Призрачный след

Глава 1. Скажи свое имя

Выключенный телефон лежал на тумбочке у кровати, но голос все равно сказал:

– Илья.

Он проснулся сразу, без мутного провала между сном и утром. Сел на кровати, задел коленом учебник по обществознанию, и тот глухо упал на пол.

Экран телефона был черным. В нем отражалось его лицо: бледное, с примятой щекой и волосами, будто он всю ночь дрался с подушкой.

– Илья, – повторил голос.

Теперь он шел не из телефона.

Из угла.

Там стояла стойка с гитарой, коробка из-под кроссовок и пакет с конспектами, которые Илья обещал выбросить еще после пробника. Ничего такого, что могло говорить человеческим голосом.

Он протянул руку к телефону, нажал кнопку включения.

Ничего.

Телефон был мертв. Но голос все равно остался в комнате, будто прилип к воздуху.

На запястье чесалось.

Илья поднял руку и увидел тонкую красную полоску вокруг кожи. Будто кто-то во сне обвязал его ниткой. Только нитки не было. Полоска светилась изнутри, совсем слабо, как уголь под пеплом.

Из кухни донесся звон чашки.

– Встал? – крикнула мама. – Илюш, ты опоздаешь на линейку.

Он хотел ответить, но горло сжалось.

В углу стало темнее, чем должно было быть утром. И там, в этой темноте, на секунду вспыхнул маленький прозрачный огонек.

Не пламя. Скорее капля света, круглая и дрожащая.

Огонек качнулся, будто прислушался к нему, и исчез.

Илья долго смотрел в угол.

Потом сказал себе, что восемнадцать лет не каждый день исполняется. Нервы. Экзамены, выпускной, мать с утра начнет носиться с тортом, одноклассники притащат дурацкие поздравления, а вечером придет тетя Лена и обязательно скажет:

"Ну все, взрослый мужчина".

От этой мысли стало только хуже.

На кухне мама поставила перед ним тарелку с сырниками. Сырники были немного подгоревшие по краям, как всегда, когда она торопилась и одновременно пыталась сделать вид, что все под контролем.

– Ты чего такой? – спросила она.

– Не выспался.

– Опять эти сны?

Ложка звякнула о блюдце слишком резко. Мама сразу сделала вид, что ничего не было, и пододвинула к нему сметану.

Илья посмотрел на нее внимательнее.

– Какие "эти"?

– Ну ты сам говорил. Что тебе что-то светится. Что тебя кто-то зовет. Я думала, прошло.

Илья медленно положил вилку.

– Я про зов не говорил.

Мама посмотрела в окно так, будто там было что-то важнее сына.

– Значит, я неправильно запомнила.

Там, за стеклом, висело обычное серое утро. Девятый этаж, двор, мусорные баки, мужик в спортивных штанах курит возле подъезда. Все нормальное, скучное, живое.

Только на запястье у него под рукавом тихо пульсировала красная полоска.

В школе пахло пылью, мокрыми куртками и цветами из ближайшего ларька. Одиннадцатые классы сгоняли в актовый зал, девчонки фотографировались у окна, парни делали вид, что им все равно.

Илья держался рядом с Пашкой, потому что рядом с ним проще было молчать. Пашка умел говорить за двоих.

– Сегодня гуляем? – спросил он. – В девять у Сашки. Пицца, колонка, девчонки из "А" обещали зайти. И, между прочим, тебе уже можно не прятать банку в пакет.

– Я приду позже.

– Позже – это когда все нормальные люди уже будут спорить, кто кого любит?

Илья поморщился.

– Мама попросила дома свечи задуть. Только первый час. Потом отпустит.

Пашка посмотрел на него так, будто Илья сказал что-то жалкое.

– Тебе восемнадцать, Кравцов. Не сорок пять.

– Я знаю.

– Тогда приходи. А то у тебя день рождения, а ты опять как будто извиняешься, что родился.

Илья хотел ответить, но увидел огонек в конце коридора.

Он висел возле двери в подсобку. Прозрачный, светлый, без формы, если не считать круглого дрожащего тела. Вокруг него воздух чуть плыл, как над асфальтом летом.

Мимо прошла учительница химии и ничего не заметила.

Огонек качнулся в сторону Ильи.

Чем ближе он подходил, тем сильнее зудело запястье. Красная полоска под рукавом стала горячей.

Огонек поплыл назад и просочился сквозь щель под дверью.

Илья дернул ручку.

Закрыто.

Изнутри что-то тихо постучало.

Три раза.

Он наклонился к щели и услышал шепот:

– Не отвечай, если имя произнесли как крючок. Полное имя хуже всего.

– Кто там?

– Не отдавай свой след.

За спиной хлопнула дверь класса.

Илья обернулся.

Коридор был пуст, хотя секунду назад гудела толпа. На стенде с расписанием шевелились листки, но сквозняка не было.

Потом где-то далеко, будто из подвала, голос мамы сказал:

– Илья Андреевич Кравцов.

