. Я у него спрашивал: «Откуда ты? Где твои родители?» А он мне так, с вызовом: «Я гениален сам по себе, мне для этого они не нужны». И тут же, опустив голову и глядя в пол, пробормотал: «Нет у меня их... Отстаньте...»
В его словах была не просто дерзость. В них была вся боль одиннадцати лет одиночества, которую он так отчаянно пытался скрыть за броней наглости и силы. И в тот вечер я понял — цирк «Улыбка» приобрёл не просто нового артиста. Он приобрёл потерянного сына.
Аркадий подошёл к мальчишке, присев на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне.
—Как тебя зовут?
—Лекс, — прошептал мальчик, не поднимая глаз.
—Лекси, я хочу спросить тебя кое о чём очень важном. Ответь честно. Тебе нравится мой цирк?
Глаза Лекса внезапно вспыхнули.Он вытер грязный рукав о штаны и твёрдо кивнул:
—Очень!
—Тогда всё решено. С этого дня ты — артист моего цирка. Поздравляю.
Лицо Лекса выразило такую гамму эмоций,что даже у бывалого Аркадия дрогнула душа.
—Че... ЧТООО?! — завопил мальчишка так, что с ближайшей крыши слетела стая ворон.
—Пойдём, познакомлю с остальными.
Дальше были месяцы тренировок. На вопрос «Кем хочешь быть?» Лекс, не моргнув глазом, выпалил: «Клоуном!». В его голосе не было ни капли сомнения.
Костюм, который он нарисовал в своём воображении, найти было невозможно. Помог старый друг-портной из Германии. Так и родился тот самый Лекс — ленивый гений в чёрно-белом лоскутном костюме, усыпанном звёздами и лунами. Из его вечно расстёгнутых карманов сыпались колоды чёрных карт. Лицо скрывал грим: белая маска, красная слеза на одном глазу и алая звезда на другом. Котелок с чёрной розой неизменно сидел набекрень.
Он был великолепен. Его чёрный юмор, острый как бритва, и фирменные трюки — вроде падения через собственную тень — сводили публику с ума. Всему этому его научил Сердцеед. И в этом была главная трагедия Аркадия: для Лекса он сделал так мало, а потерял для него так много. После ухода канатоходца Лекс не злился. Он просто носил в себе тихую обиду за то, что директор не удержал того, кто был для него старшим братом.
— На этом история заканчивается. Расходимся! — объявил Аркадий, прерывая свои мысли.
—Босс, давайте ещё посидим... по душам... — протянула захмелевшая Мира и тут же рухнула лицом в салат.
—Нужно за собой следить, — покачала головой Агата.
—Особенно когда столько пьёшь, — вздохнула Люси.
Взяв сестру на плечи, они удалились. Юбилей прошёл... удачно. Не правда ли, Сердцеед? — тихо произнёс Аркадий, выйдя на улицу. Звёзды над цирком «Улыбка» сияли ледяным, безразличным светом.
Лекс пришёл в себя с ощущением, будто в его черепе поселился кузнец и вовсю орудует молотом.
—Блин, голова... и где это я? — он осмотрелся. — И почему на моей башке сидит ГОЛУБЬ?!
Существо невозмутимо курлыкало,взирая на клоуна с высоты своего превосходства.
—Я что, в кладовке? Ладно, надо найти остальных.
Гримёрка была пуста.
—Так-так... А где же наша дружная компания? — Лекс слабо усмехнулся. — Наверное, до сих пор на коленях перед нашим уважаемым мистером Унитазом. Весело вам, ха-ха!
—На коленях перед унитазом люди оказываются только после твоих шуток, — раздался из угла знакомый скрипучий голос.
Лекс медленно повернулся.
—Стол... Ты совсем ашалел? Ты меня... не уважаешь? — его голос дрогнул от неподдельной обиды.
—Кому вообще могут нравиться твои шутки? Ты же никт...
Договорить ему не дали.Лекс с рыком вскинул стол и со всей дури швырнул его в стену. Дерево треснуло, разлетаясь на щепки.
—Вот чёрт! А где мне теперь спать?! — взвыл клоун. — Весь кайф испортил! Пойду поищу новую кровать.
Тишина, что обрушилась на балерин, была не уютной утренней, а гнетущей, абсолютной. Мир за стенами цирка словно перестал существовать.
Они очнулись в центре манежа, будто их кто-то уложил. Арена — пуста. Трибуны — поглощены мраком. Ни звона трамвая, ни голосов с улицы. Цирк «Улыбка» замер в вакууме.
Агата поднялась первой, её тело ломило.
—Что происходит? — её голос гулко отозвался под куполом. Ответа не последовало.
Люси и Мира,дрожа, встали рядом. Инстинктивно они потянулись друг к другу, и в этот миг пространство исказилось.
Выходы поплыли и исчезли, сменившись гладкими стенами, уходящими ввысь. Они оказались в каменном колодце.
—Нет! — крикнула Агата, но её крик поглотила мёртвая тишина.
Их тела дёрнулись. Невидимая сила, холодная и безжалостная, вывернула им руки, сплела спины. Это не был танец. Это был мучительный ритуал. Они пытались вырваться, но конечности прилипали, мышцы и кости сливались с хрустом, звучавшим в тишине кошмарной симфонией.
— Прекрати! — рыдала Мира, но её слёзы текли уже по щеке Агаты.
—Держись! — пыталась скомандовать Агата, но её голос тонул в искажённом смехе Люси, чьё лицо застыло в судорожной улыбке.
Их крики слились в жуткий хор. Индивидуальность стиралась, уступая место уродливому целому. Из трёх тел возникало одно — чудовище с шестью руками и тремя лицами, застывшими в масках ужаса, отчаяния и безумной радости. Трилия была рождена.
И тогда, в пик этой агонии, с верхних трибун донёсся тихий, довольный детский смешок. Они были не просто прокляты. Они стали актёрами в спектакле, где единственным зрителем была та самая обида. И этот зритель остался доволен представлением.
В совершенно тёмной комнате, куда не проникал ни один луч света, сидел Аркадий. Прожектор выхватывал из тьмы лишь мальчика, того самого, которому когда-то отказали все — и артисты, и сам директор, бросивший на ходу: «Прости, малыш, не сейчас».
Ребёнок плакал навзрыд, а Аркадий-призрак, прикованный к своему креслу, безучастно наблюдал.
—Прости меня... Прости нас всех, — шептал он, но его слова тонули в детских рыданиях.
С этого момента проклятие начало проявляться на всех артистах цирка. Представление только начиналось
Петля кошмара
Слышны шумные, сбивчивые шаги в пустом коридоре. Дверь в гримёрку с грохотом распахивается, врывается запыхавшийся мужчина. Что я здесь делаю? Меня не должно быть здесь! Где все? И почему в цирке... — он замолкает, с ужасом глядя на свои руки. Вернее, на то, что от них осталось. — ...творится этот ужас?
Из угла доносится сонное бормотание:
—Эй, парик, ты не прав... я был тогда великолепен... Храп.
— Кто здесь? — грозно, но с дрожью в голосе спрашивает парень.
Звук доносится из шкафа.Медленно, он приоткрывает дверцу.
Внутри, свернувшись калачиком среди костюмов, крепко спал Лекс.
— Лекс, это ты?! — чуть не плача, выкрикнул гримёр Андрей.
Клоун приоткрыл один глаз.
—Андреей! Наконец-то явился! Представляешь, мне стол нахамил. Вообще наглый стал.
—Стол? Ты чего, опять перебухал?
И тут шкаф, в котором всё ещё сидел Лекс, с раздражением проворчал:
—Проваливай отсюда. Все внутренности мне провонял. Теперь никакая уборка меня не спасёт.
Мебель с отвращением«выплюнула» Лекса на пол. Тот отряхнулся, словно так и надо.
