Проект "Абендрот"

Глава 1

Восточный фронт. Галиция. Сентября 1916 года. После Брусиловского прорыва германские и русские части перегруппировались и продолжали держать фронт. Линии окопов растянулись на десятки километров. Между траншеями — открытая земля под непрекращающимся артиллерийским огнём. Разведывательные вылазки в сторону противника занимали от нескольких часов до суток в отдельных случаях.

Небо было красным.

Не розовым, как рассвет, — рассвет я видел сотни раз, знаю, как он выглядит. Не оранжевым, не малиновым. Именно красным — густым, тёмным, как кровь в первые секунды, когда рана ещё не успела почернеть. Оно висело надо мной неподвижно, как багровое полотно апокалиптического художника. Я лежал на спине в воронке от снаряда, и смотрел вверх, и не понимая, сколько времени прошло c последней атаки.

Руки целые. Пошевелил пальцами — болят, но двигаются. Ноги — тоже. Голова гудела, будто кто-то ударил по ней молотом. Я сел, поморгал, дождался, пока окружающий пейзаж перестанет двоиться в глазах.

Воронка была неглубокая — по пояс, если встать. Вокруг — ничего живого. Только разрытая земля, куски проволоки, чей-то сапог без ноги. Сапог был русский. Я тоже был русским. Значит, хотя бы что-то сходилось.

Я Алексей Волков, ефрейтор второй разведывательной роты, и я понятия не имел, где находятся мои люди.

Вчера ночью нас было семеро. Задача стояла простая: пройти через нейтральную полосу, вырезать немецкий дозорный пост, вернуться с «языком» к рассвету. Простые задачи на войне — не всегда простые на деле. Мы прошли проволочные заграждения без потерь, нашли огневую точку — и обнаружили, что она брошена. Никаких немцев. Только два опрокинутых ящика, недоеденный хлеб и пятна на земле, которые в темноте казались чёрными. Дозорный пост оказался так же брошен. И покидали его явно в спешке.

Мы двинулись дальше — осторожно, по одному. Именно тогда ударили орудия.

Я не знаю, чьи — наши, немецкие, Господь Бог разберёт. Первый снаряд лёг в двадцати шагах правее. Второй — уже ближе. Мы не успели нигде укрыться, как позади влетел третий снаряд. Я был впереди отряда, меня подняло в воздух, перевернуло и швырнуло в ту самую воронку справа, и дальше — темнота.

Непонятно который сейчас час, наручные часы разбились. Небо такое же красное, солнца нет, и тишина такая, что слышно, как скрипят доски в траншеях.

Я встал и осмотрелся. Никаких тел. Или всех разметало взрывом, или отступили без меня, или... Я не додумал. Поправил шинель, подобрал с земли чужую винтовку со сломанным прикладом, но с патронами. Еще раз огляделся и пошёл на запад. Туда, куда мы направлялись изначально, где должны были быть немецкие позиции. Я знаю, как это звучит. Но я должен был попытаться выполнить задание. Теперь я остался один в этом аду.

Немецкие траншеи я нашёл через полчаса и удивился. Они были пусты. Поврежденные, как и наши, но совершенно пустые. Брёвна перекрытий целые, мешки с песком на месте, нетронутые пулемётные гнёзда. В ближайшем блиндаже я обнаружил кружки с недопитым кофе. Тронул одну из них — едва теплая. Значит, ушли совсем недавно. Или бежали. Разница принципиальная.

Я прошёл дальше по траншее метров двести и начал замечать странные детали. Разорванная амуниция, брошенная прямо в грязь. Щербатые штыки, оставленные у стены — ни один солдат не бросит штык добровольно. Две каски со вмятинами, будто по ним ударили чем-то тяжёлым. И следы — много следов в грязи, хаотичных, разбегающихся в стороны, обрывающиеся у стен и тупиков. Люди бежали кто куда.

Еще через десяток шагов, за поворотом, я нашёл первое тело.