Так она называла его только в шутку. Когда хотела сделать вид, что сердится.

Сейчас голос не шутил.

Ручка подсобки дернулась изнутри.

Илья отступил.

Коридор снова наполнился людьми. Кто-то засмеялся, кто-то пронес букет, завуч крикнула, что одиннадцатые "Б" опять потерялись.

Илья посмотрел на дверь подсобки.

Обычная серая дверь. Облезлая табличка "Хоз. инвентарь".

На полу возле порога лежала тонкая красная нитка.

Он поднял ее, и она рассыпалась в пальцах холодной пылью.

Вечером мама включила в квартире все лампы.

Люстру на кухне. Торшер у окна. Старый настенный светильник над диваном, которым никто не пользовался, потому что он мигал и тихо потрескивал. Даже лампу в прихожей, где давно надо было поменять плафон.

Она делала это не для праздника.

Скорее так, будто боялась оставить хоть один темный угол.

На столе стоял торт с кривой надписью "18", тарелка с бутербродами, салат, графин с компотом. Не настоящий праздник – домашняя передышка перед тем, как Илья уйдет к своим.

Мама сама так сказала утром:

"Только свечи дома задуй. Потом иди, куда хочешь".

Тетя Лена зашла ненадолго, принесла пакет мандаринов, хотя был май, и сказала:

– Ну все, мужчина в доме.

Мама слишком быстро ответила:

– Он и раньше был.

Илья сделал вид, что не услышал.

Телефон в кармане уже дважды коротко жужжал. Наверняка Пашка писал, что все собрались. Наверняка уже включили музыку, открыли пиццу и кто-то достал то, что взрослые называли "глупостями", а сами в их возрасте делали первыми.

Но мама попросила час.

Всего час.

Через сорок минут тетя Лена ушла, забрав с собой пустой контейнер и обещание "на днях позвонить". Дверь за ней закрылась, и в квартире стало слишком тихо.

Илья сидел у окна.

С запястья полоска не исчезала, только становилась то ярче, то бледнее. Он несколько раз пытался смыть ее в ванной, тер мочалкой, пока кожа не покраснела.

Бесполезно.

Мама убирала со стола. Ее движения были короткими, нервными. Тарелку в раковину, нож в ящик, пакет завязать, крошки смахнуть ладонью.

– Мам, – сказал Илья. – Ты мне что-то не рассказываешь?

Она замерла с чашкой в руке.

– Например?

– Не знаю. Про папу. Про меня. Про то, что было, когда я родился.

Чашка выскользнула бы, если бы она не прижала ее к груди.

– С чего ты взял?

– Просто спросил.

– В день рождения такие вопросы не задают.

– А когда задают?

Мама поставила чашку на стол.

– Твой отец ушел, когда ты был маленький. Ничего нового я тебе не скажу.

– Он сам ушел?

Она посмотрела на него слишком быстро.

– Илья.

– Что?

– Не начинай.

– Я просто спросил.

– Вот именно. Просто.

Она отвернулась к раковине, но чашку так и не поставила. Держала ее обеими руками, будто боялась, что пальцы не выдержат.

– Я не про это, – сказал Илья.

– А про что?

Он хотел показать запястье. Уже поднял руку.

Но в прихожей погас свет.

Они оба посмотрели туда.

Лампочка мигнула раз. Второй. Третий. Из темноты донесся тихий звон, будто по стеклу провели ногтем.

Мама побледнела.

Илья это заметил.

И от этого стало страшнее, чем от голоса утром. Странности можно было списать на усталость. Мамино лицо – нет.

– Не ходи, – сказала она.

– Почему?

– Просто не ходи.

– Ты слышишь?

Она не ответила.

Из прихожей послышался голос:

– Илья Андреевич Кравцов.

Мама схватила его за рукав так резко, что ногтями царапнула кожу.

– Молчи.

– Мам...

– Ни слова. Особенно полное имя.

Голос повторил, теперь ближе:

– Илья Андреевич Кравцов, ответь.

В комнате стало холодно. Не зимним холодом, а подвальным, мокрым.

Красная полоска на запястье Ильи побелела.

Мама шепнула:

– Я думала, нас пропустит.

– Кто нас?

В прихожей кто-то сделал шаг.

Пола там уже не было видно. Только темнота. Она разливалась от двери, как вода, подбиралась к ковру, к ножкам стула, к коврику у порога.

Илья дернулся к матери, но пальцы прошли сквозь ее руку.

Она закричала.

Он видел, как она кричит, как открывается рот, как падает со стола чашка, но звука уже не было. Вместо него пришел низкий гул, будто город сдвинули с места.

Пол ушел вниз.

Илья падал недолго.

И все равно успел подумать глупое: мама специально не оставила дома ни одного темного угла.

А темнота все равно нашла дверь.

Он ударился боком о что-то твердое и мокрое.

Воздух вышибло из груди. Несколько секунд Илья только хватал ртом пустоту. Потом поднялся на локти.

Под ладонями был не пол. Черная гладкая дорога, похожая на застывшую воду. В ней отражалась серая глубина, но самого неба не было.

