Происшествие

Глава 1

С трудом осилив ступеньки, ведущие из винной наверх, к узкой петляющей улице, я стоял, держась рукой за кованый фонарный столб, стараясь собраться с мыслями и определить, наконец, в какой стороне находится мой дом. Окраина города, убаюканная ночью, молчала. Последний осенний виноград набухшими гроздьями тянулся к земле, опутывая дощатые заборы домов, пахло сеном, запасливо скирдованным где-то неподалеку. Звёзды свисали с неба, будто приглядываясь к фонарному свету, силясь понять: не в этих ли стеклянных «скворечниках» на длинных чёрных железных ногах теперь живут их собратья, задумавшиеся, зазевавшиеся и сорвавшиеся вниз с небосвода? Весь мир, сквозь призму вина кружился в моей голове, то уплывая из-под ног, то, вдруг, обретая поразительную резкость, приправленную звеневшей в ушах тишиной забытой городом улицы. Все теперь неважно, кроме этой секунды. «Просто стой и старайся набрать в грудь побольше воздуха. Этот воздух пьянее любого вина, он – ровесник бытия. Дыши и смотри. И именно так, только так и никак иначе живи в эту ночь».

За спиной раздались шаги. Крепче обхватив фонарь, я обернулся; ко мне приближался человек в пальто нараспашку. Мягкий свет, который словно облизывал каждый предмет, до которого он мог достать, коснулся рыжих усов незнакомца, мелькнул в его тёмных миндалевидных глазах. Я припоминал это лицо. Уж не он ли, случайно, был владельцем этого неприметного заведения, полного дубовых бочек и терпкого сухого вина?

– Ночь нежна, не так ли? – Голос его, низкий и тихий тут же растворился во тьме. – Могу ли я чем-то помочь вам, пан?

Я сосредоточился, стараясь не дать языку лишней свободы:

– Не могли бы вы сказать мне, в какой стороне находится площадь Свободы? Я живу на Мятежной улице, что упирается в неё.

– Это в другом конце города. – Под рыжими усами мелькнул красный огонек папиросы. – Как же вы попали сюда?

Я попытался сделать наигранно грустную "мину" и пожал плечами. Хозяин винной спешно докурил, бросил пилек под ноги, притоптал его. Из-под чёрного носа туфли, кружась, вырвался сноп искорок, мгновенно погасший.

– Нужно помочь вам, пан. Ночи стали холодны, ветви к утру стоят в инее. Думаю, недолго осталось ждать снега. Самим вам не добраться в такую даль. Одну минуту.

Он ступил прочь из фонарного света, оставив меня стоять качающимся наблюдателем, подошел к забору напротив, густо опутанному виноградом, порылся в карманах пальто и достал раскладной нож. Срезанная виноградная лоза падала наземь, косточки спелых ягод хрустели под каблуком. Вот, обнажились доски забора, которые также начали скрипеть и трещать под напором его рук; теперь уже в деревянной ограде зияла дыра, размером с ворота. Сбив поперечные балки, владелец питейной шагнул в ее пустоту и на какое-то время все стихло, а затем, оттуда показался жёлтый свет фар и раздался звук заработавших в цилиндрах поршней.

Покачиваясь на рессорах, из черной пустоты разбитого забора возник автомобиль.

– Прошу вас, пан, присаживайтесь, – говорил низким голосом теперь уже шофёр, бывший немногим ранее хозяином винного погреба. Он взял меня под руку и аккуратно довел к открытой задней двери машины. – Куда вас довезти? На площадь Свободы, кажется?

– На Мятежную улицу, что возле площади, если вас не затруднит... – молвил я.

Дверца за мной закрылась, автомобиль тронулся с места. Несколько минут я пытался следить за извивающейся в свете фар "змеёй" дороги. Последнее, что я помню перед тем, как сомкнул глаза – резкий взгорок, на который мы заехали, открывший перед нами тысячи мигающих, прищуренных огоньков города, раскинувшегося в долине под ногами.

******

Меня разбудили лёгкие хлопки по плечу. Расплывчатым после короткого (как мне показалось) тяжёлого сна взглядом, я окинул сидевшего по левую руку от меня шофёра.

– Вот мы и приехали, пан. – Он ещё раз легко тронул мое плечо. – Дальше дороги нет.

Я всмотрелся в пейзаж за стеклом: видимо, спустившись в долину, мы оказались во власти настолько густого тумана, что свет фар с трудом пробивал метр-другой этого плотного молочного облака. Одинокий автомобиль наш был съеден им, проглочен, как казалось, без единого шанса на спасение.

– Спасибо. – Я тронул холодную металлическую ручку, и дверца открылась, тут же впустив в салон зябкий и сырой мрак.

– Всего доброго, пан, – отозвался водитель, еле заметно улыбнувшись в рыжие усы. Улыбка вышла грустной и вымученной. – Жду вас в своей винной. Непременно жду.