—Вот видишь? Теперь и он хамит. — Лекс внимательно посмотрел на Андрея. — Кстати, а почему твои руки — это, хм... щупальца?
— А Я ОТКУДА, БЛИН, ЗНАЮ?! КАПЕЦ У ТЕБЯ ВОПРОСЫ!
— Хаххкх! — Лекс фыркнул, разглядывая два скользких фиолетовых щупальца, беспомощно барахтавшихся вместо рук у гримёра. — Ну и как с ними? Удобно? Хотя бы макияж мне наложить сможешь? Я без своего боевого раскраса — как клоун без панталон! Неузнаваем!
— Да какой макияж! — взвыл Андрей. — Их шатает в разные стороны, а если рядом стена — прилипают! Я вчера к унитазу на полчаса приклеился!
— Эх, а ещё свалил на месяц в свой Египет, богатенький ты наш! Пирамиды проветривал?
— Да отстань! Я сам ничего не понимаю! Лёг спать в номере отеля «Пальма-люкс», а проснулся… в вольере для макак! И эти… недо-руки у меня уже были!
— Ну, подумаешь — макаки! — отмахнулся Лекс. — Милейшие создания. Кстати, как они?
— Их не было! Только открытый вольер…
— Вот это уже плохо. Если такая дичь случилась с нами, значит, и с остальными участниками цирка что-то стряслось. Даже с этими хвостатыми хулиганами.
Внезапно за дверью раздались тяжёлые шаги, прерывистое хрипение и звук, будто кто-то жуёт металлическую бочку.
— Лекс, иди посмотри! — судорожно прошептал Андрей.
— Эх ты, пугливый… Сейчас выясним, не опять ли там обезьянка с бананом и плохим настроением.
Лекс распахнул дверь — и застыл. На пороге стояли три гориллы размером с холодильник. Их мех был в странных слипшихся пятнах, а глаза пылали неестественно рубиновым красным светом, словно два таксиста, одновременно увидевших клиента.
Голос автора: "Надеюсь, все знают, что гориллы ненавидят, когда им смотрят в глаза? Видимо, Лекс пропустил эту жизненно важную лекцию."
Лекс, не моргнув, уставился всем троим прямо в их горящие орбиты.
— Ну вот, Андрюша, — бодро произнёс он. Страшненькие, конечно, но в целом нич…
— Лекс, отой…! — взвизгнул гримёр.
Но было поздно. Одна из горилл, восприняв взгляд как приглашение на танец, ответила традиционным горильим приветствием — кулаком в лицо. Удар был сокрушительным. Лекс, как мячик, отлетел в противоположную стену, оставив в штукатурке трещину в форме его удивлённого профиля, и грустно сполз на пол.
— Вот видите! — пронзительно запищала его же собственная расчёска, выскальзывая из кармана. — Даже шут не в состоянии сделать что-то горилле!
Её тут же поддержал дружный, истерический хохот всех неодушевленных предметов в гримёрке. Смеялись ножницы, хохотали тюбики помады, даже напудренная кисть давилась от смеха. В этой внезапной какофонии безумия лишь Андрей сидел в оцепенении, глядя на бесчувственное тело Лекса, из-под которого уже растекалось алое пятно.
— Лекс… Лекс… ЛЕКС! Вставай, сматываемся отсюда! — закричал он, но его тело не слушалось, а щупальца лишь беспомощно шевелились, словно пытаясь отвинтить невидимую лампочку.
— Ну же, руки! Щупальца! Блин, даже слов для вас нет! Помогите! — взмолился он.
Собрав всю волю в кулак, которого у него не было, Андрей дотронулся одним щупальцем до Лекса. И — о, чудо! — оно обвилось вокруг его запястья, как верная удавка. Таща за собой клоуна, Андрей рванул к выходу, в панике распахнул дверь…
… а за ней была не свобода, а глухая, непробиваемая кирпичная стена. Типичный плохой день.
Андрей застыл в оцепенении, прижимая к груди окровавленное тело Лекса. Сквозь туман паники он чувствовал, как по спине медленно ползет ледяной пот. Гориллы, пыхтя, приближались, их красные глаза сверкали в полумраке, как раскалённые угли. Гримёр отчаянно пытался придумать план, но его щупальца беспомощно бились в воздухе, а разум был пуст. Казалось, это конец.
Внезапно снизу донёсся нарастающий гул — будто проснулся и заворочался какой-то древний, дремавший под полом механизм. СКР-Р-РЕЖЕТ... ЗВЕН-ЕНИТ... Гориллы замерли, насторожившись, их свирепые морды исказило недоумение.
Андрей инстинктивно обвил Лекса щупальцами крепче, сжимая его, как самого дорогого в жизни плюшевого медведя. «Только бы выжить...» — пронеслось в голове единственное, но яростное желание.
И тут грохот прекратился. Воцарилась гробовая, давящая тишина. И в этой тишине для нашей парочки, не славившейся сегодня удачей, блеснул луч надежды.
Пол под ними бесшумно исчез.
И они провалились в зияющую пустоту — такую же чёрную и бездонную, как лучшие шутки Лекса, рассказанные на пьяной вечеринке. Оставив разъярённых горилл скучать в опустевшей комнате.
Где-то в пустом мраке, где не было ни света, ни тьмы, а лишь одна сплошная серая бесконечность, сидел директор Аркадий. Он был прикован к невидимому креслу, вынужденный безучастно наблюдать, как в центре этого ничто плачет тот самый мальчик. Каждая слеза ребёнка падала в тишину с оглушительным звоном, но Аркадий не мог пошевелиться, не мог издать ни звука.
«Вот чёрт... Почему я не могу двинуться? Страх? Нет, не похоже. Это что-то другое... Что-то, что не даёт мне вмешаться. Как они там все?.. Лекс... Девочки... И Упрямец... Где ты сейчас и что с тобой?»
И вдруг в этой бессмысленной пустоте, далеко от него, бесшумно открылась дверь. Не было слышно скрипа, но в проёме возник силуэт, такой знакомый, что сердце Аркадия ёкнуло.
«Кто это?..»
Фигура стала приближаться, плывя по воздуху. Её конечности дёргались и хрустели с тихим, мерзким скрипом, будто двигались суставы старой деревянной марионетки.
— Кто ты? Не подходи! Я тебя не знаю! Уйди! — его голос, обычно такой властный, прозвучал сдавленно и сипло.
Но кукла продолжала плыть, пока не оказалась в паре сантиметров от его лица. И тогда Аркадий увидел. Это было лицо Упрямца, но начисто лишённое всего живого — ни глаз, ни души. Гладкая деревянная маска.
Внезапно челюсть марионетки отвалилась, и пространство огласил леденящий душу, искажённый детский голос:
— Как вы все посмели... отнять то, что принадлежало мне?.. — он перешёл в оглушительный рёв. — Я ненавижу тебя! И всех, кто был в том цирке! Я обожал вас, а вы... А ВЫ! И за это я приготовил для тебя особенный кошмар!
Деревянная рука медленно потянулась к голове Аркадия. Но в самый последний момент марионетка замерла. Из её груди вырвался другой звук — надломленный, полный настоящего человеческого отчаяния. Это был голос Упрямца.
— Босс... Мне так страшно... — простонал он, превозмогая чужую волю. — Помогите... Умоляю... Я не хочу снова оставаться один...
И в этот миг что-то переломилось внутри самого Аркадия. Страх отступил, уступив место чему-то древнему и железному. Он выпрямился во весь рост, посмотрел в пустые глазницы марионетки и сказал тихо, но так, что слова прозвучали на всю вселенную:
— Вы — моя семья. И я не позволю никому причинить вам вред. Держись, сынок. Я вызволю тебя. Обещаю.
Словно вспышка, сознание Упрямца на мгновение осветило деревянную оболочку — и исчезло, снова поглощённое тьмой. Марионетка застыла недвижимо. Но теперь Аркадий знал — битва только начинается.