Над головой медленно плыли светлые точки.

Не звезды.

Огоньки.

Их были сотни.

Они плыли над дорогой, между высокими темными домами без окон. Каждый огонек был прозрачным шаром, светлым внутри, будто в нем держали последнюю искру лампы.

Они не говорили, но от них шел шепот. Не словами. Памятью.

Скрип качелей. Стук ложки о стакан. Чье-то "подожди". Поезд за стеной. Детский смех в подъезде.

Один огонек подплыл ближе. Покачался возле его лица. Внутри мелькнуло что-то похожее на ладонь, но сразу исчезло.

Шарик дрогнул и отлетел в сторону, словно испугался.

– Не трогай их.

Голос был девичий. Резкий, почти злой.

Илья обернулся.

На ступенях дома без двери стояла девушка. В темной толстовке, с рюкзаком на одном плече и разбитой коленкой. Волосы спутались, на щеке ссадина.

В пальцах она держала мутный осколок зеркала, весь в мелких царапинах по краям.

Она смотрела на него так, будто он был не человеком, а проблемой, которая наконец пришла.

– Ты живая? – спросил он.

– Нет, встречаю новеньких с табличкой. Вставай.

– Ты кто?

Она помолчала. Будто сначала выбрала имя, а потом уже сказала:

– Алиса.

– А я...

Она зажала ему рот ладонью.

В ту же секунду дорога за его спиной посветлела. Не от огоньков.

Из темного переулка вытекло что-то черное, бесформенное. Оно двигалось низко, почти касаясь дороги, и там, где проходило, светлые шарики разлетались в стороны.

У черного не было лица.

Потом оно заговорило маминым голосом:

– Илья, сынок, я здесь.

Алиса не убрала ладонь. Только сильнее прижала его к стене и прошептала:

– Имя не говори. Ни свое, ни мое. Понял?

Он кивнул.

Черное поднялось выше. На его поверхности появились очертания лица. Сначала просто пятно. Потом глаза. Потом мамины губы.

– Илюш, мне холодно. Ответь мне.

Илья дернулся.

Алиса ударила его кулаком в плечо. Больно, точно в кость.

– На меня смотри.

Он посмотрел.

У нее были серые глаза, и злость в них была не холодная, а испуганная. Она тоже боялась. Просто умела злиться быстрее.

– Это не она, – сказала Алиса. – Твоя мама осталась там. А это Пустой. Он говорит тем голосом, на который ты точно ответишь.

Черное поползло к ним.

Алиса бросила зеркальный осколок на дорогу. Осколок зазвенел, хотя упал почти без звука. В нем вспыхнул белый свет.

Черное существо отпрянуло, и на миг в нем мелькнули десятки чужих лиц: старик, мальчишка, женщина с распущенными волосами, мужчина с пустыми глазами.

Осколок остался на дороге, дрожа в белом свете.

Алиса даже не попыталась его подобрать.

– Беги!

Теперь Илья побежал.

Они мчались по узкой улице между домами без окон. Огоньки шарахались от них, как рыбы в мутной воде.

Под ногами оставались следы.

У Алисы – тонкие серебристые. У Ильи – красные, яркие, свежие. Следы не исчезали.

Бок болел после падения, дыхание рвалось. Илья спотыкался, но Алиса не давала ему остановиться. Сама она тоже бежала неровно: на поворотах берегла разбитую коленку, но ни разу не попросила сбавить шаг.

– Они нас по следам найдут? – спросил Илья, спотыкаясь на повороте.

– Да.

– Успокоила.

– Я не для этого здесь. Беги.

Они свернули под арку. Алиса толкнула его в нишу между двумя стенами, сама прижалась рядом. Места было мало. Илья чувствовал ее дыхание у своей щеки и старался не двигаться.

Любое движение казалось слишком громким.

Черное проползло мимо арки.

Голос мамы стал тоньше:

– Илья Андреевич... Я же ждала тебя... Я же свечи зажгла...

Он закрыл глаза.

Алиса осторожно коснулась его запястья. Там, где светилась полоска.

– Сегодня?

– Что сегодня?

– Восемнадцать.

Он кивнул.

Она выдохнула так, будто заранее знала ответ и все равно надеялась ошибиться.

– У меня неделю назад.

– И ты неделю здесь?

– Шесть дней. Здесь дни странные.

– Почему мы?

Она посмотрела на его следы на дороге.

– Потому что нас позвали.

– Кто?

– Не знаю.

Черное существо удалилось. Голос мамы растаял, оставив после себя мокрый холод.

Алиса вышла первой, прислушалась. Потом махнула ему.

– Пойдем. До Пристани Тихих надо успеть, пока твой след свежий.

– До чего?

– До места, где такие, как они, еще держатся за себя.

Алиса кивнула в сторону огоньков.

– Я тоже сначала думала, что это город. Потом поняла: городам нужны дома, улицы, двери. А там нет дверей. Там только те, кто еще помнит, кем был.

