Прогулка

Глава 1

Глава первая

Дорогой дневник, ты знаешь, что я не люблю романтизировать, но... Похоже, сегодня я нашёл то, что внесёт смысл в череду серых будней. Забавно: последние пару лет наше общение было единственным, что поддерживало меня на плаву.

Я прогуливался по лесопосадкам в поисках утерянного вдохновения. Внутри было пусто и тихо, как в чужой квартире. Я присел у берега речки-гнилушки. От тяжёлого запаха илистого дна и прелой листвы во рту стоял горьковатый привкус. Укутавшись в воротник старого драпового пальто, я замер над самой кромкой воды. Всего один шаг отделял меня от конца. Мне до боли хотелось узнать, каково это — позволить ледяной воде сомкнуться над головой?

И в этот миг, когда тишина казалась абсолютной, сзади раздался резкий, звенящий смех.

Я резко обернулся. На фоне голых, чернеющих стволов стояла девушка. На ней было лёгкое шёлковое платье — вечернее, открытое, совершенно нелепое для промозглого октября. Ткань струилась по её фигуре, но она не поднимала плеч, не прятала руки, не делала ничего, что делает живое тело на холоде. Тёмные пряди растрепались на плечах, а на бледных губах застыла насмешливая улыбка.

Что-то остро царапнуло изнутри.

— Ты не чувствуешь холода, — выдохнул я, едва шевеля онемевшими губами.

Я сбросил с плеч тяжёлое пальто и накинул его на её плечи, к которым пальто не подходило. Она слегка вздрогнула от неожиданности, но тут же мягко улыбнулась, будто ждала этого жеста давно.

— Поэтессам нынче трудно угодить с погодой, — голос её прозвучал тихо, перекрывая шуршание камышей.

От этих слов внутри странно ёкнуло. Она была поэтессой. Точно так же, как и я, бродила по этим унылым местам в поисках слов и рифм. Не сговариваясь, мы молча повернули назад по раскисшей тропинке. Мы шли около часа под небом цвета мокрого шифера, пока не выросли перед полуразрушенной деревянной беседкой на краю старого парка. Краска на её колоннах давно облупилась, обнажая серое, источенное жучками дерево.

— Подожди здесь секунду, — шепнула она, чуть склонив голову. — Я кое-что хочу тебе показать.

Я отвернулся всего на мгновение — стряхнуть с манжета влажный листок.

Когда я поднял взгляд, беседка была пуста. Ни звука шагов, ни шелеста платья. На влажных досках лавки лежало моё драповое пальто — такое же мокрое, как всё вокруг, но тяжёлое, будто в нём кто-то лежал. Вокруг не было ни единого следа, кроме моих собственных ботинок.

Я не бросился на поиски. Я просто пошёл. Не помню, сколько прошло времени. Осенний вечер вступил в свои права, аллеи затянуло туманом — не густым, а похожим на мокрую марлю. И вдруг из этой серой пелены донёсся знакомый, звенящий смех.

Она шагнула мне навстречу, всё в том же лёгком шёлковом платье. Лицо её я не смог бы описать даже тогда: оно будто менялось, стоило отвести взгляд.

— Ты нашёл меня быстрее, чем я думала, — прошептала она, касаясь моих озябших пальцев.

Её пальцы коснулись моих. Они были сухими и тёплыми, как бумага, пролежавшая на солнце. Я спросил, куда она исчезла.

Она не ответила. Только улыбнулась чуть шире и потянула меня за собой в туман.

Мы шли сквозь влажную пелену совсем недолго. Туман расступался неохотно, открывая заброшенную поляну, где среди обломков угадывался остов старого свадебного алтаря. Деревянные арки обвивали мёртвые стебли дикого винограда, а под ногами лежал ковёр из размокших лепестков. Я не помню, как мы туда дошли. Помню только, что тропинка была одна, и она никуда не сворачивала.

Она остановилась в самом центре этого круга и вдруг, отбросив всю странную отрешённость, начала танцевать.