Кукла снова потянула руку к Аркадию, её деревянные пальцы готовились впиться в него. Но теперь всё было иначе. Директор выдохнул, будто выталкивая из груди последние остатки страха. В его взгляде не осталось и тени сомнения — только стальная решимость защитить тех, кого он назвал семьёй.
— НУ, ДАВАЙ! — его голос грянул, как удар грома в беззвучной пустоте. — ТЫ, БЕЗДУШНАЯ ЩЕПКА! ТВОИ УГРОЗЫ — ЭТО ВСЕГО ЛИШЬ ДЕТСКИЙ ШАНТАЖ!
Он сделал шаг вперёд, навстречу марионетке, заставляя её инстинктивно отпрянуть.
— ДЕЛАЙ СО МНОЙ ЧТО ХОЧЕШЬ! Пытай меня без остановки, мучай кошмарами тысячелетиями — я всё вынесу! Ты не сломишь того, кто знает, ради кого страдает. Моё сокровище — это они. И пока я это помню, ты против меня — НИЧТО.
Кукла резко отдернула руку. На её безликой маске на мгновение проступила неуверенность, словно алгоритм проклятия дал сбой, столкнувшись с непредусмотренной переменной — бесстрашием.
«Он... не боится? Почему? Разве тот иллюзионист... мог дать ему такую силу?»
— Раз ты такой отважный, — просипела марионетка, и её голос впервые дрогнул от злобного недоумения, — то погрузись в вечный ад!
И она рванулась вперёд, чтобы прикоснуться к голове Аркадия и утопить его сознание в самой гуще тьмы. Но на этот раз директор не отшатнулся. Он встретил её взгляд — пустой и бездонный — с вызовом, в котором читалось одно:
«Попробуй. Мы посмотрим, кто кого сломает».
Вдруг перед его глазами взорвалась всепоглощающая белизна. Аркадий дёрнулся и сел на кровати, весь бледный, с телом, покрытым липким, холодным потом. Сердце колотилось где-то в горле.
«Я что... Дома? Как я здесь оказался? Я же был в цирке... Тот мальчик... Марионетка... Неужели это всё был просто кошмар после вчерашней пьянки?»
Он с трудом отпил воды из стакана на тумбочке, пытаясь загнать обратно навязчивые образы.
«Так... Ладно. Сколько время?»
Часы показывали 8.47.
«Надо обзвонить всех, узнать, как они».
Он механически пил свой зелёный чай, заедая бутербродом с селёдкой, и смотрел в окно. Солнечный свет, играющий в листве парка, на секунду успокоил его. Мир снова казался твёрдым и реальным.
«Звонок на телефоне».
Аркадий взглянул на экран — и сердце ёкнуло от надежды.
«Упрямец... Интересно, как он там? Скоро ли вернётся?»
Он взял трубку,стараясь звучать как обычно:
—Да, алё!
Но вместо знакомого угрюмого голоса послышался чужой, размеренный и безличный:
—Здравствуйте, уважаемый Аркадий Алексеевич. Мы звоним вам с этого номера, так как он единственный был записан в телефонной книге. Сегодня ночью, ровно в 00:03, Виктор Геннадьевич скончался от обширного сердечного приступа. Вчера вечером он сам вызвал «скорую», жаловался на сильное недомогание. Мы немедленно его госпитализировали, несколько часов боролись за его жизнь, но, к сожалению, спасти не удалось. Приносим наши искренние соболезнования. Ждём вас в городской больнице для оформления документов.
«Отключение звонка».
Аркадий застыл. Мир, только что такой прочный, вдруг рухнул, рассыпался в пыль. Он не понимал, куда деть руки, куда смотреть, что делать. Он схватился за голову, сжал виски так, что кости хрустнули, поднял лицо к потолку — и из его горла вырвался нечеловеческий, надрывный вопль, смешанный с рыданиями. Это был крик о потере сына, друга и части самого себя.
И вдруг — снова ослепительная вспышка.
Аркадий дёрнулся и сел на кровати, весь бледный, в ледяном поту. По его лицу текли слёзы, которые он плакал во сне. Кошмар был так реален, что боль от потери всё ещё жгла грудь. Он был снова в своей комнате. Но теперь он не мог понять, где заканчивается сон и начинается проклятие.
Он сидел за столом с каменным, ничего не выражающим лицом, пытаясь запить зелёным чаем ком отчаяния, стоящий в горле. «Просто переутомление, — твердил он себе. — Галлюцинации, как у Упрямца когда-то. Ничего больше».
Внезапно его осенило.
—Точно! Упрямец! — он почти выронил телефон, торопливо набирая номер.
«Гудки... Гудки...»
— Алё? — раздался на том конце монотонный, сонный голос, такой знакомый и такой долгожданный.
—Упрямец! Это ты! Слава богу, ты жив! — Аркадий чуть не задохнулся от облегчения. — Представляешь, мне приснилась такая дичь, будто ты... ну, в общем, чушь полная.
— Понятно... — безразлично протянул иллюзионист.
—Ты чего, опять спал? Давай заканчивай свой отпуск, ты тут многое пропустил. Никаких голосов, никаких видений?
—Босс, вы вчера перебрали? Какие видения? Я уже две недели как в отпуске, вот из Турции вернулся. Фотки потом покажу.
— Да... Точно, — Аркадий застыдился, чувствуя, как по его щеке ползёт капля пота. — Я... пошутил. А ты повёлся. Ладно, давай, ждём.
Он бросил трубку,будто она была раскалённой.
«Что это было? Неужели никакого мальчика не было? Может, это не Упрямец выгорел, а я?»
Сердце подсказывало,что что-то не так. Он снова взял телефон, на этот раз набрав номер Лекса.
«Гудки... Гудки...»
— Лекс, привет, представляешь... — начал он, пытаясь звучать бодро.
Но его перебил чужой, размеренный голос, от которого кровь стыла в жилах.
—Здравствуйте, Аркадий Алексеевич.
«Где-то я это уже слышал»,— пронеслось у него в голове ледяной иглой.
—Приношу вам наши соболезнования. Владелец этого телефона вчера вечером в состоянии сильного алкогольного опьянения упал с моста. Смерть была мгновенной. Просим вас сегодня приехать в наше отделение для опознания тела и решения вопросов с документами. Будем ждать.
Аркадий снова застыл, точь-в-точь как в прошлом «сне». Его пальцы онемели, и телефон с глухим стуком упал на пол.
—Что за хрень здесь творится? — прошептал он, чувствуя, как по лицу снова текут предательские слёзы. — Почему... это продолжается? КАК?!
Его вопль, полный боли и бессилия, снова был поглощён всепоглощающей белизной.
Он дёрнулся и сел на кровати. Весь в холодному поту, бледный, как будто его только что загримировали для роли призрака. И тихо, беззвучно, по его лицу текли слёзы — единственное, что было реальным в этом бесконечном цикле ада.
Аркадий стоял посреди комнаты, напряженный и пустой. Мысли разбежались, оставив только тревогу. Вместо любимого зеленого чая он пил горький кофе без всего. Живот урчал от голода, но есть не хотелось. Каждый шорох заставлял вздрагивать — ему было страшно потерять тех, кто остался.
Вдруг раздался звонок в дверь. Кровь Аркадия застыла в жилах. Кто это мог быть? Он тихо подошел к двери и посмотрел в глазок. На пороге стоял Упрямец с бутылкой дорогого виски, ожидая, когда ему откроют.
Директор с облегчением выдохнул и впустил его. Они заговорили, и вдруг Упрямец спросил:
—Босс, вы не заболели? С вами что-то не так. Хорошо спите по ночам?
—Всё нормально, — отмахнулся Аркадий. — А что?
—А галлюцинаций нет?
—Нет, Упрямец, с чего вдруг?