– Откуда ты знаешь, куда идти?

Она помолчала.

– Я не знала.

– Тогда как?

– В первую ночь я бегала кругами. Там все улицы одинаковые. Дома без окон, повороты без конца. Я уже думала, что сейчас сяду и отвечу первому голосу, лишь бы все закончилось.

Она потерла грязной ладонью разбитую коленку.

– А потом появился маленький огонек. Сердитый такой. Все время бился о стены, будто ругался. Я решила, что он приманка. А он вел меня. Останавливался, когда впереди были Пустые. Стучал три раза, когда надо было свернуть.

Илья вспомнил школьную подсобку.

Три тихих стука.

– Тот огонек в школе тоже стучал три раза.

Алиса посмотрела на него внимательнее.

– Значит, он и к тебе успел.

– Кто?

– Потом увидишь. Если сам захочет.

Они шли быстро.

Дома без окон постепенно редели, будто кто-то стер их пальцем с темной бумаги. Черная дорога стала светлее. В ее глубине появились тонкие полосы, похожие на отражение воды, хотя воды нигде не было.

Потом Илья увидел Пристань.

Не город.

Скорее огромную пустую площадь у невидимой реки. Без домов, без ворот, без вывесок. Только каменные ступени, уходящие в серый туман, фонтан без воды и сотни огоньков, которые кружили низко, будто боялись подняться выше.

– Это и есть Пристань Тихих? – спросил он.

– Да.

– Почему Пристань?

Алиса посмотрела на огоньки.

– Потому что они все чего-то ждут. Только не все помнят, чего.

Некоторые огоньки были почти белые, некоторые с голубым оттенком, один желтоватый, как старая лампа на даче.

Илья остановился.

– Это люди?

– Были.

– Они умерли?

– Не совсем. И не все одинаково. Тут никто нормально не объясняет. Одни помнят только запах дома. Другие помнят, кого любили. Чем больше помнят, тем светлее. Чем меньше – тем ближе к Пустым.

Один желтоватый огонек подлетел к Алисе и коснулся ее плеча.

Она не отстранилась. Даже лицо стало мягче, на секунду.

– Это он? – спросил Илья.

– Да.

– Тот, который вывел тебя?

– Угу.

– И как его зовут?

– Не знаю. Я называю его Федор.

Огонек дернулся, будто возмутился.

– Почему Федор?

– Потому что сердится, как дворник из моего двора.

Илья впервые за весь день почти улыбнулся.

У подножия колокольни без колокола их ждал большой прозрачный огонь, в два раза крупнее остальных. Внутри него плавали темные крупинки, как чаинки в стакане.

– Ты привела второго, – сказал огонь.

Голос был старый, но не мужской и не женский. Скорее так мог бы говорить дом, если бы у дома хватило терпения пережить всех жильцов.

Алиса напряглась.

– Я не приводила. Я пошла по свежему следу.

– Значит, он сам упал.

– Если бы я не успела, его бы уже звали полным именем.

Старый огонь повернулся к Илье, хотя лица у него не было.

– К тебе утром посылали маленького?

Илья вспомнил подсобку, красную нитку, шепот из-за двери.

– Огонек?

– Он успел предупредить?

– Сказал не отвечать.

– Хорошо. Значит, тебя еще можно вернуть.

Илья сделал шаг вперед.

– Вы знаете, как вернуться?

Свет внутри старого огня дрогнул.

– Ты еще не понял, что у тебя украли. А уже ищешь выход.

– Мне не нужны загадки. Моя мама осталась дома. Она видела, как я исчез. Я должен вернуться.

Старый огонь коснулся света на запястье Ильи.

Полоска вспыхнула, и внутри огня на мгновение возникла кухня: торт, горящие свечи, разбитая чашка на полу. Мама на коленях у темной прихожей.

Илья рванулся вперед, но Алиса схватила его за руку.

– Не смотри долго.

Картинка исчезла.

– Она слышала его? – спросил огонь.

Илья сразу понял: речь о Пустом.

– Да.

Вокруг стало тише. Даже мелкие духи перестали кружить.

Алиса посмотрела на старый огонь.

– Значит, его мать знает?

– Значит, однажды уже платила, – ответил тот.

Слова ударили сильнее, чем падение.

– Что значит "платила"? – спросил Илья.

Старый огонь медленно подплыл ближе. От него пахло пылью, свечным воском и чем-то больничным.

– В вашем мире есть дети, которые рождаются с открытым следом. До восемнадцати лет он спит. Потом миры проверяют, кому принадлежит имя.

– Мое имя принадлежит мне.

– Тогда почему Пустой зовет тебя голосом матери?

Илья замолчал.

Алиса отпустила его руку, будто только сейчас заметила, что держит.

– Как выйти? – спросила она. – Ты обещал сказать, когда появится второй.

Старый огонь повернулся к ней.

– Один живой до Колокольни Возврата не доходит. Пустой добирается до его имени раньше. Двое могут удержать друг друга от ответа.