Немецкий офицер, лет тридцати пяти, в разорванном кителе. Он лежал ничком, и руки его были неестественно вывернуты назад — так не падают после пули или от взрыва снаряда. Я перевернул его. Лицо было... странным. И жутким. Все черты лица смещены, будто кто-то сдвинул кожу на черепе, как скатерть на столе. Губы сдвинуты вправо, обнажив зубы и дёсны, нос оказался на щеке, почернел и распух, слева возле уха зияет рваная рана. Глаза открыты, и в них застыл страх.

Я отошёл от тела и закурил — последнюю папиросу, которую нашёл в кармане шинели. Руки дрожали, пока я пытался осмыслить увиденное. На войне нельзя торопиться с выводами — это убивает быстрее, чем снайпер из засады.

Я докурил. Осмотрелся. Нужно было найти штаб.

Штабной бункер нашелся в ста метрах от линии траншей, вниз по склону, скрытый свежими брёвнами и маскировочной сетью. Хорошая работа — если бы я не видел тропы от траншеи, никогда бы не нашёл.

Дверь была распахнута настежь, и изнутри тянуло странным запахом — не порохом, не кровью. Чем-то сладковатым и одновременно металлическим. Как озон после грозы, смешанный с больничной карболкой. Я вошёл.

Бункер оказался больше, чем я ожидал. Три комнаты, соединённые низким коридором. В первой — обычный штаб: карты, телефонный аппарат, сломанный и бесполезный. Во второй — что-то вроде медицинского пункта, только столы были металлические, привинченные к полу, с ремнями для фиксации рук и ног. Я остановился в дверях и долго смотрел на эти столы. Потом прошёл дальше.

В третьей комнате я нашёл документы. Они были свалены в кучу у стены, будто кто-то собирался их сжечь, но не успел. Большей частью — технические записи на немецком, которому меня три года назад немного учил сосед по казарме. Я читал медленно, водя пальцем по строчкам.

«Проект Абендрот. Фаза третья».

«Абендрот» по-немецки — вечерняя заря. Красный закат. Я знал немецкий достаточно, чтобы понимать текст.

Я мысленно представил красное небо снаружи и прочёл дальше.

Немецкое командование в 1915 году санкционировало эксперименты над добровольцами из числа рядовых — попытка создать солдата, лишённого инстинкта самосохранения. Не ради жестокой забавы — это был холодный расчёт. Солдат, который не боится, не бросается на землю под огнём, не отступает — это уже будет другая война, совершенно иной уровень. Препарат синтезировал некий доктор Хаузер при поддержке двух ассистентов. Он воздействовал на надпочечники, блокировал выработку адреналина при стрессе и одновременно стимулировал агрессивные центры мозга.

На бумаге это выглядело разумно.

Но только на бумаге.

Проблема возникла в феврале. Один из подопытных — записи называли его просто «субъект девять» — начал проявлять «нежелательные физические изменения». Какие именно — в записях было сказано уклончиво. «Деформация костной ткани». «Аномальный прирост мышечной массы». «Утрата способности к вербальной коммуникации». Доктор Хаузер рекомендовал прекратить эксперимент.

Командование не согласилось.

К маю субъектов было уже двадцать три. К августу — все двадцать три вышли из-под контроля. Бункер был изолирован. Попытка ликвидации провалилась. Доктор Хаузер исчез — запись об этом была последней, датированная тремя неделями назад.

Я сложил бумаги и сунул их за пазуху — зачем, сам не знаю. Инстинкт разведчика: всё, что можно унести, нужно унести. Тем более такой документ мог заинтересовать наших.

Потом я поднял голову и услышал нечто.

Это был не человеческий звук — вот что я понял сразу. Не стон раненого, не дыхание прячущегося солдата. Скорее — тихое, ритмичное щёлканье, будто кто-то постукивал суставами по дереву. Равномерно. Терпеливо. Как механические часы. Звук шёл из второй комнаты.

Я поднял винтовку. Коридор короткий, шагов шесть. Я прошёл его не дыша.

