Проклятая метеостанция

Глава 1

Рев лодочного мотора резко оборвался, и на мир рухнула ватная, звенящая тишина. Они были на месте.

Дима смотрел, как нос «Казанки» мягко вспарывает слой ледяной воды, утыкаясь в песок. — Приехали, — его голос прозвучал глухо, тоскливо.

Перед ними лежал мыс Рожновский. Географический тупик. Этот узкий, изогнутый палец суши агрессивнее всего врезался в свинцовую акваторию Рыбинского водохранилища. Он уходил в "открытое море" на километры, оставляя позади, в материковой части, лишь бурелом и болота. Летом сюда ещё пытаются прорваться безумцы на лифтованных джипах, чтобы помесить грязь, но в октябре полуостров отмирал. Глиняные дороги раскисали до состояния зыбучих песков. Теперь добраться сюда — или сбежать отсюда — можно было только по воде.

Рыбинка за спиной дышала холодом. Вода была черной, тяжелой, похожей на ртуть.

Дима спрыгнул первым. Ботинки тут же вязко чавкнули, уходя в промерзший песок. — Мрачное место, — передернул плечами Саша, выбираясь следом с рюкзаком, в котором весело звенели бутылки. — Я думал, тут покрасивее будет. А тут… кладбище какое-то.

Метеостанция возвышалась на холме в пятидесяти метрах от воды. Единственное строение на километры вокруг. Здание казалось инородным предметом. Приземистый, неестественно длинный сруб под просевшим шифером. Стены его были не серыми, как у всех деревенских домов, а черными — цвета обугленной головни. И казалось, что он стоит под странным углом, словно заваливаясь на левый бок.

— А я говорил — глушь, — Дима подтянул лодку повыше. — Тут ветра́ такие, что деревья не растут. Зато ни души. Ни рыбнадзора, ни дачников.

Они поднялись к зданию. Ветер здесь дул сразу отовсюду, пробивая куртки насквозь. Под ногами хрустела сухая, вымерзшая полынь.

Дверь метеостанции была стянута ржавой скобой с навесным замком. Он превратился в монолитный кусок рыжего железа. — Сейчас, — Дима скинул чехол с маленького туристического топора. — Откроем.

Но, прежде чем сбить замок, он по старой плотницкой привычке решил проверить нижний венец. Сруб стоял практически на земле, фундамент врос в грунт. Дима замахнулся без фанатизма, просто чтобы и глянуть, нет ли гнили.

ДЗЫНЬ!

Звук был коротким и звонким, как удар молотком по рельсу. Топор с визгом отскочил, едва не вырвавшись из руки. Дима почувствовал, как неприятная, сухая вибрация «засушила» руку до самого локтя.

— Ты чего? — Саша удивленно посмотрел на друга. Дима непонимающе моргал. Он ожидал мягкого, вязкого удара в трухлявую древесину. — Камень, что ли? — пробормотал он, приседая на корточки.

Он провел пальцем в перчатке по черному бревну. На месте удара осталась лишь жалкая, белая царапина. Ни щепки не отлетело. Дерево было твердым, как кость мамонта, пролежавшая в вечной мерзлоте тысячу лет. Оно было ледяным и абсолютно гладким, словно отполированным ветрами.

Саша подошел ближе, шмыгая носом: — Дим, глянь, что тут настрогано.

Дима посветил на торцы бревен, выходящих на угол. Там, где «лапы» сруба сцеплялись друг с другом, были глубокие, почерневшие зарубки. Римские цифры. Строительная разметка.

— Криворукие какие-то строили, — хохотнул Саша, дыхнув паром. — Смотри: десятка в самом низу. Над ней тройка. Выше вообще пятерка перевернутая. Они чего, в "Тетрис" играли?

На черной стене хаотично были выбиты: X, III, V. Глубокие, яростные шрамы в древесине.

Диме стало неуютно. Вокруг, насколько хватало глаз, была лишь вода и темнеющий лес, отрезанный от мира непролазной грязью. И этот черный дом, который не гниет и который собран словно назло логике.

— Пленные строили или зеки, — отрезал Дима, поднимаясь. — Им похрен было.

Он подошел к двери и, теперь уже двумя руками, с силой обухом врезал по замку. Ржавая дужка лопнула, рассыпавшись рыжей трухой. Дверь протяжно, с наждачным скрежетом, поползла внутрь. Из темноты пахнуло не пылью, а холодной сыростью подвала и чем-то сладковатым — застоявшейся стоячей водой.