– То есть надо просто дойти? – спросил Илья.

Алиса посмотрела на него так, будто он сказал что-то совсем детское.

– Нет, – сказал старый огонь. – У каждого из вас в этом мире уже лежит живое имя. Его вынули не сегодня. Очень давно. Пока имя здесь, домой вернется только тело.

– Что значит только тело?

– Тело вернется. Будет ходить, есть, отвечать. Только тебя в нем уже не будет.

Илья почувствовал, как красная полоска на руке стала горячее.

– Где имя?

– В Саду Непроизнесенного. За рекой, которая помнит всех, кто солгал себе.

– А Колокольня?

– Без имени она откроет только пустое тело. Сначала верните себя. Потом ищите выход.

Алиса тихо сказала:

– Я видела эту реку.

– И вернулась, – ответил огонь. – Значит, не дошла.

Она отвернулась.

Илья заметил, как у нее дернулась щека. Не от злости. От стыда.

– Сколько у нас времени? – спросил он.

Старый огонь молчал так долго, что Илья услышал, как где-то в пустой колокольне скребется ветер.

– У мальчика – три рассвета живого мира. У девочки...

Алиса резко подняла голову.

– Не надо.

– У девочки остался один.

– Не здешний день, – добавил старый огонь. – Живой рассвет. Когда он начнется там, ее след начнет закрываться окончательно.

Илья посмотрел на нее.

– Почему ты не сказала?

– Потому что ты упал сюда полчаса назад и уже задаешь вопросы так, будто я твоя справочная.

– Алиса...

Она не сразу подняла глаза. Потом вздрогнула, будто это имя дошло до нее с опозданием.

Старый огонь заметил это.

Илья тоже.

– Это твое имя? – спросил он.

– А твое? – сразу ответила она.

Он хотел сказать "конечно". Но вспомнил голос из прихожей. Вспомнил мамино лицо. "Я думала, нас пропустит".

На Пристани поднялся шепот.

Огоньки метались быстрее, оставляя в воздухе тонкие световые следы. Они сплетались над площадью, как паутина, которую кто-то дернул из темноты.

За дальними ступенями Пристани кто-то запел.

Голос был тихий, ласковый.

Мамин.

– Илюш, я нашла твою куртку. Ты опять ключи забыл.

Алиса побледнела.

– Он прошел за нами.

– Пустые не подходят к Пристани, – сказал старый огонь. – Здесь слишком много памяти.

– Этот идет не к Пристани, – ответила Алиса.

Она сказала это тихо, и от этого стало хуже.

– Он идет по старому имени. Такие иногда проходят.

Свет внутри старого огня стал почти белым.

– Значит, он пришел не только за мальчиком.

На темной арке у входа появился силуэт. Сначала черный, бесформенный. Потом на нем проступили плечи. Платье, похожее на то, в котором мама ходила на родительские собрания. Волосы, убранные за уши. Лицо почти настоящее.

Илья шагнул назад.

Мамино лицо улыбнулось.

– Сынок, не слушай их. Скажи мне только одно слово, и я заберу тебя домой.

Свет внутри старого огня побледнел.

– Не отвечай.

Но Пустой уже смотрел не на Илью.

Он смотрел на Алису.

И сказал другим голосом, мужским, хриплым:

– Лиза, хватит прятаться.

Алиса застыла.

Илья повернулся к ней.

– Лиза?

Она не ответила.

На ее запястье красная полоска вспыхнула так ярко, что осветила всю площадь. Илья увидел: у нее под кожей не одна линия, а две.

Одна свежая.

Вторая старая, почти черная.

Пустой улыбнулся маминым ртом.

– Вот видишь, Илья. Она тоже не назвала тебе свое имя.

Глава 2. Пристань Тихих

– Лиза, хватит прятаться.

Имя ударило Алису так, будто ее дернули за невидимую нитку.

Она стояла рядом с Ильей, живая, злая, с разбитой коленкой и грязной ладонью. Еще секунду назад она готова была огрызаться на любого, даже на старого огня у колокольни.

А теперь не двигалась.

Свет на ее запястье вспыхнул и сразу потемнел. Старая черная линия под кожей будто стала глубже.

Илья не понял, что происходит.

Он почувствовал.

Если она сейчас ответит, Пустой доберется до нее.

Тело сработало раньше головы.

Илья схватил ее за руку.

– Алиса.

Она не повернулась.

Пустой стоял у арки. У него было лицо, похожее на мамино. Волосы, как у нее. Платье, похожее на то, в котором мама встречала гостей дома.

Только улыбка была чужая.

Слишком терпеливая.

Так улыбаются не люди, а ловушки.

– Лиза, – снова сказал он мужским голосом. – Ты же устала.

Алиса сделала шаг вперед.

Илья сжал ее пальцы так сильно, что она дернулась от боли.

– Алиса, смотри на меня.

Теперь она моргнула.

Медленно, будто вынырнула из воды.

– Не называй меня так, – прошептала она.

– Как?

– Никак.

– Тогда просто смотри.