Тут Упрямец странно отвернулся и засмеялся — смехом ребенка, не к месту и пугающе.
—С тобой всё в порядке? — неуверенно произнес Аркадий.
Но когда Упрямец повернулся, Аркадий увидел не его лицо, а снова... ту самую марионетку.
Он остолбенел и не мог вымолвить ни слова. А кукла в это время взяла с кухонного стола нож и стала приближаться к нему. Она вонзила лезвие ему в живот, а Аркадий, мучаясь от боли, думал только об одном: «Это всего лишь сон...»
Звонок телефона.
Всё исчезло. Он лежал в кровати, в холодном поту.
«Это...опять сон? Что, черт возьми, происходит?
Он ответил на звонок. Это был Лекс.
—Босс, привет! Заходите сегодня в цирк, в гримерку. Упрямец вернулся из отпуска, будет показывать фото из Турции. Отпразднуем! А то вы уже третий день отходите после той пьянки. Вроде немного пили, хотя я уже не помню...
Аркадия пробрала дрожь. «Фотки из Турции»... Снова? Но это же был сон... Он ничего не понимал.
—Ладно, хорошо, Лекс. Приду. Ждите.
Щелчок.
Аркадий положил трубку. Что это было? Сон? Реальность? Проклятие? Он пытался не думать об этом весь день.
К вечеру он подошел к окну и увидел, что пожарные машины с воем несутся в сторону цирка. По телу ударил адреналин, и ноги сами понесли его туда.
То, что он увидел, шокировало его. Цирк горел ярким пламенем. Вокруг не было ни пожарных, ни скорой — никого. Среди горящих обломков он разглядел тела... почти вся его семья была мертва. А в центре огня стоял Сердцеед и смотрел прямо на Аркадия. Его взгляд говорил: «Жаль, что ты не спас моего Лекса и цирк. Прощай».
И его самого накрыли горящие обломки.
Директор упал на колени и зарыдал. Его черные зрачки постепенно становились прозрачными и исчезали. Карьера уничтожена, семья погибла, у него не осталось ничего. И только детский, злобный смех звучал в ушах — страшнее любого кошмара.
Страх оживает а мечты сбываются
Кошмар имел вкус. Горьковатый, металлический, как старый гвоздь на языке. И запах — пыли, палёной кожи и детских слез, солёных и бесконечных. Аркадий Воронов прошёл через них всех. Он видел, как сгорал заживо в огне, который не оставлял на коже даже волдыря, лишь леденящий ужас. Он чувствовал, как лезвие входит в плоть раз за разом в одной и той же точке, и тело отказывалось привыкать к боли. Он слышал тот ледяной, детский голосок, шепчущий за спиной: «Ты никого не спас. Ты никогда не спасешь».
Время внутри ловушки текло иначе. Для Аркадия прошли не часы, а века отчаяния. Целые эпохи он провёл в немом наблюдении как его и его родных людей, которых он знает очень давно и которыми дорожил...Убивали различными способами раз за разом. Это была самая изощрённая пытка — бессилие, растянутое в бесконечность.
Но что-то внутри него, в самой глубине, где хранились шрамы уличных драк и упрямая воля, с помощью которой он из грязи вытянул свой цирк, не сломалось. Оно лишь закалилось, как сталь в горниле.
В очередной «комнате», подобии его спальни, пахнущей нафталином и ложью, Аркадий сидел на краю кровати. Его огромная, двухметровая тень, искажённая светом от фальшивой луны за окном, лежала на стене, как пойманный великан. Он медленно поднял голову. В глазах, которые ещё минуту назад отражали лишь усталость десяти жизней, вспыхнул холодный, расчётливый огонь.
«Нет, — прошептал он, и его голос, сначала тихий, приобрёл густоту и вес. — Это не настоящая комната. Это не настоящая луна. Это — не настоящая боль».
Он говорил это не в пустоту. Он говорил самому проклятию. Своему страху. Той кукле с лицом Упрямца.
«Ты — галлюцинация. Сложная, умная, подлая… но всего лишь мысль, поданная с болью. Иллюзия».
Он поднялся. Каждое движение было медленным, осознанным, будто он заново учился владеть телом, которое пытались разорвать на части бесчисленные циклы агонии. Костюм директора, всегда безупречный, был мят и пропах потом страха, но теперь он сидел на нём как доспехи. Старые шрамы — «автографы весёлого детства» — не стыдливо прятались, а будто проступали сквозь ткань, серебрясь в тусклом свете. Это были не отметины слабости, а швы, которыми была сшита его душа. Они выдержали. Он выдержал.
Взгляд его упёрся в стену, но видел он сквозь неё. Видел Лекса с его наглой, надтреснутой улыбкой, прячущей океан боли. Видел трёх сестёр, чьи тела, возможно, уже сплелись в одно чудовищное целое. Видел Упрямца, запертого в деревянной темнице собственного ужаса, бьющегося, как мотылёк в кулаке.
«Я выберусь отсюда, — голос его набрал силу, заполнив фальшивую комнату. — Я не позволю тебе съесть их. Они — моё сокровище. Моя семья. И я… — он сделал шаг вперёд, и пол под ним не дрогнул, потому что он больше не верил в его реальность, — …я за них в ответе».
В его памяти всплыл образ мальчика в пустоте. Не того, что злобно смеялся с трибун, а того, что безутешно рыдал в темноте, покинутый всеми.
«И его, — тихо добавил Аркадий. — Я обязан спасти и его. Потому что мы… все в одной лодке. Все, кого когда-то предали. Все, кто кричал в пустоту и не получил ответа».
В этот миг что-то щёлкнуло. Не снаружи, а внутри него самого. Вечный цикл кошмаров дал первую, почти незаметную трещину. Страх не исчез — он превратился в топливо. Бессилие переплавилось в ярость, холодную и целенаправленную, как лезвие циркуля.
Он выпрямился во весь свой исполинский рост. Воздух вокруг него как будто сгустился, затрещал тихим статическим электричеством. В его синих, выцветших от усталости глазах больше не было растерянности. Была лишь стальная, негнущаяся уверенность.
«Ты хотел сломать меня? — спросил он пустоту, и в его вопросе не было сомнения, был лишь вызов. — Ты показал мне все круги ада, которые мог придумать. И я прошёл через них. Я посчитал свои рёбра, которые ты ломал. Я измерил всю глубину своего отчаяния. И знаешь что?»
Он медленно повернулся, словно выбирая направление атаки в мире, где нет ни верха, ни низа.
«Мне есть что терять. И это — моя сила. А у тебя… у тебя, маленькое, обиженное привидение, есть только старые слёзы. И их на всех не хватит».
В этот день, в этот час, в эту минуту, выкованный в горниле бесконечного кошмара, Аркадий Воронов был готов. Он был спокоен, как омут перед бурей. Несокрушим, как скала, о которую разбиваются волны. Он был директором цирка «Улыбка». И он шёл выручать своих артистов... Интересно что сейчас делает Лекс.
Тихо подметил Аркадий
"Где-то на другом конце времени и жизни отсюда"
Тьма, в которую они провалились, была не просто отсутствием света. Это была густая, бархатистая субстанция, вроде старого циркового занавеса, пропитанного пылью веков. Андрей, запутавшись щупальцами в собственном страхе и в бездыханном (как он думал) теле Лекса, падал с ощущением, что его вечно всасывает в гигантскую, беззвучную воронку.
— Лекс! Ты живой, там? ЛЕКС! — его голос поглотила та же темень, не оставив даже эха.
Ответ пришёл не сразу. Сначала Андрей почувствовал, как в его щупальцах дёрнулось что-то тяжёлое и недовольное. Потом раздался голос — хриплый, сонный и исполненный глубочайшего раздражения, будто его оторвали от созерцания вечных истин (или от пятой бутылки рома).