— Заходим, — скомандовал Дима, включая фонарик. — И закрывай быстрее. С воды тянет, как из морга.

***

Внутри было зябко и сыро, как в бетонном колодце. Воздух стоял тяжелый, пахнущий залежалой пылью и мышами.

Дима первым делом занялся печкой. Старая кирпичная голландка, обитая железом, поначалу сопротивлялась: плевалась дымом обратно в комнату, не желая «глотать» холодный воздух в трубе. Но когда пламя схватилось за брикеты спрессованных опилок, внутри загудело.

— Ожила, — буркнул Дима, вытирая сажу со щеки. — Садись, сейчас прожарим этот склеп.

Окна моментально «заплакали». Снаружи к стеклам прижался плотный, белесый октябрьский туман. Мир исчез, остались только они двое посреди сгущающейся серости. Дима расстелил на полу пенки. Стола не было, так что накрыли «поляну» прямо на спальниках: нарезали колбасу, открыли банку тушенки, достали хлеб. Саша разлил водку по алюминиевым кружкам. Звук льющейся жидкости в тишине показался оглушительно громким.

— Ну, с прибытием, — Саша поднял кружку. — Чтоб погода наладилась. — И чтоб рыба пошла, — кивнул Дима.

Выпили. Спирт обжег горло, по телу разлилось обманчивое тепло. Напряжение дороги отпустило. Они молча жевали, глядя на танцующие отблески огня из поддувала печи.

По второй разлили быстро, не затягивая. Стало заметно теплее. Даже слишком. Это было не уютное тепло сухой избы, а тяжелая, банная духота. Из стен начала выходить влага, накопленная за десятилетия. С потолочных балок закапало.

Кап. Шлеп.

Саша расстегнул куртку, откинулся спиной на рюкзак, осоловело глядя в угол. Водка уже ударила в голову, размягчила мысли.

— Дим, — лениво протянул он. — А чего стены такие странные? — В смысле? — Ну, черные. Будто жженые. И цифры эти… Смотри, десятка, над ней тройка, выше — пятерка боком. Криво как-то. Пьяные их собирали, что ли?

Дима дожевал кусок хлеба, глядя на метки. Ему вдруг вспомнился разговор с соседом Серегой, с которым они как-то пили пиво. Серега тогда рассказал ему одну байку.

— Не пьяные, Сань. А безрукие, — усмехнулся Дима, наливая по третьей. — Мне Серега про этот домик одну телегу прогнал. Байка, конечно, но под водку пойдет. — Жги.

— Брёвна эти не здешние. Это из Мологи. Слышал про город затопленный? Саша кивнул. — В 40-м, когда людей выселяли, дома раскатывали. И этот сруб принадлежал одной бабке с окраины, Агафье. У неё прозвище было недоброе — Костоломка. Местные говорили, характер у неё был лютый. Никого к себе не пускала, жила бирюком. Знахаркой была, что ли. Говорят, лечила она не травами, а руками — кости людям правила так, что хруст на всю округу стоял. — Мануальщик, короче, — хмыкнул Саша, разглядывая черный потолок. — Типа того. Так вот, дом она свой отдавать не хотела. Орала, проклинала, вцепилась в косяк — еле оторвали. Вроде как даже кричала шабашникам: «Кто мои стены тронет, покоя не найдет». Ну, обычная деревенская жуть.

Дима выпил, занюхал рукавом.

— Суть в другом. Бревна вывезли, а никто их брать не захотел. Слава дурная. Валялись они, гнили… А потом война, всем не до жиру. Поступил приказ — построить метеопост здесь, на отшибе. Солдаты или пленные, кто строил — не помню, взяли этот «черный штабель» и скидали по-быстрому. А в плотницком деле, Саня, хитрость есть. Каждое бревно на свое место подогнано. Для этого и цифры рубят — первый венец, второй, третий… А строители положили их «от балды». Перепутали всё. Низ стал верхом, верх — низом. Углы не совпадают, пазы не те.

— Геометрия нарушена? — спросил Саша. Его голос звучал уже вяло, глаза слипались.

— Ага. Серега говорил, тут из метеорологов никто долго не задерживался. Спивались или рапорт писали через месяц. Жаловались, что в доме находиться невозможно. Давит. Будто стены на тебя наваливаются. Голова болеть начинает, ориентация теряется. Мол, из-за неправильной сборки дом этот «напряженный». В нём физика неправильно работает.