Пустой улыбнулся маминым ртом.

– Илья, сынок, отпусти ее. Она тебе соврала.

Голос стал снова маминым. Теплым, домашним. С тем самым усталым вздохом, который Илья слышал тысячу раз, когда забывал выключить свет в ванной или оставлял кружку у компьютера.

– Она знает дорогу, – сказал Пустой. – Просто не хочет, чтобы ты вернулся первым.

На Пристани Тихих поднялся шепот.

Огоньки метались над площадью. Белые, голубые, желтоватые. Они оставляли в воздухе тонкие следы, и от этого казалось, что над головой натягивают светлую паутину.

Старый огонь у колокольни побледнел.

– Не слушай голос, если он дает легкий выход.

– А если он говорит правду? – спросил Илья.

Слова вырвались сами.

Алиса резко посмотрела на него. В ее глазах была не обида даже.

Хуже.

Усталость.

– Вот поэтому они и живут долго, – сказала она. – Потому что иногда говорят правду.

Пустой сделал еще шаг.

Камни у арки почернели под ним и начали осыпаться по краям, будто из них вытянули прочность.

Старый огонь качнулся вперед.

– Пустые не подходят к Пристани.

– Этот идет не к Пристани, – сказала Алиса.

Голос у нее дрогнул, но она уже стояла сама.

– Он идет по старому имени. Такое иногда проходят.

– А остановить его можно? – спросил Илья.

– Можно.

– Как?

Алиса посмотрела на свою ладонь.

Пустую.

Илья только сейчас понял: осколка зеркала у нее больше не было. Она оставила его там, на черной дороге, когда спасала его.

Пустой заметил это тоже.

– Лиза, – мягко сказал он. – Без стекла ты опять маленькая.

Алиса побледнела.

Маленький желтоватый огонек, который до этого кружил возле ее плеча, вдруг метнулся вниз. Он ударился о камень у ног Пустого.

Раз.

Второй.

Третий.

Звук был тихий, но по площади прошла рябь. Как если бы кто-то бросил камень в воду.

Пустой отступил на полшага.

– Федор, – выдохнула Алиса.

Огонек вспыхнул желтым. Внутри него что-то мелькнуло: грубая ладонь, связка ключей, двор в мокром снегу.

Илья успел увидеть только куски.

Потом огонек врезался в черную тень у арки, и Пустой дернулся, будто его ударили током.

Федор отлетел назад и потускнел. Внутри него еще теплилась желтая точка, но грубая ладонь и связка ключей исчезли.

– Бегите, – сказал старый огонь. – К ступеням. Пока он держит его остатками памяти.

– Там туман, – сказал Илья.

– Значит, туда.

Алиса уже потянула его за собой.

Они побежали через Пристань. Огоньки расступались, но не сразу. Они будто не понимали, что живые могут так шуметь, так тяжело дышать, так цепляться друг за друга.

За спиной Пустой сказал маминым голосом:

– Илья, я боюсь.

Он почти обернулся.

Почти.

Алиса дернула его за руку.

– Не смей.

– Это мама.

– Нет.

– А если она правда боится?

– Значит, вернешься и спросишь у нее сам. Только не здесь.

Эта фраза удержала его лучше любого запрета.

Вернешься.

Она сказала не "если". Сказала "вернешься".

Они добежали до каменных ступеней, уходящих в серый туман. Федор пролетел вперед и три раза стукнулся о первую ступеньку.

Алиса не остановилась.

– За ним.

– Он точно знает дорогу?

– Нет.

– Прекрасно.

– Но он уже один раз вывел меня живой.

Илья хотел спросить, сколько раз она пыталась дойти до этой реки. Но туман сомкнулся за спиной, и Пристань исчезла.

***

В тумане было тихо.

Не просто тихо, как в пустом подъезде ночью. Здесь тишина лежала слоями. Стоило наступить на камень, и звук шага сразу глох.

Илья шел за Федором. Алиса рядом. Она хромала сильнее, чем раньше, но делала вид, что все нормально.

– Коленка, – сказал Илья.

– Что коленка?

– Ты бережешь ногу.

– Поздравляю. Зрение у тебя работает.

– Давай медленнее.

– Давай ты не будешь изображать заботливого, когда сам пять минут назад думал, что я тебя сдаю.

Илья остановился.

Алиса прошла еще пару шагов, поняла, что он не идет, и резко обернулась.

– Что?

– Я так не думал.

– Думал.

Он открыл рот и закрыл.

Потому что думал.

Не полностью. Не всерьез. Но на секунду, когда Пустой сказал, что она знает дорогу и не хочет отпускать его первым, это зацепилось внутри.

Алиса усмехнулась.

– Видишь? Тут иногда лучше молчать. По лицу все равно видно.

Она пошла дальше.

Федор сердито стукнулся о стену тумана впереди. Там на миг проявилась узкая тропа из темного камня.

– Почему ты сказала "Алиса"? – спросил Илья.

Она не ответила.

– Я же не полное имя спросил.

