Проклятый

Глава 1

Вполне возможно, что в начале было слово. Я его не помню, но вовсе не потому, что память моя за долгие века стерлась, как стираются ступени лестницы от множества ног или каменная кладка стены, на которую опираются рукой. Причина в ином. Проживая раз за разом причудливые, разнящиеся одна от другой, но в главном схожие, как близнецы или клоны, жизни, я выучился, будучи принужден к тому ограниченностью памяти, не способной вместить бесконечность, - забывать то, что переполняет мою душу, выплескиваясь наружу, как колодезная вода из ведра.

Вероятно, я был неправ, заставив себя позабыть не повторяющиеся слова и дела, сказанные и совершенные разными людьми в разные времена - как раз от них стоило избавиться, ибо нет ничего скучнее постоянства человеческой натуры, - но я избрал иной путь: начисто стер с палимпсеста утомленного мозга то, с чего все началось.

Однако знание человеческой природы и накопленная веками мудрость позволяют восстановить события так, будто я их помню, и предположить, что некогда – богам неведомо, как давно, - я был человеком. Полагаю, не простым охотником и даже не вождем-воином, но сыном бога или прославленным героем. Однако присутствующая в моей натуре гордыня смертного не позволила довольствоваться мне обычной, хоть и великой судьбой. Как знать, смири я свои порывы, возможно, после смерти был бы причислен к сонму местных богов и провождал бы вечность в обществе таких же бессмертных. Но, полагаю, я этого не сделал, восстал на высшие силы, попытался достигнуть неба и был за это наказан проклятием вечной жизни, повторяющейся вновь и вновь от старости к младенчеству.

Да, в начале было слово. Произнес его Луганза или Ута Лафико, вручил посланцу-геккону и повелел передать мне. Геккон, обладая ленивым нравом и не отличаясь умом и сообразительностью, по дороге с небес останавливался поохотиться и отдохнуть, поболтать с другими животными. В недобрый час поделился он тем, куда и зачем неспешно бежит, с зайцем. Тот же, будучи зверем зловредным и хитрым, напоил геккона пивом из калебаса, украл с его языка послание и передал мне, переиначив и спутав слова. Так узнал я, что, супротивно тому, как умирают боги, и, умирая, живут, так и я буду умирать и возвращаться к жизни.

С тех самых пор раз за разом возрождаюсь я к жизни древним старцем и, прожив долгую жизнь, умираю во младенчестве, чтобы вновь прокрутиться на колесе Сансары над миром, как детишки и любопытные туристы – на колесе обозрения над городом.

Боги весть, как эти боги общаются между собой – голубиною ли почтой, зашифрованными посланиями, передаваемыми ангелами и дэвами, телепатией или ловят на удочку удачи мысли, плывущие, подобно рыбам, в информационном поле сначала астрала, ныне – всемирной паутины, - только родившаяся у меня идея спасения – гениальная с точки зрения смертного, но смехотворная для высших сил, - сменить место пребывания и таким образом избавиться от проклятия – не воплотилась в реальность, где б я ни жил, кем бы ни был – охотником на Джерсийского дьявола, инквизитором, распявшим Всемилостивого, стражем, приставленным Бузинной матушкой к излюбленному дереву, оракулом в Эфесском храме богини любви, друидом – хранителем золотой ветви, аристократом, сочиняющим изысканные танка, рыцарем, посвятившем жизнь и душу свою никогда им не виданной красавице, строителем Нотр-Дама и Вечным Жидом, - всякий раз суждено было мне возвратиться к началу начал – первому и последнему крику младенца, не знающего, какой будет его следующая жизнь.

Ныне довелось мне восстать от прежних жизней в облике Соломона Гранди, живущего от воскресенья к понедельнику и обреченного за свою краткую жизнь промокнуть под дождем из домашних питомцев, вновь поверить, что Рождество бывает не один раз в году, стать предметом насмешек злобных пикси за растекшееся по лицу яйцо и успеть убедиться – в последний день, - что курочка всегда возвращается на свой насест.

Единственным утешением служит лишь знание, в истинности коего успел я твердо убедиться за время путешествия по бесконечной воронке божественного вихря – бескрайнего вверху и сужающегося книзу, - каждая моя новая жизнь короче предыдущей. Потому и не оставляет меня надежда – утлая лодчонка всех проклятых и несчастных, - что, начав с жизни, равной бытию библейских патриархов, я сумею завершить эту спираль порханием бабочки, чей век краток, как взгляд прелестницы.

Но и надежде не могу я ввериться, ибо и она омрачена мыслью: что, ежели суждено мне стать спящей бабочкой, что обитает во сне философа, с коим я был знаком когда-то. От него же знаю, что сны не имеют ни начала ни конца и, пролетая для смотрящих из бодрствования за единый миг, на самом деле длятся вечность.