В дверях остановился. За металлическим столом — одним из тех, с ремнями — стояло существо.

Я не смог назвать его человеком. Оно было в немецкой форме — в том, что от неё осталось: китель лопнул по швам, брюки держались на одной штанине. Рост — под два метра, но осанка неправильная, плечи смещены вперёд и вниз, голова посажена слишком низко, почти между ключицами. Руки длинные, с утолщёнными суставами, и пальцы — я насчитал шесть, хотя мог ошибиться — постукивали по краю стола.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Существо не смотрело на меня. Голова была повёрнута в сторону, и я видел только профиль — скошенный лоб, выдающийся вперёд, нижняя челюсть, слишком широкая для такого лба. Кожа бледная, синеватая, как бывает у утопленников через несколько дней.

Я не шевелился.

Оно тоже не шевелилось.

Так прошло, наверное, минуты три — самые длинные минуты моей жизни, даже по меркам этой ужасной войны. Потом существо медленно повернуло голову.

У него не было зрачков. Только белки — мутные, желтоватые, как старая слоновая кость. Оно посмотрело сквозь меня. Именно сквозь — как смотрят в окно, не замечая стекла. Потом снова отвернулось.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Я сделал шаг назад. Потом ещё один. Потом развернулся и пошёл к выходу — медленно, не торопясь, потому что на войне нельзя торопиться с выводами, а также с движениями, которые привлекают внимание.

Я дошёл до двери бункера и вышел. Сделал двадцать шагов вверх по тропе.

И побежал.

Я бежал через траншеи, перепрыгивал через брошенные ящики, падал, вставал, бежал снова. Красное небо висело надо мной, как крышка гроба — плотное, неподвижное, без единого просвета. Солнца не было. Времени суток не было. Был только красный цвет неба и земля под ногами.

На повороте траншеи я едва не налетел на второе существо.

Оно стояло у стены, опустив руки, и смотрело в землю. Меньше первого, но лишь немного. Я успел затормозить в двух шагах, прижался к противоположному краю траншеи. Оно не подняло головы.

Я начал понимать логику. Зрение у них плохое, если оно вообще осталось, — или они ориентируются иначе. На движение они не реагируют, если оно медленное. Это объясняло тела в траншеях: немцы бежали в панике — быстро, шумно, — и это их погубило.

Я прошёл мимо второго существа, едва не задевая его рукавом шинели. Оно не шелохнулось. Дальше по траншее их было ещё четверо — стоящих в разных местах, неподвижных, будто заснувших стоя. Одно сидело на корточках и раскачивалось. Другое стояло у пулемётного гнезда и держало пулемёт в руках — просто держало, без цели, как ребёнок держит незнакомую игрушку. Возможно, мышечная память того солдата, которым когда-то было это существо.

Я шёл медленно. Дышал через нос. Не смотрел им в лица.

На выходе из траншеи — там, где деревянный настил переходил в открытую землю нейтральной полосы, — я остановился.

Передо мной был один из этих монстров.

Этот стоял и смотрел — прямо туда, куда мне нужно было идти. Голова поднята, лицо обращено к горизонту. Я не видел его глаз с такого расстояния, но чувствовал, оно знает, что я здесь. Или чувствует.

Документы за пазухой чувствовались при каждом вдохе. Я думал о докторе Хаузере, который рекомендовал прекратить эксперимент. Думал о субъекте девять — первом из вышедших из-под контроля и о том, что двадцать три монстра — это много для одного сектора.

Существо сделало шаг в мою сторону. Медленно.

Я остался неподвижным. Каждый нерв требовал, кричал, умолял бежать, но я стоял. Оно сделало ещё шаг. Потом остановилось. Голова качнулась вправо, потом влево — как у собаки, которая прислушивается. Моё сердце стучало молотом.

Потом существо повернулось и пошло вдоль траншеи — медленно и не оглядываясь.

Я выдохнул и пошёл через нейтральную полосу.

Не знаю, сколько еще я шёл. Пейзаж вокруг был однообразен.