— Та живой я, блин… Отстань, имбецил. И выключи наконец этот прожектор у себя в глотке. И свет включи. Что за манера — в кромешной тьме орать, как не в себе? Совсем уже, как не родной.
«Свет… включи…» — мысль Андрея, ошалевшая от абсурда просьбы («КАКОЙ СВЕТ? МЫ Ж В ПУСТОТЕ!»), отчаянно дёрнула какую-то невидимую рубильник в его сознании.
И — щёлк.
Тьма отступила не плавно, а будто кто-то сорвал с них тяжёлое одеяло. Они стояли на твёрдом (пока что) полу посреди комнаты. Не гримёрки. Не манежа. Комнаты, которой в цирке «Улыбка» никогда не было.
Перед Андреем, отряхивая с рукавов несуществующую пыль с грацией рассеянного денди, стоял Лекс. Его костюм в звёздах и лунах был слегка помят, а котёл с чёрной розой съехал набекрень ещё сильнее, чем обычно. На его лице не было ни капли крови. Не было даже ссадины. Только привычное выражение глубокой, вселенской усталости от происходящего вокруг идиотизма.
— Эт… Это как вообще?! — голос Андрея сорвался на визгливый шёпот. Его щупальца, будто два независимых существа, забеспокойно замахали в воздухе, указывая то на Лекса, то на пустое место, где должна была быть дыра в полу, то снова на Лекса. — Тебя… Тебя ведь горилла! Пришибла! В стену вмял, как консервную банку! Кровь… была лужа! Ты же… алкаш неугомонный, ты должен был…
Лекс медленно, с театральным вздохом обречённого, поднял на него взгляд. В его единственном видимом глазу (второй скрывала нарисованная красная слеза) читалась неподдельная жалость к умственным способностям собеседника.
— Ааа… это… — он махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Сущий пустяк. Мелочь жизни. Кислородное голодание, галлюцинации от стресса. У тебя, я смотрю, тоже не все дома, — он многозначительно ткнул пальцем в сторону беспорядочно дёргающихся щупалец. — Давай лучше посмотрим, где мы оказались. Я, кажется, здесь впервые. И, должен заметить, интерьер — полное говно.
Андрей лишь бессмысленно хлопал глазами, пытаясь перезагрузить реальность. «Кислородное… голодание…» — эхом отозвалось в его пустой голове. Он молча кивнул, решив, что спорить с клоуном, который только что воскрес из мёртвых, — занятие ещё более безнадёжное, чем пытаться накрасить того же клоуна, когда у тебя вместо рук — две фиолетовые спагеттины.
Только теперь они осмотрелись.
Комната была квадратной, без окон и видимых дверей. Но стены… Стены были живыми. Или, скорее, они были дневником. Гигантским, безумным дневником обиды.
Повсюду, от пола до потолка, висели плакаты. Не те, что печатают в типографии, а нарисованные от руки, детской, но уже искривлённой злобой рукой. На них изображались они все: Лекс в своём котелке, Упрямец в плаще, сёстры в пачках, Аркадий с сияющей улыбкой. Но лица… Лица были искажены. На одних плакатах они сияли карикатурно-радостными, пронзительно фальшивыми улыбками, от которых мороз бежал по коже. На других — заливались горькими, чёрными слезами, стекавшими с бумаги жидкой тенью. А кое-где свежая, липкая краска — алая, как кровь, и ядовито-жёлтая — была набросана поверх, будто кто-то в ярости замазывал уже готовые изображения.
И повсюду — надписи. Небрежные, кривые, выведенные мелом, углём или той же краской. Отрывки фраз, обрывки мыслей, как клочья разорванного письма.
— «Вы смеялись, а я…»
—«Никто не увидел слёз»
—«Мечта обернулась…»
—«Страх будет вашим…»
Лекс, забыв на секунду о своей обычной позе «мне на всё наплевать», медленно похаживал вдоль стены, вглядываясь в каракули. Его лицо стало непроницаемым, лишь губы чуть подрагивали, будто он беззвучно читал.
— Эй, Андрюха, — позвал он, не оборачиваясь. Голос его утратил всю шутовскую легкость и стал плоским, серьёзным. — Иди сюда. Помоги собрать пазл. Здесь, похоже, инструкция.
Андрей, поборов отвращение, которым щупальца реагировали на «живые» стены, подошёл. Они начали складывать разрозненные фразы, как дети собирают рассыпанные буквы.
«…ваши страхи…»
«…воплотятся в жизнь…»
«…а ваши мечты…»
«…будут вам мешать…»
Собрав последний обрывок, они отступили на шаг. На стене перед ними, собранная из хаоса, зловеще сияла законченная фраза, будто выжженная в самой реальности этого места:
«ПУСТЬ ВАШИ СТРАХИ ВОПЛОТЯТСЯ, А МЕЧТЫ БУДУТ ВАМ МЕШАТЬ»
Повисла тишина. Даже щупальца Андрея замерли.
— Ну что ж, — наконец произнёс Лекс. Он поправил котёл, и на его лице снова появилось что-то похожее на ухмылку, но теперь в ней читался холодный, почти что профессиональный интерес. — Прямолинейно, без затей. Критику в сторону автора принимаю — мог бы и рифму подобрать. Но за идею… — он обвёл взглядом плакаты с плачущими и улыбающимися версиями себя, — …ставлю твёрдую «пять с плюсом» по драматургии. Жутко, душевно, с претензией. Наш зритель явно не по годам развит.
В этот момент один из плакатов — тот, где Лекс был изображён с лицом, залитым чёрными слезами, — тихо отклеился от стены и, порывом невидимого ветра, шлёпнулся ему прямо на голову, накрыв с головой. Из-под бумаги донёсся приглушённый, полный искреннего возмущения голос:
— Вот чёрт! Теперь я и правда заплачу! Эта макулатура воняет старыми обидами и дешёвым клеем!
— Как я думаю, — начал Андрей, беспомощно махнув щупальцем в сторону зловещей надписи, — похоже, кто-то на нас очень зол. Или жаждет мести, или просто так… развлекается, добиваясь своей цели.
Лекс, небрежно сбросивший с головы плачущий плакат, сел на пол, скрестив ноги, будто собирался медитировать. Вместо этого он громко зевнул, растягивая челюсть, как удав перед обедом.
— Та плевать мне на него. И на это. И, кароче, на всё, — провозгласил он с философской простотой уставшего бога. — Я спать хочу. Из-за тебя, кстати, проснулся. Твоя паника — хуже будильника.
— Лекс, иди в пень! — взорвался Андрей, и его щупальца нервно закрутились в спирали. — Ты всю жизнь только и делаешь, что спишь и бухаешь! Познал бы жизни нормальной! Почитал бы книги! Ты ведь даже школу не закончил, с двенадцати лет с нами мотаешься!
Лекс медленно, с театральным изумлением поднял на него взгляд.
— Книжку? — растянул он, будто услышал самое нелепое слово во вселенной. — Даааа, книга. Как вовремя она сейчас бы здесь пригодилась. Прям оооочень нужна. Для чего, интересно? Подложить под задницу? Или запустить в ту чёртову руку с потолка? — он ткнул пальцем в плакат с изображением марионетки. — Ты, Андрей, прямо гений стратегического мышления. Может, ещё что-нибудь придумаешь? Например, сортир. Я как раз срать хочу.
— Ты об этом только и думаешь! — зашипел гримёр, и от возмущения кончики его щупалец покраснели. — Лучше бы помог эту загадку разгадать, а не стоишь столбом, умничая, смотря, как всё делаю я!
Лекс тяжело вздохнул, как мученик, окружённый идиотами. Он поднялся, отряхнулся с такой грацией, будто сбрасывал с плеч мантию непонимания, и шагнул к стене с надписью.