– Здесь любое имя может стать полным, если ты в него поверишь.

– Это не ответ.

– Зато безопасно.

Они шли еще несколько минут молча.

Потом туман справа шевельнулся.

– Кравцов! – крикнул знакомый голос. – Ты где пропал?

Илья замер.

Пашка.

Голос был веселый, чуть охрипший, будто там уже включили музыку и кто-то открыл окно на кухне.

– Кравцов, ты обалдел? Мы тебя ждем!

В тумане появилось пятно света. Не огонек. Обычный желтый прямоугольник, как окно в квартире. За ним кто-то смеялся. Глухо играла колонка. Девчачий голос сказал:

– Он точно придет?

Пашка ответил:

– Да куда он денется. Ему восемнадцать, не сорок пять.

Илья сделал шаг к свету.

Алиса встала перед ним.

– Это не твои друзья.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что твои друзья сейчас в живом мире. А мы не там.

– Но они ждут.

– Они могут ждать. Это не значит, что они здесь.

Пятно света стало ярче.

Теперь Илья увидел кухню. Не свою. Чужую, но обычную: коробки с пиццей, пластиковые стаканы, куртки на спинке стула. На подоконнике стояла банка с чем-то темным. Пашка держал телефон и печатал одной рукой.

У Ильи в кармане вдруг завибрировал телефон.

Тот самый телефон, который еще недавно жужжал сообщениями от Пашки в живом мире.

Илья дернулся так, будто его ударили.

– Не доставай, – сказала Алиса.

– Он же остался у меня.

– Телефон – да. Звонок – нет.

Телефон завибрировал снова.

Сквозь ткань джинсов он был теплый. Настоящий. Совсем не похожий на сон.

Илья сунул руку в карман.

Алиса ударила его по запястью.

– Ты что делаешь?

– Там сообщение.

– Там крючок.

– Ты не знаешь.

– Знаю.

– Откуда?

Она резко вытащила из своего кармана старый разбитый телефон. Экран был поперек пересечен трещиной. Телефон не светился, но Илья увидел на черном стекле отпечатки ее пальцев.

– Я тоже доставала, – сказала она. – В первый день. Мама писала, что дома все хорошо. Потом брат писал, что простил. Потом...

Она запнулась.

– Потом тот, кто называл меня Лизой, написал: "Я больше не буду".

Илья убрал руку от кармана.

Телефон сразу перестал вибрировать.

Пятно света в тумане погасло. Смех оборвался. Вместо кухни осталась серая пустота.

Федор подлетел к Алисе и тихо ткнулся в ее плечо.

Она не посмотрела на него.

– Это кто был? – спросил Илья.

– Отголоски.

– Духи?

– Нет. Это не люди. Это то, что живые не успели сказать. Или то, что ты сам боишься от них услышать.

– Они опасные?

– Если ответишь – да.

– А если нет?

– Тогда просто идут рядом и ждут, когда ты устанешь.

Илья посмотрел в туман.

Теперь он слышал там десятки голосов. Не громких. Совсем рядом.

"Ты где?"

"Ответь".

"Я же просила".

"Ну скажи хоть что-нибудь".

"Ты меня слышишь?"

Среди них был и мамин голос.

Илья сжал пальцы в кулак.

– Значит, они будут идти до самой реки?

– Не до реки, – сказала Алиса. – До платы.

– Какой платы?

Она не ответила.

Илья понял, что ему это не понравится.

***

Тропа вывела их к ряду каменных столбов.

Столбы стояли в тумане криво, будто их ставили давно и наспех. На каждом была выцарапана короткая черта. Не буква, не знак. Скорее след от ногтя.

Федор остановился у третьего столба и начал кружить.

– Здесь? – спросила Алиса.

Огонек стукнулся о камень.

Раз.

Второй.

Третий.

Камень тихо скрипнул и сдвинулся.

За ним открылась узкая щель. За щелью тянулся проход, такой темный, что даже Федор перед ним стал бледнее.

– Нет, – сказала Алиса.

Илья посмотрел на нее.

– Что "нет"?

– Я здесь уже была.

– И?

– Дальше начинается Нижний ход. Он ведет к Глади.

– К реке?

– Они ее не называют рекой.

– Кто они?

– Те, кто дошел и вернулся без чего-то важного.

Илья почувствовал, как снова зачесалось запястье.

– Ты сказала, что видела ее.

– Видела.

– Почему не перешла?

Алиса посмотрела в щель.

Там что-то шевельнулось. Не живое. Просто темнота внутри была гуще, чем снаружи.

– Потому что тогда я еще думала, что можно найти другой путь.

– А сейчас?

– Сейчас я знаю, что другие пути ведут обратно к Пустым.

Она шагнула в проход.

Илья пошел за ней.

Нижний ход оказался не тоннелем. Скорее старым коридором без потолка. Над ними была все та же серая глубина, но стены с обеих сторон поднимались высоко, почти смыкаясь наверху.

На стенах висели вещи.

Илья сначала не понял, что именно. Потом разглядел.