Небо не светлело и не темнело — только красный свет, везде красный. Я ориентировался по компасу, который чудом уцелел в кармане, и шёл на восток, к нашим линиям. Под ногами чавкала земля. Раза два вдали что-то грохотало — тяжёлые орудия были слышны за десяток километров. Признак жизни.

На полпути я наткнулся на Семёнова.

Он был из нашей семёрки — пулемётчик, крепкий мужик из Тамбова. Сидел в воронке и перевязывал руку. Живой, почти невредимый. Мы посмотрели друг на друга молча, оба были слишком вымотаны, чтобы удивляться такой встрече.

— Остальные? — спросил я.

— Не знаю, — ответил он. — Я в воронку нырнул, когда начался обстрел. Не видел никого. — Он помолчал. — Там что-то было. В темноте. Я слышал.

— Знаю.

— Что это?

Я похлопал рукой по груди — по бумагам за пазухой.

— Немецкие документы, — сказал я. — Не наши.

Он не спрашивал больше. Хороший солдат никогда не спрашивает больше необходимого.

Мы шли вдвоём, и это было уже не плохо. Красное небо давило, но уже не так сильно — когда есть кто-то рядом, даже в этом аду становится легче дышать.

Мы рассчитывали добраться до наших позиций к вечеру, хотя небо так и не изменилось.

Часовой едва не срезал нас из мосинки, потом узнал Семёнова, выругался и пропустил. Нас привели к поручику Басову — молодой, нервный, постаревший за время этой войны и с тёмными кругами под глазами. Он смотрел на нас так, будто мы вернулись с того света. Может, так и было. По ощущениям уж точно.

— Остальные пятеро? — спросил он.

— Неизвестно, — сказал я.

Я положил немецкие документы на стол перед ним. Он взял, полистал, нахмурился — немецкого он не знал.

— Что это?

— Это нужно передать в штаб немедленно, — сказал я. — И сообщить, что немецкий сектор 7-Б следует считать закрытым. Не атаковать. Не разведывать. Держать дистанцию.

— Причина?

Я подумал, как объяснить, что видел. Деформированные плечи. Шесть пальцев. Белые глаза. Терпеливое постукивание по металлу в темноте бункера.

— Потому что немцы оставили там кое-что, — сказал я наконец. — И оно пока не выходит за пределы их траншей. Лучше дать ему там и остаться.

Басов смотрел на меня долго. Потом убрал документы в планшет.

— Вы в порядке, Волков?

— Так точно.

— Ранений нет?

— Никак нет.

Он кивнул, отпустил нас. Семёнов пошёл на перевязочный пункт. Я остался стоять у входа в землянку и смотрел на восток.

Там на горизонте, небо было чуть темнее. Не красным, а почти коричневым — и это казалось почти нормальным.

Я вновь задумался о докторе Хаузере. О том, что его записи закончились три недели назад, и с тех пор в бункере никто не появлялся. Я мог лишь надеяться, что ни один из экспериментальных существ Хаузера не вышел за пределы немецких траншей. Ни один не пересёк нейтральную полосу. Во всяком случае, пока что это было так.

Красное небо нависало над нами.

Я зашёл в землянку, лёг на нары и закрыл глаза.

Заснуть сразу не получилось — но это была уже другая проблема.

Утро не наступало. Счёт времени давно потерялся.

Было чувство, что времени больше не существует. Только красный цвет над головой и земля, которая иногда еще вздрагивала далеко-далеко, и тишина. Если прислушаться, в ней можно было уловить что-то ритмичное.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Этот навязчивый стук теперь в моей голове. Я укрылся шинелью и заставил себя думать о Тамбове — хотя сам я был из Рязани. Просто Семёнов упомянул Тамбов, и это слово зацепилось. Тамбов. Рязань. Земля, которая не взрывается. Небо, которое бывает синим.

Через час я всё-таки уснул. И спал без жутких снов — впервые за много недель.

Это тоже было что-то вроде победы.