— А ну, отойди, недоделанный осьминожка. Щас разберёмся по-быстрому. Здесь, браток, всё как в шашках. Нужен не крик, а холодный расчёт. Нужно составить подробный анализ… — он сделал паузу для драматизма, — …и иметь логическое мышление. Которое у меня, хоть я и с шизой, присутствует в полном объёме.
Несмотря на то, что Лекс благополучно проигнорировал всю школьную программу после шестого класса, в нём дремал природный, почти животный ум. Шашки и шахматы были для него не игрой, а языком, на котором он мыслил — находил слабые точки, предугадывал ходы, видел закономерности в хаосе. Он уставился на надпись, его взгляд потерял обычную сонную апатию и стал острым, цепким.
Спустя некоторое время.
Лекс стоял, заложив руки за спину, и смотрел в потолок с видом Ньютона, открывшего закон всемирного тяготения.
— Ну чё, Лекс, ты что-то понял? — не выдержал Андрей.
— Да, — меланхолично ответил Лекс, не меняя позы. — Но не скажу. Бе-е-е!
Он резко повернулся, высунул язык и скорчил такую рожу, что даже плакаты на стенах, казалось, поморщились.
— Ладно, шучу, не боись, браток, — рассмеялся он, видя, как у Андрея дёргается щека. — Щас я тебе поведаю тайну этой загадки. Насчёт «страхов» я не очень въехал — мой единственный страх, что ром закончится, а его тут и не было. А вот с «мечтами»… Тут интереснее.
Он сделал паузу, собирая мысли воедино.
— На нас, похоже, какое-то… индивидуальное, под заказ, проклятие. И фишка его в том, что оно берёт твою главную мечту — ту, самую сокровенную, детскую, наглую — и выворачивает её наизнанку. Делает твоим же главным врагом. Чтобы ты пожалел, что вообще о такой глупости мечтал. Рассмотрим пример тебя, щупальце ты ходячее.
Андрей насторожился.
— Если мне не изменяет память, — продолжил Лекс, расхаживая, как лектор в аудитории, — ты вечно жаловался, что не успеваешь делать грим. Все артисты, куча лиц, а рук всего две. И талдычил: «Вот бы мне рук побольше! Да побыстрее!». Ну что ж… — Лекс развёл руками в театральном жесте. — Поздравляю! Больше их не стало. Зато они быстрые. И липкие. Прямо как ты хотел, только… в метафорическом смысле. Радуйся, солдат, мечта сбылась.
Андрей молча уставился на свои фиолетовые щупальца, которые теперь висели, как два пристыженных хобота. В его голове пронеслось: «Боже, он прав. Я действительно так говорил…».
— А теперь я, — Лекс приложил руку к груди. — Я всегда хотел, чтобы абсолютно все смеялись над моими шутками. Чтобы ни одна моя реплика не пропадала втуне. Ну, и проклятие, видимо, решило: «Окей, чёрный юморист, держи!». Теперь меня критикует и комментирует абсолютно всё. Столы, расчёски, вонючие шкафы… Сбылась мечта идиота — я в центре вселенского внимания. Как-то так. Ты чё-та понял? Хотя… — он махнул рукой, — …мне, честно, пофиг.
В этот момент знакомый, леденящий душу звук снова пронзил тишину.
СКР-Р-РЕЕЕЕЖЖЖ… ЗВЕН-НИИИТ…
Они оба замерли, как оленята в свете фар. Звук шёл не сверху, а из-за стены. Прямо из-под той самой надписи о страхах и мечтах.
Кирпичная кладка перед ними задрожала и с глухим скрипом раздвинулась, образуя идеально квадратную чёрную дыру. Из темноты, с противным деревянным хрустом, медленно выползла огромная, до ужаса знакомая рука марионетки. Её пальцы, шарнирные и негнущиеся, схватили Лекса за котёлку с такой же неотвратимой точностью, с какой ребёнок хватает игрушку.
— Эй! Это моя лучшая шля… — не успел договорить Лекс.
Рука рванула назад, утягивая его в чёрный квадрат. В последний момент Андрей увидел лишь мелькание лоскутного костюма и пустующую бутылку рома, выпавшую из кармана и разбившуюся о пол.
— ЛЕЕЕКС! НЕЕЕТ!!!
Крик Андрея остался висеть в пустой комнате, эхом отозвавшись в плачущих и улыбающихся лицах на стенах. Квадратная дыра бесшумно захлопнулась, оставив после себя лишь ровную кирпичную стену и ошмётки разбитого стекла, в которых тускло отражалось его собственное, искажённое ужасом лицо.
О, вот это поворот! Отлично. Сохранил и усилил атмосферу безумия и фирменный голос Лекса.
— ГДЕ Я? КТО Я?!
Голос Лекса, обычно такой хриплый и полный сарказма, прозвучал в кромешной тьме непривычно громко и резко, заглушив лишь скрип деревянных суставов. Гигантская, негнущаяся рука сжимала его так, что рёбра похрустывали, а звёзды с его костюма впивались в кожу.
Он замолчал, осознав абсурдность второго вопроса.
—Ну нет, кто я — это я, а я — это я. Здесь всё логично, — пробормотал он в липкую, непроглядную пустоту, будто убеждая самого себя. — А вот где я… это уже намного интересней. И что будет, если я отсюда, хм… выпаду?
Он попытался шевельнуться, но деревянные пальцы сомкнулись ещё плотнее, выжав из лёгких остатки воздуха.
—Нее… Жизнь мне дороже. Не буду пытаться. Хотя эта культяпка меня так зажала, что двинуться не могу. Совсем неудобно. Ноль звёзд на «Букинге», не рекомендую.
Тьма вокруг казалась бездонной, вечной. И в этой вечности внезапно стало невыносимо одиноко и зло.
— КТО ТЫ ТАКОЙ?! — заорал Лекс уже не от страха, а от чистой, неподдельной ярости. Он ненавидел, когда его куда-то тащили без его согласия. Особенно в никуда.
Движение резко прекратилось. Тишина стала абсолютной, давящей. И тогда из пустоты перед ним стало проявляться лицо. Огромное, деревянное, собранное из полированных до блеска плах. Черты были до боли знакомыми — острый подбородок, прямой нос, излом бровей. Но глаза были пустыми дырами, а на месте рта зияла неподвижная, кривая щель.
— Тю… — выдохнул Лекс, всматриваясь. — Кукла. Чтоль. Страшненькая. Хлеборезка у тебя, надо сказать, знакомая. — Он присвистнул. — Ааа… Упрямец? Неужели ты?! Ну что ж, раз ты, то отпусти меня, пожалуйста, а? Я, понимаешь ли, срать хочу ещё с той гримёрки, а ты ещё так на живот давишь, что ваще не могу. Хоть хватку поубавь, как человек человеку. Или как кукла клоуну. По братски.
Марионетка не ответила. Она просто наклонилась ближе, и тогда пространство огласил голос. Но это был не бархатный, скучающий баритон Упрямца. Это был тот самый детский голосок — теперь искажённый до неузнаваемости злобой, холодный и звонкий, как треснувший колокольчик. Рот куклы дёргался в такт, но звук шёл отовсюду.
— Вы не заметили меня тогда… Теперь вы обречены. Все.
Каждое слово падало, как капля ледяной смолы.
— Тело этого иллюзиониста принадлежит мне. Он моя собственность. Его страх был таким… вкусным. Он навсегда останется в моей темнице.
—Тот старик… он будет умирать раз за разом в своих снах. И сходить с ума от того, что не может вас спасти. Это будет его личный ад.
—А те три миленькие девочки… — в голосе прозвучала сладостная жестокость, — которых я так аккуратно сплела в одно трёхтелое чудовище… они никогда не совладают с этим. Они будут видеть своё отражение и кричать от ужаса до скончания веков.
—Этот недоосьминог… навсегда потеряет свой дар. Его щупальца будут плодиться, множиться, путаться, пока он не исчезнет под их тяжестью.