Саша вдруг странно хихикнул. — Напряженный… Дим, глянь. Он показал пальцем на стену рядом с собой.

Там, на черном дереве, проступили капли. Густая, темная жидкость медленно вытекала из трещины и ползла вниз, оставляя липкий след. В воздухе отчетливо запахло чем-то сладким, приторным, как старый жженый сахар и тина.

— Потеет твой напряженный дом, — пробормотал Саша и протянул руку к потеку. Мазнул пальцем. — Смола… Горячая, как чай.

И в этот момент дом впервые подал голос. Не было ударов ветра, не было скрипа половиц. Был звук, похожий на глубокий, нутряной щелчок сустава. Глухой и влажный. Хр-р-русь… Звук прошел откуда-то снизу, из-под пола, и отдался вибрацией в затылках.

Саша дернул плечом, словно ему стало неудобно сидеть, и уставился в одну точку. Веселье с его лица сползло. — Дим, — тихо сказал он. — А тебе не кажется, что стены… ближе стали?

***

Дима вышел на крыльцо покурить, чтобы хоть на минуту вырваться из липкого, сладкого дурмана, заполнившего комнату. Снаружи было влажно и тихо. Молочный октябрьский туман поглотил всё: берег, воду, чахлые кусты. Казалось, метеостанция дрейфует в белом беззвучном "нигде".

Он докурил, щелчком отправив окурок в белую мглу, и взялся за ручку двери.

Звук он услышал ещё с порога. Ритмичный, металлический скрежет. Вжи-и-ик… БУМ. Вжи-и-ик… БУМ.

Будто внутри работал какой-то станок.

Дима потянул тяжелую дверь на себя. В лицо ударило жаром. Воздух в комнате стал густым, как кисель, и пропитался запахом перегретой смолы и железа.

Дима потянул дверь на себя. В нос ударила тяжелая волна жара, густо замешанного на запахе дегтя. Комната была погружена в полумрак — дрова в печи прогорели до красных углей, и тени стали длинными, пляшущими.

Посреди этой духоты Саша прыгал.

Он стоял на старой кровати с панцирной сеткой. Металлические пружины растянулись до предела, провисая почти до пола под его весом, а потом с визгом вышвыривали тело вверх. Дима поморщился.

— Сань, ты чего творишь? — он шагнул внутрь, закрывая дверь плечом. — Слезай расшибешься!

Саша не ответил. И даже не посмотрел в его сторону. Он прыгал с пугающим, монотонным упорством. Его тело было неестественно прямым, руки прижаты к швам, как у солдата в строю. Колени не сгибались. Он приземлялся на жесткие пятки, вбивая их в металл. Удары отдавались вибрацией в полу.

— Саня! — Дима повысил голос, чувствуя раздражение. Пьяные выходки друга начинали действовать на нервы. — Кончай, пьянь!

Но тут он заметил лицо Саши. Оно было абсолютно расслабленным, почти сонным. Глаза открыты, но взгляд расфокусирован, устремлен куда-то сквозь потолок. А губы шевелились. В верхней точке прыжка, когда голова Саши взлетала к темной балке, он что-то быстро, скороговоркой шептал.

Дима подошел ближе, вглядываясь в полумрак. — Что ты там бормочешь?

Саша прыгнул снова. Сетка скрипнула. — ...пятый на третий... — голос был тихим, сиплым. Удар пятками. — ...десятый вниз... Взлет. — ...угол переложить...

Диме стало не по себе. Холодок пробежал по затылку. Это не было похоже на пьяный бред. Саша диктовал цифры с интонацией заезженной пластинки.

— Какой десятый? Саш, посмотри на меня!

В следующем прыжке Саша отреагировал. Его голова дернулась в сторону Димы. Он неестественно положил её на плечо и посмотрел на друга сверху вниз, пока летел. Глаза были мутными, зрачки расширены до черноты. В этом взгляде не было узнавания — только тупое, животное напряжение. И тут же — щелчок — голова вернулась в исходное положение, прямо.

— ЛОМАЙ! — вдруг гаркнул Саша, и голос этот был чужим, гортанным.

Он подлетел выше прежнего. ТУК. Сухой, жесткий звук. Его макушка ударилась о потолочную балку (матицу). Дима вздрогнул. Удар был сильным. Человек должен был схватиться за голову, упасть, закричать. Саша лишь моргнул. По его лбу, из-под волос, побежала темная струйка крови, заливая бровь. Но ритм не сбился ни на секунду.

Вжи-и-ик… БУМ.

— НЕ ЛЕЗЕТ! — заорал Саша, глядя в потолок остекленевшими глазами. — КРИВО! ДАЙ ВЕНЕЦ!

— ДЕСЯТКУ ВНИЗ! ПЕРЕВЕРНИ! — орал Саша, глядя выпученными, белыми глазами в потолок, который он таранил собственной головой.

Дом отозвался. Стены вокруг скрипнули — протяжно, натужно, словно огромный деревянный шкаф пытались сдвинуть с места. Пол под ногами Димы качнулся. Римские цифры на бревнах, казалось, стали глубже, чернее.

Саша превратился в живой молот. Он забивал сам себя в структуру дома. — ПЯТЫЙ НА ТРЕТИЙ, ПЯТЫЙ НА ТРЕТИЙ! — выкрикивал он команду, и с каждым ударом его голос становился всё громче и жутче.

— Стой! Хорош! Дима бросил рюкзак и кинулся к кровати. Страх сменился паникой. Он должен был остановить это безумие.

Он схватил Сашу за пояс в момент приземления, пытаясь сдернуть с кровати, повалить на пол. Тело под свитером было твердым, как камень. Дима словно вцепился в столб. Саша даже не покачнулся. Инерция прыжка была чудовищной — Диму просто оторвало от пола вместе с ним.

В воздухе Саша дернулся. — Не то бревно, — прошептал Саша, брызгая слюной, смешанной с кровью. — Ты — не то бревно. Уйди. Его локоть вывернулся назад под странным углом и с силой ударил Диму в грудь. Это был не удар боксера. Это был удар бревном.

Дима отлетел назад, сбивая стулья, и с грохотом врезался спиной в шкаф. В глазах потемнело, дыхание перехватило. А Саша продолжал работать. Кровь с его головы уже брызгала на потолок при каждом ударе.

— ДЕСЯТЫЙ ВСТАЛ! — выл он, и дом стонал ему в ответ.

Саша прыгнул еще выше. БАМ! — об балку. Теперь звук удара был влажным. Кровь брызнула на почерневшее дерево потолка. Дом заскрипел с новой силой, словно довольное, сытое животное.

***

Дима хватал ртом спертый, горячий воздух, сидя у шкафа. Грудную клетку жгло после удара — дышать было больно. Но страшнее боли был звук. Хрясь. Мокро, тупо. Голова о дерево. Дзынь. Пружины кровати.

Саша больше не кричал. Он превратился в механизм. Его лицо превратилось в сплошное кровавое месиво, заливающее глаза, но он с упорством маятника продолжал биться макушкой о балку, словно пытаясь загнать себя, как гвоздь, внутрь дома.

— Нужно валить, — прохрипел Дима сам себе. Инстинкт самосохранения перекрыл всё: дружбу, логику, страх. Оставаться здесь значило стать частью этой стены.

Он на четвереньках пополз к выходу, стараясь не смотреть на дергающуюся фигуру на кровати. Поднялся, пошатнувшись. Пол под ногами казалось, дышал. Доски ходили ходуном, не только вверх-вниз, но и как-то вбок, словно сдвигались тектонические плиты.

Дима рванул ручку двери на себя. В голове была одна мысль: только бы вырваться отсюда.

Дверь распахнулась.

Дима сделал шаг и едва не закричал. Он не вышел на крыльцо. Тумана не было. За дверью была… та же самая комната.

Но он смотрел на неё с другой точки. Сверху. Как будто дверь, ведущая на улицу, вдруг открылась под самым потолком, прямо над шкафом, у которого он только что сидел. Внизу (хотя это было прямо перед ним) Саша продолжал прыгать, заливая сетку кровати кровью. А где-то сбоку, у "другой" двери, стояла маленькая, удаляющаяся фигурка Димы.

— Бред, — выдохнул он и с силой захлопнул дверь. Сердце колотилось где-то в горле. — В окно! — он метнулся к мутному стеклу, затянутому паутиной.

Разбил стекло локтем. Осколки брызнули, но свежего воздуха не ворвалось. За рамой не было улицы. Там была стена. Та же самая стена из черных бревен, покрытых сочащейся смолой. Только бревна лежали вертикально.

Пространство свернулось. Дом замкнулся сам на себя.

