Про любоW

Эпиграф

В выборе Золушки Принц не ошибся

— ошибся в видах на совместное будущее.

***

Мягкий ветер, бивший в лицо столпившимся на палубе пассажирам, отклонился куда-то в сторону: аккуратный пароходик, выписывая дугу, приближался к небольшому приморскому городку.

Впереди лежал сонный Лазурный берег.

Щегольской кораблик мягко толкнулся в маленькую пристань, полетел швартовочный конец, с шумом закипела вода за бортом, загремели металлом сходни.

Было ранее Рождественское утро и оставалось ещё полгода до того часа, когда Гаврило Принцип выстрелит во Франца Фердинанда и над Европой полыхнёт Первая мировая война.

Чисто выбритый человек стоял перед зеркалом в чёрной сорочке, выпятившейся на груди; в чёрных брюках, высоко подтянутых тугими помочами; в чёрных шёлковых носках и чёрных лакированных туфлях. Со сверкающими от напряжения карими глазами и лиловым от сдавившего шею тугого воротничка лицом, он мучительно пытался поправить шейную запонку, которая временами больно втыкалась в кадык. Вскоре справился и присел на пуфик перед трюмо.

— Это не справедливо, — прошептал он, сжимая крепкие кулаки, низко склоняя, начавшую седеть крупную голову и разглядывая себя исподлобья в зеркале.

Зрелый мужчина — богатый, здоровый, настолько привлекательный, что дамы в обществе провожали его взглядами — будучи потомственным уральским казаком, был одарён какой-то южной красотой, что даже любившая его безмерно тётушка — сестра отца, частенько восхищённо всплёскивая по-бабьи руками, приговаривала:

— Ну куда это годится, братец! Вроде у нас в роду не было кавказцев, а ты вылитый абрек…

Он тяжело поднялся и устало, шаркая ногами, медленно прошёл в комнату, где на небольшом возвышении вытянулся открытый гроб, оббитый траурным бархатом. В нём лежала молодая женщина — его возлюбленная, с прикрытыми веками, с узкой и красивой головой обложенной гирляндой цветов, со сложенными руками, покоящимися высоко на груди. Усопшая утопала в волнах батиста, бледная и всё такая же прекрасная, покрытая нежными фиалками.

Она умерла в полночь, обессилившая от восторга, изнемогая в его объятиях, таких сладостных, что слабое сердце захлебнувшись наслаждением, не выдержало — разорвалось…

Первую половину дня, заполненную ужасной церемонией, он провёл как во сне. Около трёх часов услав мрачную процессию и осторожно прикрыв железную дверь, заперся с возлюбленной в склепе. Перед гробом курился ладан, в изголовье стоял треножник и неровный свет лампады, зажатый между четырёх мраморных стен, тускло освещал лик юной усопшей.

Когда усталое сознание теряет равновесие и ускользают из-под ног ступени бытия; когда переполненный отчаянием и чувством одиночества, плюёшь на этот мир и на всё человечество; — ты можешь рассуждать о вечном и сомневаться в непорочности идеи, гипотезы и самого зачатия Мадонной Иисуса. Но лучше раз и на всегда примериться с холодными могилами; со Смертью, которая со временем покажется не такой уж нестерпимо ужасной, и покорно поклониться данности с её кривыми путями, усеянными компромиссами.

Переполненный чувством нежности и безнадёжной скорби, он простоял на ногах перед гробом весь день. В сгустившихся сумерках, около девяти часов вечера осторожно запер дверь и через маленькое отверстие в форме сердечка забросил ключ обратно в склеп.

Зачем? Зачем человек это сделал? Решил больше не возвращаться сюда?

Первое предупреждение было дано ему в тот же вечер, когда, осторожно ступая по ворсистому ковру, мужчина вошёл в осиротевшую спальню и зажёг спичку, чтобы запалить керосиновую лампу. Из оставленной открытой форточки, странно изламываясь, мягко метнулась чёрная тень. Она оказалась так близко к его лицу, что даже при скудном свете, горящей спички, он разглядел ясно курносую, похожую на Смерть, хищную мордочку. Мелькнув лишь на мгновение, мерзко трепыхаясь, она нырнула обратно и исчезла в ночи, а он тотчас позабыл о происшедшем, будто и не было ничего.

Тёмные парчовые шторы с причудливыми золотыми цветами были раздвинуты, а в окне, привлекая взор, сверкали яркие звёзды и небрежно прибитый серп луны. Голубой неверный свет озарял комнату: обрамлённый в золочёную раму большой парадный портрет усопшей, кисти Валентина Серова; кружевной розовый пеньюар, от Леона Бакста, небрежно отброшенный на кресло накануне вечером; камин и золотые кольца с кровавыми рубинами; платиновое ожерелье с алмазами; любимую фарфоровую статуэтку с целующимися Коломбиной и Пьеро; тяжёлые флаконы дорогих духов «Азурея» и «Цикламен» от Пивера, которые покойной уже не вдыхать.

Мужчина медленно обходил комнату, вглядываясь, будто желая запечатлеть в памяти навсегда: оставленный открытым рояль и нотную тетрадь с неоконченным романсом; яркие индийские цветы, выращенные в парнике и тихо умирающие в дорогих японских вазах; аккуратные женские восточные туфли у кровати и надпись на них мелким бисером «L'amour pour toujours!» (Любовь навсегда!); напольные часы, со сломанной пружиной, остановленные им навечно, в тот роковой миг.

«Ушла навеки и теперь уже где-то далеко, взирает свысока на весь этот мир».

Он почувствовал остро, что не в силах смотреть на постель и на все эти предметы, ещё хранящие её прикосновения, и отгородился ширмой, расположившись в кресле у окна палимый лунным светом, а в памяти, яркими картинами, полыхали воспоминания.

Это случилось несколько месяцев назад, когда он, решив избавиться от своей чистоты, пожелал любовной связи без романтики и стал делать визиты знакомым и всевозможным родственникам. Так, этот ловелас оказался в зале провинциального ресторана, на свадьбе кузена, по материнской линии, которого видел впервые.

Мужчина бесцеремонно разглядывал невесту. Юная, едва переступившая порог восемнадцати лет; миниатюрная, хрупкая с тонкими руками, она сидела во главе стола, немного боком к нему; вся пленительная, в белом свадебном наряде, с веночком, усыпанным брильянтами, вместо фаты; сияя сине-зелёной усмешкой глаз и золотым отблеском рыжих волос, свисающих мягким завитком на левую щеку, где — маленькой мушкой — притаилась родинка.

Вся неописуемо искусственная и обворожительно легковесная, от вычурной диадемы на ее головке до медно-рыжих волн локонов, от непослушных прядей возле маленьких ушей до непокорного шлейфа муаровой юбки. Она была как единый сплав души и тела, являя удивительную симметрию всех чувств и безупречную гармонию, от ресничек и до последнего мягкого изгиба линии силуэта манящего обворожительной аурой таинственной неги.

Их взгляды случайно пересеклись и весь окружающий мир перестал существовать — электрическим разрядом, божественная молния пронзила сердца. Эти двое мгновенно опознали друг друга и без единого слова поняли, что их души неописуемо близки и безумно хотят лишь одного, чтобы они любили друг друга вечно. Ни грязные намёки, ни предостерегающий шёпот, ни препятствия, воздвигнутые окружающими завистниками, не смогли предотвратить неизбежного.

Она, презиравшая ханжеские предрассудки, в первую же брачную ночь, покинув супружеское ложе, взяла горевшую в прихожей свечу и пришла к нему, царственным жестом, откинув ненужные ухаживания и ухищрения, на которые растрачивается драгоценное время.

На пороге своей комнаты переполненный радостью мужчина жадно целовал маленькую нимфу, сильно прижимая её к притолоке, а она блаженно прикрыла глаза, опуская всё ниже ослабевшую руку, в которой капала воском на пол догорающая свеча.

Осуждение и пересуды толпы — словно стая голодных гиен, копошащихся во мраке ночи — разве что-то могло значить для них?

Это была удивительная пара, по животному приземлённая, безмерно чувственная, отдающаяся любви до самозабвения. Сомнительные рассуждения: о политике, о новых течениях в литературе, о науке и теории относительности, — были для них предметом недоумения, навечно скрытым от понимания.

Это осознание чуждости окружающего их мира, где писатели как пророки, где все бредят революцией, но внимательно следят за моральным обликом окружающих, — вынудило их бежать в далёкую Францию, на Лазурный берег, где нежное и тёплое море. Там, за отделанными мрамором стенами виллы спрятавшейся в глубине сада, они потонули в океане страсти и извращений, смешивая воедино душу и плоть. Это слияние было настолько естественным, что само тело казалось им одухотворённым, божественным, и они скрепляли эту связь души и оболочки, драгоценными заклёпками — горячими поцелуями.

Но вдруг в одночасье всё исчезло, как чудесная мелодия рыдающей скрипки, оборванная выстрелом лопнувшей струны.

Он смотрел в окно, на ночной сад, на кособокую луну, обречённую на одиночество, в окружении звёзд.

— Где ты, милая? — прошептал человек с тоской.

И будто отозвавшись на зов, в саду мелькнула бледная тень — легчайший призрак.

Сердце замерло в ожидании, а время шло мучительно медленно. Но вот милый образ уже рядом.

— Я здесь! Я с тобой навсегда!

Она нежно провела рукой по его волосам и улыбнулась. Он с облегчением вздохнул, выпрямился и осмотрелся, словно только что проснулся. Ощупью прошёл по комнате, в темноте отыскал сонетку и позвонил.

Слуга француз, одетый по случаю во всё чёрное, занёс горящую керосиновую лампу и немного оторопел от вида улыбающегося хозяина, только сегодня похоронившего любимую.

— Послушай, Жан. Сегодня был очень хлопотный день. Я и ma chère немного отдохнём, а ты запри ворота и двери, отныне мы никого принимать не будем, и накрой праздничный ужин на двоих, часам к одиннадцати.

Француз с суеверным ужасом смотрел на безумную улыбку хозяина, а тот сел в кресло, закурил сигару и продолжил беседовать с призраком. Слуга видел, что рассудок у человека помутился от горя, но решил, тем не менее, не предавать этого огласке, надеясь, что со временем всё пройдёт.

Опасаясь, что быстрое возвращение к реальности из мира спасительных грёз может оказаться роковым для впечатлительного человека, француз решил подыграть и некоторое время не принимать в расчёты Смерть.

Как такая дикая мысль пришла в голову французу? Было ли это вызвано сочувствием? Сколько он собирался разыгрывать спектакль: одну ночь, неделю, месяц или год? Нам с вами этого не понять. Француз он и есть француз.

Выйдя из комнаты, слуга методично исполнил всё, что поручил безумный, и создал ужасную иллюзию, в которой отныне предстояло жить его хозяину.

Суеверие, беспокоившее слугу первые дни, постепенно притупилось и сменилось снисходительностью.

А время шло.

Вскоре ему — увлёкшемуся этой мрачной постановкой, которой пропиталось всё вокруг, приходилось отдёргивать себя, чтобы опомниться и не оторваться окончательно от реальности. Однажды он даже попытался остановить это безумие и выбраться из миража, всё более затягивающего их, однако, являясь тихим по природе человеком, оказался недостаточно решительным.

А на дворе уже было лето.

Хозяин в плетёном кресле сидел в тени сада и читал вслух. Он в последнее время не на шутку увлёкся написанием повести, о любви, в духе Достоевского, о котором где-то и что-то слышал. Его героиня, уподобившись Родиону Раскольникову, убивает соперницу топором, но не ради наживы, а во имя великого чувства. И его ничто не смущало. Ему казалось вполне нормальным, что Любовь и Смерть всегда вместе, как подруги. Он был разгорячён и безмерно счастлив, а рядом на столике остывали две чашечки чая.

Вот и осень принесла свою прохладу, избавляя от утомительного летнего зноя, а с ней в воздухе, окружающем виллу, стало проявляться нечто, силящееся проткнуть непреодолимую грань, между мирами.

Тихий аккорд взятый на рояле, разбитая чашка из старинного голубого сервиза, нежный запах духов в пустой комнате, тихий смех в глубине сада — всё это было предупреждением.

Однажды человек даже почувствовал прикосновение.

— Любимая, — прошептал он и попытался перехватить руку, но движение развеяло иллюзию.

В день рождения своей возлюбленной мужчина поставил букет гиацинтов перед портретом и зажёг лампаду — это был открытый вызов Смерти, протест против неумолимой и неведомой силы.

Даже суеверный слуга к тому времени постепенно привык ко всяким необычностям: к мелькнувшему платью в саду за окном, к звонкому голоску из спальни, к лёгким шагам в соседней комнате. Всё это стало обыденно привычным.

И вновь на пороге было Рождество, прошёл ровно год.

Хозяин сидел в кресле перед камином, а сбоку небольшой праздничный столик: шампанское, зефир, шоколад, — как обычно, но возлюбленной, в этот раз, рядом с ним не было. В этот вечер, в канун Рождества, она из мира теней с безумной яростью, пробивалась в мир живых. Всю её сущность влекло туда, в тёмную комнату, где по воле её возлюбленного, целый год жил призрачный образ, ослабивший узы, сковывавшие её в потустороннем мире.

В склепе с давно погасшими лампадами, под высохшими фиалками вздрогнула, поднялась и села покойница, похожая на высохшую мумию. Она смотрела на ключ, брошенный на пол склепа, а неведомая сила влекла её туда, на виллу, где клавиши рояля ждут прикосновения её пальцев, где прекрасные наряды ещё хранят запах её тела, где сам воздух пропитан ею, и не хватает самой малости — её излечившейся от Смерти.

Мужчина встал, подошёл к камину, взял с него кольца, казалось, они ещё хранили тепло её пальцев. Она любила кроваво-красные рубины и сейчас, в полутьме комнаты, камни горели особенно ярко.

«Странно, почему она сняла кольца? —подумал он. — Ведь она снимала их, только когда ложилась в кровать».

Вдруг сама по себе, вспыхнула лампада, установленная перед большим портретом, невидимая рука перелистнула страницу с неоконченной мелодией, громко пробили полночь часы, остановленные год назад.

Ничто не вызвало у него удивления.

Медленно шагая, она появилась в комнате, и он страстно обнял возлюбленную, сливаясь в блаженном поцелуе и превращаясь в единое существо, а Земля и Небо кувыркались, меняясь местами.

Когда первый утренний луч пробился в комнату сквозь неплотно прикрытую штору, она открыла глаза, засмеялась прелестным смехом, — всё в этой худенькой женщине для него было прекрасным — и прошептала:

— Мне кажется, что я ужасно пьяна и безумно счастлива…

Он оторвался от неё и вдруг вздрогнул, взгляд его нечаянно упал на зеркало, в котором отражалась страшная мумия.

— Да ты же умерла, — воскликнул он, будто проснувшись.

— Ты тоже умер, как только прикоснулся ко мне вчера, — сказала она, страшно улыбнувшись.

Он резко обернулся и увидел, что в комнате какие-то люди — мужчины и женщины в чёрном, а вся атмосфера как при покойнике в доме.

Заключение

Наши мыслеобразы — живые существа. Когда кто-то с нездоровым упорством из воздуха лепит форму, необходимо, чтобы эта форма наполнилась содержанием родственным с творцом. Она не может быть чуждой ему по природе — такова воля Всевышнего. Как бы плотно не были прижаты две разности — сны Жизни и сны Смерти, они никогда не могут смешаться или проникнуть друг в друга, иначе Вселенная схлопнется, Мироздание погибнет.