—И для тех двоих… у меня тоже кое-что припасено. Очень… личное.
Кукла склонилась так близко, что Лекс видел каждую щербинку на деревянной щеке.
— Но не суть важна. Теперь твоя очередь. Пройти свой круг. Понять. И сгореть.
Она откинулась назад, и её пустые глазницы полыхали каким-то внутренним, мерзким светом. Голос прогремел, заполняя собой всю вселенную, заставляя вибрировать саму древесину, сжимавшую Лекса:
«ПУСТЬ ВАШИ СТРАХИ ВОПЛОТЯТСЯ, А МЕЧТЫ БУДУТ ВАМ МЕШАТЬ!»
Звук достиг апогея — и всё исчезло. Дерево, тьма, холод, давление. Осталось лишь ощущение свободного падения в молчании.
Лекс открыл глаза. Он лежал на спине. Он медленно проморгался, отвыкая от света. Над ним было небо. Нет, не небо — огромный, расписной потолок где-то в вышине, с фресками, изображавшими пляшущих скелетов и плачущих ангелов. В высокие витражные окна бил ослепительный, неестественно яркий солнечный свет.
— Что за… — он поднялся, огляделся и чуть не рухнул обратно.
Он стоял посреди огромного зала. Не зала — чертога. Пол был выложен мраморными плитами, по которым бродили отражения от витражей. Колонны, уходившие ввысь, были покрыты резьбой в виде замысловатых, бесконечных лабиринтов. Воздух был прохладным, тихим и пах старыми книгами, воском и пылью.
— Не-е-ет, — простонал Лекс, но в его голосе уже не было ужаса. Было отчаяние, смешанное с диким, клоунским любопытством. Он рванул с места.
Он носился по бесконечным анфиладам комнат, с размаху распахивая двустворчатые дубовые двери. Бальные залы с застывшими оркестрами из фарфоровых кукол. Галереи с портретами, на которых у всех персонажей были замазаны лица. Оранжереи с чёрными, безжизненными розами. Он бежал, пока ноги не стали ватными, а сознание не начало отказываться воспринимать масштаб этого безумия. Он был уверен, что обошёл лишь малую часть.
И вот, в конце особенно мрачного коридора, он увидел Её. Дверь. Не просто большую, а титаническую. Из тёмного, почти чёрного дерева, с железными накладками, которые были стилизованы под… стопки книг. Перед ней он почувствовал себя букашкой.
Собрав остатки сил и наглости (последнего было больше), он упёрся плечом в холодное дерево. С глухим, торжественным скрипом, словно нехотя, исполинская дверь поддалась.
Воздух, хлынувший навстречу, был другим. Тёплым, сухим, густым от запаха старой бумаги, кожи и типографской краски.
Лекс переступил порог и замер.
Он стоял на небольшом балкончике, а перед ним открывалась Библиотека.
Это слово было слишком мелко для увиденного. Это был целый мир, заключённый в пространстве большее, чем любое из известных ему зданий. Бесконечные ярусы полок из тёмного дерева уходили вверх, вниз и вбок, теряясь в туманной дымке под самым куполом, который был так высоко, что напоминал собственное небо. Между ярусами вились ажурные чугунные лестницы и мостики. Тишина здесь была живой, глубокой, звенящей, будто само знание, сконцентрированное здесь, давило на барабанные перепонки.
— Тридцать цирков, — хрипло прошептал Лекс, пытаясь осмыслить масштаб. — Пятнадцать особняков… Тут бы поместилась моя тоска по нормальной жизни. И ещё осталось бы место.
Наш клоун смотрел огромными глазами, всё ещё не в силах оторвать глаз от бесконечных ярусов. — Как это вообще возможно? Почему библиотека настолько огромна? Кому понадобилось столько… слов? Он, что, ими питается?
На его лице расплылась ехидная, клоунская ухмылка. Понимание, что он, возможно, добрался до самой сути этого ада, поднимало в нём дух.
— Может, в какой-нибудь из них спрятана заначка всей его жалкой жизни? Золотые монеты между страниц? Адрес любимой пивной? Бугагашеньки!
Его смешок, странный и одинокий, гулко разнёсся в тишине и тут же замер, как будто пристыженный собственным эхом. И тут же из-за ближайшей полки, из тоненькой книжечки в растрёпанном переплёте, раздался голос. Он был таким же хриплым и саркастичным, как его собственный, но с ноткой откровенного презрения:
— Боже… Какая тупая шутка. Выколите мне уши, пожалуйста. Ох, точно, у меня же нет ушей. Йо-хо-хо-хо-хо.
Лекс замер, медленно обернувшись.
— КТО ЭТО СКАЗАЛ?! — рявкнул он.
— Ох, да, я с тобой полностью согласен, — тут же отозвался другой голос, на этот раз слащавый и подхалимский, доносящийся из толстого тома по философии. — Эта бездарность ни на что не годится. Совершенно выдохся.
— Дааа, и я так думаю, — подхватил третий, сиплый и уставший, из сборника пьес. — Этот клоун должен исчезнуть. Загрязняет воздух своим присутствием.
Лекс отшатнулся, водя взглядом по полкам.
— Это чё… — его голос стал тише, почти детским от изумления. — Книги… КНИГИ, ВЫ ЧЁ, СОВСЕМ АШАЛЕЛИ?!
Его вопрос стал спусковым крючком.
Тишину библиотеки разорвал на части. Сначала это был гул, похожий на отдалённый рой пчёл. Потом — грохот, как от обвала. И наконец — оглушительный, невыносимый ХОР. Миллионы голосов заговорили одновременно. Они спорили, насмехались, скандировали, шептали, выкрикивали обрывки фраз, реплики, проклятия, философские тезисы и похабные частушки. Звук ударил по Лексу физически, заставив его схватиться за голову. Это был не просто шум. Это была материализованная критика, сконцентрированная ненависть, насмешка вселенной, упакованная в слова.
— СТОЙТЕ! — взревел он, вдохнув воздух всей грудью так, что лёгкие заныли. — ЗАТКНИТЕСЬ ВСЕ, БЫСТРО! ГОЛОВА БОЛИТ! ХОТЯ Я ДАЖЕ ВАС НЕ ЧИТАЮ, ТУПЫЕ ПАЧКИ БУМАГИ!
На секунду воцарилась мёртвая тишина. Шоковая. Обиженная.
И тогда с самой верхней галереи, тонким, язвительным фальцетом, прокричали:
— Ребята, вы слышали? Он нас тупыми назвал! Оскорбил насмерть!
Другой, басовитый голос из энциклопедии подхватил:
— ЛОВИТЕ ЭТОГО КЛОУНА! БЫСТРЕЕ! ПОКА НЕ УСПЕЛ НАГАДИТЬ НА ПАРКЕТ!
И началось.
Библиотека взорвалась. Тысячи, десятки тысяч томов сорвались с полок. Толстые фолианты рухнули на пол с глухим стуком и поползли, как неуклюжие черепахи. Лёгкие брошюры взметнулись в воздух, кружась вихрем шуршащих страниц. Романы с визгом проносились мимо колонн, сборники стихов пытались устроить какофонию из рифм, а научные труды методично, с тупой настойчивостью, летели по прямой траектории.
Это была атака. Хаотичная, нелепая, но смертельно опасная. Воздух наполнился летящей бумагой, хлёсткими углами переплётов и визгливым хором оскорблений.
Лекс, ещё секунду назад стоявший как вкопанный, осёкся. Инстинкт выживания, всегда дремавший под маской равнодушия, взревел внутри него.
— Пора… бежать, — констатировал он про себя с почти что профессиональной холодностью.
Он ринулся к той самой титанической двери, что была его входом в этот ад. Её нужно было закрыть. Перекрыть поток. Спастись.