Я ступил на землю и тотчас машина тронулась, постепенно исчезая в тумане, оставляя от себя только звуки работающего двигателя; но и они стихали, пропадали, побежденные тишиной.

Где я? Это не площадь Свободы, не родная улица, которая даже ночью полна голосами гуляк. Здесь не видно тусклых фонарных огней, под ногами чавкает грязь вместо привычного цоканья каблука о каменную плитку. Меня охватил страх. Удары сердца добрались до горла, руки начала бить дрожь. «Обманули... меня обманули... – эти слова заполнили меня, мешая дышать. – Он напоил и бросил меня здесь, себе на потеху... обманут, обманут!»

– Подождите! Остановитесь! – закричал я в серую пустоту. – Будь ты проклят!

Время исчезло. Из тумана на меня смотрела больная, затаившаяся в штиле, полная робких желтоватых теней ночь. Нужно спасаться, уходить из этого места. Но куда? Не видно ни зги. Вытянешь руку и тут же кончики пальцев растворяет туман. Волна отчаяния отхлынула (надолго ли?). Рука нащупала в кармане брюк спичечный коробок. Серная головка чиркнула о его стенку, зашипела, пустила дымок. Неуверенными шагами я направился по грунтовой дороге, в направлении уехавшего автомобиля. Огонек лизнул мои пальцы, спичка упала наземь, вспыхнула следующая. Хозяин винной был прав: скользкая, размокшая от дождей земляная дорога обрывалась, след от колес проглядывался на луговой траве. Можно было попробовать пойти за машиной, ведь она не уехала в никуда. Вопрос в другом: далеко ли? Я потряс коробком. Практически пуст. Без огня, в таком тумане я быстро потеряю след, заблужусь окончательно.

– Господин Франц! – неожиданно, рядом со мной раздался голос. Плотная белёсая завеса начала светлеть: постепенно, в ней стали прорисовываться очертания человека, державшего над головой фонарь.

– Господин Франц, слава богу! – передо мной возник полный лысый мужчина с аккуратной бородкой и проницательными маленькими глазками. – Надо же было угодить в такую непогоду! Мы вас заждались, прошу, идёмте быстрее!

– Позвольте, но вы обознались, я не тот, кого вы ищете, я не Франц.… – бормотал я, шагая за ним, боясь отстать от спасительного фонарного света. Ноги проваливались в густой траве; я несколько раз упал и тут же поднялся, стараясь не отстать от своего спутника. Мы начали взбираться на холм, от быстроты шага и вечернего вина, всё ещё сидевшего в моей голове, земля под ногами начала кружиться, уплывать.

Оказавшись практически на вершине, спутник мой остановился, осветил моё лицо.

– Послушайте же, – проговорил я, задыхаясь. – Это какая-то ошибка, недоразумение. Я вовсе не Франц...

– Как вам будет угодно, господин Судья. – перебил он меня. – Ваше слово – закон для нас. Но прошу, нельзя более медлить. От вашего решения зависит жизнь... – он запнулся, – моя жизнь.

Вдруг этот с виду неповоротливый человек стал на четвереньки и исчез. Присмотревшись, мне удалось разглядеть вырытый в холме лаз, похожий на кроличью нору.

– Поспешим, поспешим... – раздался голос изнутри неё.

Став на колени, коснувшись ладонями земли, я полез вслед за тусклым огоньком фонаря.

******

В низком широком помещении, согнувшись, стояли люди. Несколько светильных ламп были расставлены в углах и центре комнаты возле гильотины. С потолка свисали мочковатые корни растений, воздух был спёрт и влажен. Придвинутая к левой от лаза стене этого земляного логова расположилась кровать, на которой глубоко и хрипло дыша, в бреду лежала молодая женщина на сносях.

– Вот он, господин Судья! Убийца, мерзавец! – приведший меня сюда человек махнул короткой рукой с волосатой кистью в сторону гильотины. – Тот самый плотник Якуб из Покосившегося переулка, о котором наслышаны все окрестности! Прошу вас, – обратился он ко мне, – не медлите с вердиктом, пока моя жена ещё жива. Она должна знать, что отомщена.

Я стряхнул с коленей грязь, распрямил спину и взглянул на Якуба. Тощий молодой человек с чёрными засаленными кудрями, в прохудившейся, не раз штопаной куртке стоял, будто боясь двинуться, будто от этой напряжённой полусогнутой позы зависела его жизнь, его счастье.

– Позвольте, кого же он убил? – шёпотом спросил я.

Обвинявший Якуба мужчина приблизился ко мне вплотную, выпучив глаза и открыв рот в беззвучном крике.

– Он убил Ханну, Ваша честь, – прошипел он, кивая головой в сторону кровати. – Мою жену. Он опорочил её, она вот-вот родит ребёнка, но не переживёт роды. Об этом твердят все врачи, начиная с ранних сроков беременности. Как мне теперь быть? Моё имя изваляно в навозе, моя судьба – воспитание ребёнка, отцом которого я не являюсь, но это дитя – единственное, что останется мне после того, как моя дорогая Ханна... – Слёзы покатились из его глаз, воруя отсветы ламп и прячась в седой бородке. Сильно сутулясь, к нам подошёл высокий человек в сером сюртуке.