ХРУСТЬ! Звук за спиной изменился. Это был не удар головой. Это был звук, с каким ломают сырую ветку.

Дима медленно обернулся. Дом начал «подгонять» Сашу под свои неправильные параметры.

Саша был в прыжке, в верхней точке, упершись головой в матицу. Но он не упал вниз. Какая-то невидимая сила удержала его в воздухе на долю секунды дольше положенного гравитацией. Его руки, болтавшиеся вдоль тела, вдруг дернулись и с сухим треском вытянулись. Плечевые суставы вышли из сумок. Руки стали длиннее сантиметров на десять, неестественно свисая почти до колен.

— Уз-з-зко… — просвистел Саша через разбитые губы.

Дом застонал в ответ. Пол под ногами Димы накренился. Углы комнаты поехали. Прямые линии искривились. Комната перестала быть квадратной, она вытягивалась ромбом. И вместе с комнатой вытягивался Саша.

При следующем ударе о кровать его колени выгнулись в обратную сторону. Не как у человека, а как у кузнечика. Ноги хрустнули, ломаясь, но Саша не упал. Наоборот. На этих сломанных, вывернутых назад ногах он спружинил с чудовищной силой.

Он стал выше. Его тело деформировалось, подстраиваясь под кривую геометрию сруба.

Теперь он доставал до потолка даже не прыгая, а просто стоя на цыпочках. Он уперся окровавленной головой в балку, а вывернутыми ступнями — в сетку. Его тело натянулось струной между полом и потолком. Живая колонна. Живая подпорка.

Стены вокруг задрожали мелкой дрожью, а смола потекла ручьями, заливая пол. Дом стонал от наслаждения. Ему, наконец, вставляли недостающую деталь.

— Венец! — вдруг четко, гортанно крикнул Саша. Голос был таким низким, что у Димы завибрировало в груди. — Пятый… встал!

***

Дима стоял, прижавшись спиной к искривленной стене. Его сознание пыталось найти логику в происходящем, но логики не было. Был только геометрический бред.

Саша — или то, что когда-то было Сашей — теперь выполнял функцию домкрата. Его тело вибрировало от чудовищного напряжения. Сквозь лохмотья одежды проступили острые углы костей: локти и колени вывернулись так, чтобы создать идеальный распор между просевшим полом и тяжелым потолком. С каждым его хриплым выдохом бревна вокруг сдвигались. Сантиметр за сантиметром. Римские цифры, вырубленные на стенах, ползли навстречу друг другу. V тянулась к X. Дом использовал как инструмент, как домкрат, чтобы исправить ошибки строителей 40-х годов.

— ВЕНЕЦ! — голос Саши звучал, как треск ломаемого сушняка. Его рот растянулся неестественно широко, кожа на щеках лопнула. — ДАЙ ВЕНЕЦ! ДЕСЯТЫЙ ВЫПАДАЕТ!

Дима понял: ещё немного, и дом "захлопнется". Он перестроится окончательно, и тогда выхода не будет вообще. Они станут годовыми кольцами в этих стенах.

Взгляд Димы заметался по плывущей комнате и наткнулся на угол, где стояла красная пластиковая канистра. Топливо для дизель-генератора. Литров двадцать чистого яда для этой деревянной твари.

Дима бросился к ней. Пол под ногами качался, как палуба в шторм. Бревна пытались схватить его за ноги, вздуваясь буграми, но он добежал. Сдернул крышку. Резкий химический запах солярки на секунду перебил сладкий смрад тления.

Он с размаху плеснул жидкость прямо в центр комнаты — на Сашу, на раскаленную буржуйку, на "потные" черные стены.

Ш-ш-ш-хух!

Солярка попала на красные угли, выпавшие из печи. Огонь не вспыхнул весело и ярко. Он заревел. Пламя было тяжелым, маслянистым, густо-зеленым. Оно мгновенно лизнуло стены, смешиваясь со смолой.

— ЖЖЁТ! НЕ ПО РАЗМЕРУ! — взвизгнул Саша, выгибаясь дугой.

— Терпи, Саня! — заорал Дима, хватая с пола топор.

Он понимал, что рубить Сашу нельзя. Но он видел, куда упирается голова друга. Матица. Центральное, самое толстое бревно под потолком. Хребет дома. Именно там, в центре, темнел грубо вырезанный, полустертый символ — то ли глаз, то ли спираль. Сердце ведьминого сруба.

Топор был легким, туристическим, с зазубриной от первого удара. Но сейчас стены не были каменными. Они были живыми. Мягкими.

Дима запрыгнул на кровать, прямо к ногам беснующегося, растянутого в струну друга. Жар огня опалил лицо, волосы затрещали. Саша, увидев его, попытался схватить Диму длинными, паучьими руками, чтобы вмуровать рядом с собой.

— Прости, брат, — выдохнул Дима.

И со всей дури, вкладывая в удар вес собственного тела и весь свой страх, ударил топором не по Саше, а в Матицу — ровно над головой друга. Туда, где пульсировала черная жижа.

***

Удара о дерево не было. Был звук, с каким нож входит в переспелый арбуз. Топор провалился в почерневшую древесину почти по рукоять.

Дима выронил топор. Его руки были скользкими от черной жижи. Саша рухнул на сетку кровати, как мешок. Он был без сознания, его ноги были вывернуты неестественно, но он дышал.

Огонь мгновенно пожрал разлитую солярку и жадно накинулся на пропитанные смолой стены. Зеленое пламя ревело. Нужно было уходить.

— Держись, Саня, — прохрипел Дима, подхватывая друга под мышки.

Он волоком потащил его к выходу.

Дверь выбило взрывной волной жара. Они вывалились в холодный октябрьский туман. Свежий воздух обжег легкие.

До лодки было метров пятьдесят вниз по скользкому глинистому склону.

Дима тащил Сашу, проклиная всё на свете. Каждый камень, каждая кочка отдавались стоном друга, который приходил в себя от боли.

За спиной метеостанция превратилась в факел. В гуле огня больше не было голосов — только треск сухого дерева. Дом умирал, и умирал громко.

Дима закинул Сашу на дно лодки, прямо на спасательные жилеты.

— Не заводись... заводись же... — шептал он, дергая стартер мотора «Ямаха».

Шнур рвал руки. Мотор чихнул один раз, второй. С метеостанции донесся грохот — крыша рухнула внутрь. Сноп искр взлетел в туман.

На третий раз мотор заревел.

Дима врубил газ. Лодка прыгнула вперед, прорезая черную воду.

Он не оглядывался. Он смотрел только на Сашу. Друг лежал на дне лодки, глядя в небо невидящими глазами, и его пальцы судорожно цеплялись за пластиковый борт.

***

(Прошло 5 лет)

В квартире Саши всегда было много пластика и стекла. Линолеум на полу, металлические стулья, стол из закаленного стекла. Никакого паркета. Никакой "живой" мебели. Гости думали, что это такой стиль. Хай-тек. Дима знал правду.

Они сидели на кухне. Саша сильно хромал — врачи собирали его коленные чашечки и голеностопы почти год, ставили титановые штифты. Сказали: «Попал в камнедробилку?». Саша кивал и говорил, что упал с обрыва на скалы. Про дом они договорились молчать.

Саша разлил чай. Руки у него теперь дрожали всегда. Едва заметный тремор, словно он все еще чувствует ту вибрацию.

— Ребята зовут в баню на выходных, — осторожно сказал Дима, помешивая сахар. — Новый сруб поставили, говорят, липа, дух хороший...

Звон ложечки о чашку резко прекратился. Саша замер. Его зрачки расширились, потемнели. Он медленно опустил взгляд на свои ноги. Тишину кухни нарушал только шум холодильника, но Саша явно слышал что-то другое.

Его голова дернулась вбок — резким, птичьим движением. Плечо поднялось, как будто кто-то дернул его за невидимую нитку. — Нет, — тихо сказал Саша. Голос стал плоским, лишенным эмоций. Он начал раскачиваться на стуле. Чуть-чуть. Взад-вперед. — Там венцы не сходятся, Дим. Там пятый на третий давит... Тесно.

Дима увидел, как побелели костяшки пальцев Саши, сжимающих край стеклянного стола. Он понял, что оттуда они на самом деле так и не уехали. Агафья собрала его заново. Криво, но собрала.

— Ладно, никакой бани, — быстро сказал Дима. — В кино сходим.

Саша моргнул. Наваждение спало. Он улыбнулся — виновато и устало. — Да. Лучше в кино. Там кресла мягкие. И пол бетонный.

Камера отъезжает. За окном обычный городской вечер, но в отражении стекла на секунду кажется, что комната не прямоугольная, а слегка перекошенная.

КОНЕЦ.