Её движения были плавными, почти невесомыми. Она кружилась на фоне почерневших балок, звонко смеялась и заглядывала мне в глаза, подходя так близко, что шёлковая ткань платья касалась моих брюк. В этом танце не было ничего человеческого. Она не дышала. Я смотрел на её грудь: она не поднималась. Подол платья волочился по мокрой земле, по грязи, но ткань оставалась чистой, будто она танцевала не здесь, а где-то в другом месте, которое я видел через неё. Лепестки под её ногами не мялись. Следов не оставалось.

И всё же во мне зашевелилось то, чего я не чувствовал целую вечность: горячее, почти болезненное возбуждение, заставившее кровь стучать в висках. Я хотел отвести взгляд и не мог. Я хотел уйти и не мог.

Мы провели там какое-то время. Сколько — не знаю. Часы на запястье показывали без пяти семь утра. Потом она остановилась, одарила меня лукавой улыбкой и тихо произнесла:

— На сегодня хватит. Нам пора по домам. Но мы ведь обязательно встретимся снова?

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Она растворилась в тумане, оставив меня одного.

Домой я вернулся, когда светало. Снял пальто: оно было сухим. Абсолютно сухим, хотя я всю ночь простоял в сырости. Я повесил его в шкаф и только потом заметил, что на манжете, там, где вечером был влажный листок, остался тёмный след, похожий на отпечаток чьих-то губ.

И вот теперь я снова сижу с тобой, дорогой дневник. Внутри больше нет той звенящей пустоты. Но я не уверен, что там вообще что-то осталось. Я открыл тетрадь, чтобы записать сегодняшний день, и увидел, что страница уже исписана. Моим почерком. Те же слова, что я собирался написать. И в конце приписка, которой я не делал:

«Он вернётся. Они всегда возвращаются».

Глава вторая

Дорогой дневник, ты снова со мной. После той ночи я не мог уснуть. Комната казалась слишком тесной, воздух — слишком сухим, а в ушах всё стоял звенящий смех. Я знал, что она вернётся. Или, вернее, знал, где должен её искать.

Когда сумерки вновь опустились на город, превращая дома в серые тени, я вышел на улицу. Осенний парк встретил меня густым, осязаемым маревом. Туман поднимался от земли плотными, ленивыми клубами, выползая из-под каждого куста, обвивая голые стволы деревьев и съедая свет редких фонарей.

Я шёл целенаправленно, не сворачивая. Ноги сами помнили ту единственную тропинку, что вела сквозь сырую чащу к заброшенной поляне. Вокруг стояла мертвенная тишина, нарушаемая лишь глухим шуршанием моих шагов по мокрой листве и собственным учащённым дыханием. С каждым шагом воздух становился плотнее.

И вот сквозь белесое марево проступили знакомые очертания. Остов полуразрушенного свадебного алтаря возвышался среди деревьев, обвитый мёртвыми стеблями дикого винограда.

Она уже ждала меня в центре этого безмолвного круга.

Лунный свет пробивался сквозь кроны, серебря лёгкое шёлковое платье, совершенно невесомое и открытое для октябрьского холода. Услышав мои шаги, она обернулась. На бледных губах играла лукавая улыбка.

— Я знала, что ты придёшь, — прошептала она, и голос её прозвучал тише шороха опадающих листьев.

Она шагнула мне навстречу, плавно и бесшумно, словно сотканная из тумана. Её прохладные пальцы коснулись моего лица. Я вздрогнул: не от холода, а от того, как быстро этот холод стал привычным. Будто кожа уже знала это прикосновение. Будто оно было не первым.

Я притянул её к себе. Тело действовало само, опережая мысль. Хрупкая фигура прижалась к груди, и я почувствовал, как что-то внутри сдвинулось с места — тихо, необратимо, будто кость встала не туда.

Мы опустились на ковёр из размокших лепестков у подножия алтаря. Время растворилось в молочной пелене. Я не помню, как оказался на земле. Помню только, что земля была мокрой, а мне было всё равно. Помню, что её пальцы оставляли на коже следы: не царапины, не синяки, а что-то другое. Метки. Будто она забирала что-то с каждым прикосновением, и я отдавал это добровольно, не понимая, что именно.