Он влетел в проём и с размаху ударил плечом в массивную створку. Дверь с тяжёлым, недовольным скрипом начала двигаться. Но книги уже были тут. Они врезались в дерево, пытаясь пролезть в щель. Тонкие брошюры проскальзывали и хлестали его по лицу, как бумажные осы. Тяжёлый том «Основы архитектуры» ударил его по руке, заставив вскрикнуть от боли. Лекс упёрся спиной в дверь, ногами в пол, стараясь продавить её до конца.
— Давай же… чёртова дверь… — он скрипел зубами, чувствуя, как силы покидают его. Руки онемели от напряжения, спина горела.
Щель становилась всё уже, но напор снаружи был чудовищным. Это был не просто шторм, это была осада слов. Книги пищали, ругались, давили всей своей бумажной массой.
Сквозь сужающийся просвет он видел это безумие: летающие переплёты, рвущиеся страницы, беснующиеся корешки с его именем и именами друзей. И где-то там, в самой гуще этого хаоса, мелькала та самая маленькая, знакомая тень, которая вела себя спокойнее всех, лишь наблюдая.
Силы Лекса таяли. Дверь, почти закрытая, начала снова отъезжать под страшным напором. Он понимал — ещё минута, и этот бумажный потоп сметёт его, похоронит под тоннами чужих страхов, чужих мыслей, чужих проклятий. Ему, великому Лексу, мог прийти конец. Не от когтей зверя, не от ножа врага, не от падения с высоты.
От книг. Блин.
*Немного ранее.*
*Сцена*
Тишина была не пустой, а густой, как вата, забившая уши. И сквозь эту немоту пробивался только один звук — тихий, горький, непрерывный плач Миры. Он звучал не извне, а изнутри их общего, чудовищного тела.
— Что мы такое… — шептала её часть сознания, пугаясь собственного голоса, звучащего из чужих уст. — Агата… помоги… Мне больно. Что с моими руками? Что с вами? Я не чувствую своих ног…
— Мира, замолчи, — прозвучал голос Агаты, собранный, но натянутый, как струна перед разрывом. — Мне тоже не по себе. И Люси тоже. Но мы стараемся держать… всё. — Она сделала паузу, пытаясь осознать ощущение. — Такое чувство, будто мои кости сшили ржавой иглой. Наспех. И нитки всё время дёргают.
Шея Трилии неестественно выгнулась, и в поле зрения повернулось лицо Люси. Её губы были растянуты в привычной, сияющей улыбке, той самой, что зажигала зал. Но из её широко открытых глаз текли два беззвучных водопада. Слёзы струились непрерывно, омывая грим и смешиваясь в грязь на щеках. Её взгляд был пустым и выжженным — взглядом человека, который уже всё увидел и не надеется закрыть глаза.
И в этот миг на сцену упала тень. Длинная, искажённая, чужая. Трилия медленно, скрипя сросшимися суставами, повернулась.
На старом, давно не используемом канате, натянутом высоко под самым куполом, стоял мужчина. Неподвижно. Его силуэт был стилизованным и чужеродным: что-то среднее между классическим фраком и костюмом артиста модерна. На голове — высокий цилиндр глубокого, бархатного фиолетового цвета. Лицо скрывала гладкая железная маска с двумя круглыми стеклянными вставками вместо глаз. В одной руке, затянутой в белоснежную перчатку, он с небрежной элегантностью держал трость из тёмного, дорогого дерева. Он стоял на тонкой верёвке так, будто был её продолжением — идеально, без единого колебания, как памятник самому себе.
— Эй, ты! — голос Агаты, грубый и властный, вырвался из трёхголового существа. — Давай спускайся! Кто ты такой?
Маска осталась неподвижной. Стеклянные глаза просто смотрели сквозь них, в самое нутро их уродства.
— Ты меня не слышишь? — закипела Агата. — Я щас сама поднимусь к тебе, как бы мне ни было… неудобно!
Внезапно, без звука, прямо перед ними материализовалось огромное, в полстены, зеркало в тяжёлой раме. И они увидели.
Увидели себя. Три сплетённых тела, шесть рук, три лица, искажённых гримасой боли, страха и натянутой улыбки. Чудовище. Не метафору, а настоящее, живое, дышащее уродство.
По их общему телу пробежала судорога леденящего холода, не имеющего ничего общего с температурой. Это был холод осознания. Они подняли все три пары глаз к канату.
Но там никого не было. Лишь лёгкий фиолетовый туманок, словно призрак цилиндра, медленно растворялся в воздухе. Таинственная тень ушла, оставив их наедине с самым страшным зрителем — их собственным отражением.
А когда они обернулись, то увидели, что сцена исчезла. Вместо неё — бесконечный, уходящий в темноту зеркальный лабиринт. В каждом повороте, в каждой грани, в каждой трещинке стекла их ждало оно. Уродливое отражение. Их личный ад начался. И пройти его можно было только одним путём — сквозь собственную гордость, растерянность и ту самую, неистребимую доброту, которая теперь казалась лишь насмешкой.
Где-то в другой части цирка.
— Где это я?.. — Андрей продрал глаза, пытаясь стереть липкий кошмар. Он осмотрелся. Столы, стулья, знакомый запах подгоревшего масла и сладкой ваты. — Так это же… столовая? Что ли?
В воздухе висела тишина, нарушаемая лишь назойливым жужжанием мухи о стекло.
— А где тогда дядя Вася? — пробормотал Андрей, и его щупальца (все два) беспомощно пошевелились, будто в поисках тарелки. — Обожаю его котлеты…
И вдруг он услышал звук. Чёткий, ритмичный, убаюкивающий. Скрип-скрип-скрип. Это был звук натирания стакана сухой губкой для посуды. Он доносился из-за двери на кухню
Надежда, дикая и нелепая, толкнула Андрея вперёд. Он вбежал на кухню.
За столом, на высоком табурете, сидел ребёнок. Лет пяти, пухлощёкий, в огромном, до смешного, белом колпаке повара. В руках он с невозмутимым видом начищал бокал. Он поднял на Андрея глаза, тёмные и удивительно спокойные.
— О, привет, Андрей. Давно не виделись. Что будешь? — голосок был тонким, но интонации… интонации были до боли знакомыми. Это были интонации их повара, дяди Васи.
— ДЯДЯ ВАСЬ! — взвыл Андрей, и его щупальца взметнулись вверх в панике. — ЧТО С ТОБОЙ? ЧТО ПРОИСХОДИТ?!
Мальчик лишь вздохнул, как усталый взрослый.
—А, это… не важно. Главное — ты есть хочешь? — Он вдруг прищурился. — И да… почему вместо рук у тебя… э-э-э…
— Щупальца, да-да! — перебил его Андрей, махнув одним из них перед своим лицом. — Я знаю! Такое сложно не заметить! Две фиолетовые дурацкие штуки!
Ребёнок покачал головой с видом вселенского сожаления.
—Нет, — сказал он мягко. — Их четыре. Ты о чём?
Глаза Андрея расширились. Медленно, с ужасом, превосходящим всё, что он видел сегодня, он опустил взгляд.
Из его плеч и спины, там, где раньше была лишь ломота, теперь извивались четыре гладких, фиолетовых щупальца. Они шевелились независимо, касались пола, стола, его собственного лица с отвратительной, чужой нежностью.
— ЧТО ЗДЕСЬ, БЛИН, ПРОИСХОДИТ?! — его крик, полный чистейшего, животного ужаса, разорвал тишину столовой. — ПОЧЕМУ ИХ СТАЛО БОЛЬШЕ?!
Но ответа не последовало. Только ребёнок в поварском колпаке поставил блестящий стакан на стол и сказал, глядя прямо в его душу:
—А ведь ты всегда хотел всё успевать, Андрюш. Ну вот. Теперь будешь. Даже больше, чем нужно.
Проклятие не просто пришло.
Оно приступило к работе.
И для каждого работа нашлась своя,особенная, вывернутая наизнанку мечту.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге