Про брошку и заброшку

Глава 1

Золотые пылинки медленно вальсировали в тёплом луче. Ветер доносил сквозь окна слабый шорох сухих листьев. Ни сырости, ни влаги. Лишь спокойная тишина мёртвого дома окружала меня. Осматриваясь, я осторожно ступала по пёстрым половицам. Ветер, поднатужившись, поднял занавески и забросил ворох листьев в выбитые окна.

Заброшенное жильё все ещё излучало уют. Вышитые подушки аккуратной пирамидкой несли вахту у изголовья железной кровати. Они наверняка отсырели, стоит только тронуть. Запах сразу выдаст их гнилое нутро. Поэтому трогать не стоит. В заброшенных домах вообще не стоит брать всё без разбора. То, что кажется прочным и надёжным, может оказаться трухлявым и ломким.

Из сенок раздался резкий скрип.

— Илья, это ты? — глупый вопрос. Мы были вдвоём в этой пустой деревне на краю земли.

Похоже, в доме взять нечего и я вышла на крыльцо. Илья сидел на завалинке и обреченно курил.

— Пусто? — я кивнула. — Вообще деревня какая-то странная. Давно пустая, а как недавно. Будто индийское кино завезли и все смотреть убежали.

Я согласилась. В этой деревне не чувствовалось одиночество и обречённость покинутого места. Мне постоянно казалось, что мы не одни. Что вот-вот запоют голоса, загремят калитки, потечет из крана вода. Что молоко ещё капает из опрокинутого на завалинке бидона.

Я вообще не любила заброшки. Это идея Ильи. Прочесать пустые деревни в поисках забытого не-знамо-чего. На чёрном рынке хорошо шло советское золото, царские монеты, редкие тарелки и чайные пары двадцатых годов. Похуже – предметы быта, книги, артельные поделки. Совсем никак – фотографии, открытки, дневники. Нам, в основном, попадалось последнее. Хотя они ничего не стоили, меня занимали эти обрывки чужой жизни. Я часто пропадала, читая чужие письма и разглядывая фотографии. Илья искал меня и злился. Ему однажды повезло найти золотую серёжку в рассохшемся выдвижном ящике письменного стола. Он погасил часть долга по кредиту и уверовал в свою пиратскую удачу. Которая, однако, на встречу к нам не спешила.

— Просыпайся, — одернул меня Илья и отбросил окурок. — Я по этой стороне, ты по той. И давай, возле фоток не залипай. А лучше вообще к ним не подходи. Если что найдёшь, зови меня.

Илья скрылся в доме напротив, а я побрела по улице. Чёрный, совсем завалившийся дом я пропустила. От его надворных построек остались лишь высокие серые жерди. Следующий дом «под шубой» с прорисованными ромбиками прятался за жилистыми зарослями сирени. Большой, крепкий, добротный. Наверняка с палисадником и большим огородом за домом.

«Пусть нам сегодня повезёт», — выдохнула я и шагнула на его просторную деревянную террасу.

Белая холодная печь, потёртые шкафчики, полочки и, наконец, большая комната. Остаётся только гадать, куда переехали жильцы, но в новую жизнь из старой они не взяли ничего. Даже пластмассовый коричневый гребень остался лежать на салфетке у зеркала. Зеркал в комнате нашлось на удивление много. В деревянных крашеных рамах они нависали со всех стен. Каждое усыпано фотографиями. Я всегда удивлялась старой моде – заправлять фото в рамки зеркал. Видимо, чтобы постоянно, даже мимоходом, при выходе из дома, поправляя платок, встречаться взглядом с родными. Забыв о предостережении Ильи, я как заворожённая разглядывала их, медленно перемещаясь по комнате.

Половица прогнулась под моим весом, и, кажется, весь дом перекосился вслед за ней. Гвоздь вылетел из сухой штукатурки, и зеркало звонко разлетелось у моих ног. С перепугу, я даже подпрыгнула. Остро захотелось домой. Под плед с книжкой. Почему я вынуждена болтаться все выходные по стылым, заброшенным местам из-за долгов Ильи? Ведь он мне даже не муж! Я подавила в себе испуг и выдохнула. Фотографии рассыпались по осколкам, рама развалилась, фанерка, служившая долгие годы задней стенкой, уткнулась мне в резиновый сапог.

Похоже, несмотря на хороший сохран, в доме ничего ценного нет. Взметнув ворох фотографий, я развернулась к выходу. Одна, особо назойливая, приклеилась к подошве, и я почти отбросила её. Портрет девушки так контрастировал с остальными лицами, что невольно останавливал на себе взгляд. Явно дореволюционное фото показало мне нездешней красоты совсем молодую девушку в белой блузке с крупной брошью у воротника. Несмотря на молодость, девушка выглядела грустной или даже слегка встревоженной. Впрочем, я могла приписывать ей эти эмоции, зная последующую историю нашей страны и возможные беды и лишения хорошенькой барышни. Или она пыталась позировать, подражая моде на томных красавиц начала XX века. Или…

– Юля, ты где? – вырвал меня из раздумий голос Ильи. Хлопнула входная дверь и красный, лохматый Илья возник на пороге. – Опять? Пока я там корячусь, ты тут мечтаешь? Нашла чё?