– Господин Франц, – он прокашлялся, прикрыв рот рукой. На мизинце блеснул чёрный камень в серебряной оправе. – Господин Судья. Иржи заработал свое имя честным трудом. Не каждый из нас способен вставать засветло каждый день, чтобы ехать в город и работать не покладая рук. Ремесло трубочиста это печной смог, покатые крыши и больные лёгкие. Посмотрите на него. – Маленький и толстый трубочист Иржи поднял на меня взгляд. На щеках ещё оставались влажные бороздки слёз. – Разве он не достоин правосудия? Разве он заслужил, чтобы о честное имя его вытирали ноги? Вынесите приговор...

В этот момент женщина на кровати зашевелилась, застонала. Я подошёл ближе, наклонился к ее губам.

– Якуб... я прошу. Он не виновен... он... это обман... я люблю его.

Её лицо исказила гримаса боли и она закричала. Иржи подбежал к кровати, взял Ханну за руку.

– У неё начались схватки. Господин Франц, прошу вас, поторопитесь. Она бредит. Скиньте оковы с её души! Пусть моя жена услышит, что пятно бесчестия с нашей семьи смыто кровью!

Я взглянул на лезвия гильотины, на плотника Якуба из Перекошенного переулка, зажмурившегося и склонившего голову, на его плотно сжатые губы, на серые, понурые лица, заполнявшие комнату, на корни, свисавшие с потолка. Вдруг Якуб поднял на меня глаза и заговорил:

– Господин Франц. Я не виновен. Но я не смогу ничего доказать. Меня оклеветали. Знайте это.

– Виновен! – крикнул кто-то за моей спиной. – Вы слышали? Господин Судья сказал, что мерзавец виновен!

Я оглянулся. Это был голос Иржи. Его несуразная фигура двинулась к гильотине.

– Виновен... виновен... – вторили отовсюду. Якуба схватили под руки, поволокли к гильотине.

Пол поплыл под ногами, зал суда начал сужаться, подобно ловушке. Растолкав толпу, я бросился к выходу.

*******

Занялся бледный рассвет. Я стоял возле входа в нору, оставив за спиной свист лезвия гильотины и плач новорожденного. Всё осталось внутри этого чёрного овала, тёплого и сырого удушливого воздуха. Туман рассеялся, и я смотрел с холма на зелёный луг и проселочную дорогу, коричневой гусеницей видневшуюся вдалеке. Обильная роса мгновенно просочилась в туфли, пропитала низ брюк, превратив их из светло-серых в чёрные. События ночи смешались, наплыли одно на другое; так, в один мутный сгусток сливаются краски с кисти, обмакиваемой в прозрачном хрустальном фужере, потрескавшемся, утратившим былой блеск. "Это всего лишь кошмар. Да, да. Уехать, скрыться, забыть. Открыть дверь своей светлой квартиры на Мятежной улице, распахнуть настежь окна. Нет никакого Судьи, нет шофёра с рыжими усами, нет Перекошенного переулка и печного дыма. Нет!"

Я оказался возле дороги, переминаясь с ноги на ногу, ежесекундно поправляя ворот пальто.

– Доброе утро, пан! Что такой молодой господин делает в столь ранний час на просёлочной дороге в многих километрах от города? – Передо мной сидел возница в старом кафтане и соломенной шляпе с дыркой на полях.

Я не нашелся что соврать, а потому сказал правду.

– Надо же, значит Суд всё-таки состоялся. – Возница покачал головой. – Несчастный Якуб. Хороший был плотник. И верный муж. Ханна в нём души не чаяла. Но, что тут сделаешь? Последнее слово всегда за Законом.

– Постойте, вы хотели сказать Иржи? Трубочист Иржи, муж Ханны? – воскликнул я.

Возница намотал вожжи на правый кулак, левой рукой поправил перекосившуюся шляпу.

– Пан Иржи? Полноте, господин Судья. Какой из него трубочист? Это уважаемый и богатый человек. Крупный фермер, друг мэра. Много лет он сватался за Ханну, а та возьми, да полюби обычного плотника. А всё могло быть по-другому...

Но я уже не слушал... Передо мной витали отголоски: «Невиновен. Оклеветали. Невиновен...»

С неба сорвался снег. Началась зима. Я стоял в замешательстве. Телега медленно отдалялась, уплывала, скрипя деревянными колесами.

– Далеко ли до *****? – крикнул я вдогонку.

Клячи остановились. Голос ответил:

– Такого города здесь нет, пан.

Молчание – незримый спутник безысходности.

– Я еду за брюквой, она в особой цене в эту пору. – Вожжи ослабли. – Поедемте, пан Франц?

Зима наступила рано. Я сел на повозку, наблюдая за срывавшимся снегом. Озимая пшеница дала ростки. Началась новая жизнь.

Простите меня.