Меня накрыло жуткое дежавю. Будто я уже лежал здесь когда-то, будто меня накрывало этим же туманом, будто чьи-то руки касались меня так же: уверенно, неторопливо, как касаются вещи, которую давно искали. Я хотел остановиться и не остановился. Я хотел спросить, что она делает, и не спросил. Внутри поднималось что-то горячее и тошнотворное одновременно.

Она не дышала. Я чувствовал это каждую секунду. Грудь под моими ладонями оставалась неподвижной. Тишина внутри неё была абсолютной: не пустой, а полной, как вода в затопленной комнате. И всё же я продолжал. Потому что остановиться означало остаться одному. А этого я боялся больше, чем её.

Она смеялась: тихо, звонко, куда-то мне в шею. Смех отдавался в позвоночнике, будто кто-то перебирал позвонки, как клавиши. Я отвечал ей каждым ударом сердца — тяжёлым, неровным, будто оно училось биться заново. И где-то на дне этого горячечного, стыдного, невыносимого узнавания я понимал: я не обрёл то, ради чего стоило жить. Я нашёл то, ради чего можно перестать.

Мы провели так какое-то время. Сколько — не знаю. Часы на запястье остановились. Или я перестал их слышать.

А потом туман вдруг дрогнул и начал стремительно таять.

Резкий, холодный свет предрассветного утра полоснул по глазам. Я резко вдохнул сырой воздух и открыл глаза.

Под моими ладонями не было шелка. Только мокрая, холодная земля, трухлявое дерево и разложившийся мох. Вокруг не было никого: лишь пустой, заброшенный каркас алтаря, ощетинившийся обломанными балками. На плечах лежало моё собственное тяжёлое пальто, промёрзшее насквозь.

Я сел. Долго смотрел на свои руки. На пальцах не было следов. Ни грязи, ни царапин, ни меток. Только лёгкая сухость, будто я всю ночь держал их над огнём.

Вспышка памяти ударила в виски. Я вспомнил всё: как она растворилась в пустой беседке, как на сухом пальто остался отпечаток, как всё в этой истории кричало о нереальности. Но дело было не в ней. Дело было во мне. Я знал это теперь так же точно, как знал, что моё пальто пахнет сыростью. Она не пришла ко мне. Я сам выкопал её откуда-то из себя: из тех мест, куда не заглядывал годами. Из одиночества. Из желания, чтобы кто-то наконец коснулся. Из той кромки воды, у которой стоял вчера.

Воздух в груди превратился в осколки льда. Зачем возвращаться в пустую квартиру? Зачем волочить эту жизнь дальше, зная, что всё, что я чувствовал, было лишь отражением моей собственной пустоты? Я сидел на холодной земле и ждал, что внутри что-то отзовётся: страх, отчаяние, что угодно. Но там было тихо. Так тихо, как в чужой квартире. Так тихо, как в ней.

Я дрожащими пальцами вытащил из кармана складной нож. Лезвие тускло блеснуло в лучах восходящего солнца. Я смотрел на него долго. Не потому, что сомневался, а потому что ждал. Ждал, что она вернётся. Что туман снова поднимется. Что смех прозвучит за спиной. Я ждал её до последней секунды, дорогой дневник. И она не пришла. И тогда я понял, что ждать больше нечего. Что я уже там, куда она меня вела. Что весь наш танец был просто дорогой к этому моменту: к мокрой земле, к пустому алтарю, к тишине...

Один короткий жест — и тёплая, тёмная кровь хлынула на чернозём. Я не почувствовал боли. Только облегчение: острое, почти счастливое, как будто наконец вынырнул. Сознание утонуло в темноте, и темнота была мягкой.

Строки ложатся на бумагу сами, ровно и аккуратно. Он так боялся одиночества, что сам позвал её в этот мир — из тумана, из собственной пустоты. Глупый, прекрасный поэт.

Тело остывает у подножия полуразрушенного алтаря. Земля пьёт влагу. На мокрой тропинке слышится лёгкий шажок. И тихий, звенящий смех.

Кто-то снова идёт по лесопосадкам. Кто-то снова стоит у кромки воды.