– Только журналы и книги, – чтобы смягчить гнев Ильи впопыхах выдала я. Стопки ломких, хрупких «Работниц» и «Крестьянок» действительно украшали резную этажерку. Среди жёлтых книг с тканевыми потертыми переплётами нашлось несколько томов издания середины прошлого века, и мы стащили всё в машину. Пока рыскали по полкам, нашли несколько старых тетрадей, явно с дневниковыми записями. Я успела бегло пролистать их. Взгляд выхватил датированные чернильные записи. Тетради попадались в разнобой – я заметила и двадцатые, и пятидесятые годы, но рассмотреть подробнее мне не дал Илья. Он же не дал забрать тетради с собой.

«Правильно, давай ещё дома будешь на это время тратить», – и мне пришлось с сожалением оставить тетради. Признается, мне было очень интересно их почитать. Возможно, удалось что-то узнать о судьбе девушки с фотографии, но спорить Ильёй я не стала. Рассерженный небогатым, почти нулевым уловом, он дёргано вёл машину по глубокой колее и, в страхе за свою жизнь, я позабыла и про дневники, и про фото.

Антиквар уже закрывал свою лавку, когда мы, разбрызгивая густые городские сумерки подкатили к высокому кованому крыльцу. С нашей макулатурой он не пустил нас дальше прихожей. Илья торговался за каждые сто рублей, а я разглядывала окружающее меня богатое убранство.

Почему чужие зеркала так беспощадны к нам? Я переобула резиновые сапоги на ботинки, расчесала и аккуратно собрала волосы. Красиво и элегантно, как мне казалось, накинула поверх куртки клетчатый палантин. Из овального в богатой резьбе зеркала на меня же смотрела замёрзшая, нелепо одетая тётка с тусклой кожей и чёрными провалами под глазами. Хуже, чем любая старая бабка с тех фоток, по которым я топталась сегодня. А мне ведь едва минуло тридцать.

– А брошку не нашли? – седой антиквар вертел в руках чёрно-белое фото. То самое! Видимо, я нечаянно сунула его в один из журналов. – Жаль! Вот это была бы находка!

Всю дорогу домой Илья привычно злился на меня. Из-за того, что я не обратила его внимание на брошь, и мы не обыскали дом. Что мы потратили время на какие-то тетрадочки, журнальчики и снова в который раз съездили впустую. Что будь на моём месте другая, она бы проявила большую расторопность и, как минимум, помогла торговаться.

Я слушала вполуха. Реакция антиквара отвлекла моё внимание от внешности девушки на брошку. Что-то смутное шевельнулось у меня в памяти и погасло.

Весь вечер я пыталась успокоить разгорячённого Илью – готовила, мыла нашу обувь, разбирала рюкзаки. И чем больше пыталась, тем больше его злила. Наконец, измотанная и с начинающейся простудой я бухнулась в кровать. И тут же открыла глаза. Я узнала брошку с фото!

Игры разума на пороге сна выкинули мне из глубин памяти неожиданное. Эта брошь давно уже лежит забытая где-то в глубине письменного стола. Досталась она мне от прабабушки и никогда не считалась ценной. Тусклая и невзрачная она никогда не казалась мне красивой, и я хранила её исключительно в дань памяти. Сейчас, сквозь мутную дымку сна, я сопоставила форму, расположение и размер камней, представила брошь в цвете и поняла – это она! Додумать мысль я не успела. Успокоенная и согретая, крепко уснула после длинного дня.

Утром, собираясь на работу, я посмеялась над своей идей. Прадед мой был председатель колхоза, коммунист с дореволюционным стажем и верный строитель коммунизма. Откуда бы в нашей семье взялась редкая, явно буржуйская вещь? Село предков находилось за тысячи километров от вчерашнего заброшенного. Показалось от усталости, или вообще приснилось. Тем более, что фото куда-то затерялось и сравнить мне было не с чем.

В конце концов, не принимать никакого решения – это тоже решение. Я выкинула мысли о брошке из головы и сосредоточилась на повседневных проблемах. Которых добавлялось с каждым днём всё больше. Главным поставщиком проблем, как обычно, выступал Илья. Просрочки по кредитам росли. Илья в поисках существенных заработков менял одну работу на другую и, в итоге, не зарабатывал ничего. Я покупала продукты, платили коммуналку, не пилила его. Как могла, поддерживала и ждала лучших времён. Наступили, однако, ещё более худшие.

Илья предложил в счёт уплаты его долгов заложить мою квартиру. Моё единственное имущество. Мой островок безопасности и покоя. Наследованная много лет назад от родителей она, хоть и нуждалась в капитальном ремонте, всегда была чисто убрана и, по возможности, украшена.

Страх за будущее оказался сильнее любви к Илье и я отказала. В разговоре, который часто срывался на крик, Илья обвинил меня в нежелании помочь. В который раз прозвучало: «Будь на твоём месте другая…».

Я собралась с мыслями и выкрикнула:

– Будь!

Добавлять ничего не пришлось, Илья, мой несостоявшийся муж, ушёл не оборачиваясь. Несмотря на удар, слёзы не шли, и я прожила тот вечер в окаменевшем, застывшем состоянии.

За вещами прискакала свекровь. Причитая, что её зайчика тут не любили и заставляли гнуть спину, она распихивала его вещи по пакетам. Обшаривала мои шкафы и антресоли. Гремела чем-то на кухне. Долго шуршала, завязывая ручки, в прихожей. Я молчала. Я не стала защищаться и спорить. Я не сказала ей даже про сою беременность, подтверждённую утром у врача. Зачем чужим для меня людям знать об этом?

Дверь закрылась, и я закрыла глаза. Не было сил думать, решать, строить планы. Хотелось тишины и покоя. Первые одинокие выходные прошли в лёгком коматозе от случившегося. Настал понедельник, а с ним и необходимость взять себя в руки.

Я не знала, на что буду жить в декрете, как сохраню работу, справлюсь ли вообще одна без помощи родных и мужа. Я знала только одно – я очень хочу этого ребёнка. Я его уже люблю и оберегаю. Кто-то только мой, маленький и тёплый, нуждался во мне и любил меня, я не сомневалась, во всё своё маленькое сердечко.

Как ожидалось, мою новость на работе восприняли без энтузиазма. К недовольству начальства добавилось любопытство коллег. Мою незамужнюю беременность обсудили, кажется, даже со старым сторожевым псом Мишкой. И, кажется, он единственный кто её не осудил.

Мне едва хватало денег на лекарства, еду и выплату долгов Ильи. Часть своих кредитных карт он оформил на меня. Дура была, когда соглашалась. Но тогда я смотрела на него как на мужа, а на его долги как на наши общие. Семейные. А осталась с ними одна. Я искала выход и не находила. Навалить на себя больше работы означало поставить под угрозу беременность, а на это я пойти не могла.

Одним особо слякотным вечером я плелась по лужам в размокших сапогах и размышляла. Накупить лотерейных билетов в надежде на удачу? Сдать полквартиры тихой студентке? И тут меня осенило! Брошка! Та самая забытая в столе. А ну как что-то да стоит? Всё равно лежит без дела. Воодушевленная, я понеслась по остывающему городу.

Вот я опять в прихожей у антиквара со злыми зеркалами. Однако, сейчас моё отражение меня не беспокоило. Хотя всклокочена я была хуже, чем в прошлый раз, интересовало меня только одно – деньги.

Антиквар, несмотря на опыт и безусловное умение вести дела, не мог скрыть радости. Что-то бормотал невнятное, светил на брошь со всех сторон настольной лампой и потирал ручки, как будто замёрз. Как выяснилось, не замёрз, а предвкушал барыш. Он пытался выспросить меня, где и как я всё же нашла ту брошь и что-то ещё, что выветрилось у меня из памяти. Наконец, дрожащими руками завернул брошь в бархатную салфетку и выпроводил меня в сырость ночи. Боялся, что услышу его разговор с покупателями. А я боялась, что меня обманут и обокрадут.

Так в страхе и волнениях, под насмешливыми псевдозаботливыми взглядами коллег прошла неделя. В субботу, с самого утра я получила от антиквара такую сумму, что поначалу даже испугалась. Что с радости потрачу их все разом. Таких денег я никогда в жизни в руках не держала, а сейчас мне их не просто подержать дали. Они все мои. Счастливая, я набила деньгами сумку, по настоянию антиквара заверила его, что новые находки буду продавать только через него, и сбежала из душной прихожей на воздух.

В этот же день в банке я погасила все доги Ильи. Больше ничего не связывало меня с ним и не напоминало о нём. Уволилась, спасибо беременности и бледному виду, без отработки и занялась своей жизнью. Ремонтом, подготовкой к родам, закупкой вещей для себя и малышки.

Я разумно распределила полученные деньги на ровные кучки ежемесячных трат. Кучек получилось много. Если бы я слушала антиквара, разделила его восторг от редчайших камней, их формы и огранки, от мастерства давно забытого ювелира, но я не слушала. Моя жизнь, мой ребенок стали для меня важнее старых историй, затёртых до состояния легенд. Не могу не признаться, что это время стало самым счастливым в моей жизни. Дни неслись за днями и, независимо от погоды, они все казались мне тёплыми и солнечными.

Роды прошли легко. То ли благодаря платной клинике, то ли моим успокоенным нервам. Заботы о дочери доставляли мне столько радости, столько внутренней наполненности, что я не чувствовала усталости и потребности общаться с кем-то кроме неё. Мой маленький мирок: теперь уютная квартира и дочка, выглядывающая настоящей куколкой из коляски, составляли всю мою жизнь.

Я была довольна тем, что справляюсь сама, ни в ком не нуждаюсь и ни от кого не завишу. Жизнь текла размеренно и плавно и обещала ещё столько же спокойствия и счастья впереди.

Пока однажды утром моя трёхмесячная дочь не открыла свои фарфоровые глаза, посмотрела на меня пристально с недетской внимательностью и отчётливо и громко произнесла:

– ГДЕ МОЯ БРОШКА?