Школьный бейджик. Детская варежка. Ключ без зубцов. Пластиковая сережка в виде звездочки. Обрывок фотографии. Сухая ветка, перевязанная ленточкой. Чья-то старая медаль за первое место.

– Это что? – спросил он.

– То, что люди отдавали вместо правды.

– Как это?

– Когда доходишь до Глади, у тебя просят плату. Некоторые пытаются обмануть. Отдают вещь, говорят: "Она важная". Но Гладь помнит не вещи.

– А что?

– Почему ты за них держишься.

Илья остановился у фотографии.

На ней был только угол стола и чья-то рука. Лиц не было. Но от фотографии тянуло такой тоской, что Илью замутило.

– Не трогай, – сказала Алиса.

– Я не собирался.

– Все так говорят.

Она прошла вперед, но медленнее.

Илья заметил, что каждый раз, когда они миновали вещь на стене, старая черная линия на ее запястье становилась темнее.

– Что у тебя с рукой? – спросил он.

– След.

– Я вижу. Почему их два?

– Потому что я уже платила неправильно.

Она сказала это тихо. Почти без злости.

– Ты пыталась обмануть?

– Я пыталась выжить.

– Это не одно и то же.

– Здесь часто одно.

Илья не нашел, что ответить.

В конце прохода стояла дверь.

Обычная.

Деревянная, облезлая, с круглой железной ручкой. Такая могла вести в кладовку, школьный кабинет или старую комнату на даче. Только вокруг не было стены. Дверь стояла сама по себе.

Федор подлетел к ней и сжался до тусклой точки.

– Что с ним? – спросил Илья.

Алиса подошла ближе.

– Боится.

– Он же огонек.

– И что?

Она подняла руку к двери, но не коснулась.

Из-за двери послышался мужской голос:

– Лиза, открой.

Алиса отступила так резко, что едва не упала. Илья успел подхватить ее за локоть.

– Это он? – спросил он.

– Не спрашивай.

– Тот, чей голос был у Пустого?

– Не спрашивай.

За дверью кто-то тихо постучал.

Три раза.

Но это были не федоровские резкие удары. Эти стуки были мягкие. Почти домашние.

– Лизок, – сказал голос. – Ну ты же там. Я знаю.

Алиса закрыла глаза.

Илья понял: дело было не только в страхе перед этим голосом.

Она его помнит.

Не как монстра. Не как врага. Хуже.

Как человека, которому когда-то верила.

– Это не он, – сказал Илья.

Алиса открыла глаза.

– Что?

– Ты сама говорила. Они говорят тем голосом, на который ответишь.

– Не учи меня моими же словами.

– Значит, эта дверь и держит тебя здесь.

Она посмотрела на него так, что он сразу понял: попал больно.

– Я не это имел в виду.

– А что?

– Что мы все равно должны идти.

За дверью голос стал тише:

– Я больше не буду. Слышишь? Я правда больше не буду.

Алиса дернулась.

Федор вспыхнул желтым и ударился о дверь.

Дверь распахнулась сама.

За ней не было человека.

Только длинный спуск к воде.

Алиса стояла неподвижно.

Илья осторожно убрал руку с ее локтя.

– Пойдем?

Она не ответила.

Тогда он сделал то, чего сам от себя не ожидал.

Шагнул первым.

***

Внизу пахло холодным железом, как от старых перил зимой, если лизнуть их языком в детстве и потом стоять дураком, не зная, как оторваться.

Ступени были мокрые. Илья держался за стену. Один раз поскользнулся, ударился плечом, но не остановился.

Сзади шла Алиса.

Тише обычного.

Она не язвила. Не торопила. Не говорила, что он делает что-то не так.

И от этого было тревожнее.

Внизу открылось пространство.

Гладь была перед ними.

Илья понял, почему ее не называли рекой.

Она не текла.

Перед ними лежала черная ровная вода без берегов. Или с берегами, но спрятанными в тумане. Поверхность была такой гладкой, что казалась стеклом. В ней не отражались ни Илья, ни Алиса, ни Федор.

Только небо, которого не было.

У самого края стояла лодка.

В ней сидел человек.

На вид – старик в сером пальто. Лицо у него было обычное, усталое, даже доброе. Такие лица бывают у сторожей в школах, у билетеров в старых кинотеатрах, у людей, которые давно привыкли ждать и уже никуда не спешат.

Только глаз у него не было.

Не пустые глазницы. Нет.

Просто кожа там была ровной, как если бы глаза никогда не понадобились.

– Опоздала, – сказал он.

Алиса остановилась.

– Я привела второго.

– Вижу.

Илья посмотрел на его лицо и не понял, как тот может видеть.

Старик поднял весло. На весле были вырезаны имена. Десятки, может, сотни. Некоторые почти стерлись. Некоторые светились слабо, как красная полоска на запястье.

– Двое стоят дороже, – сказал он.

– Нам сказали, двое могут пройти, – ответила Алиса.

– Пройти могут. Бесплатно – нет.

Илья шагнул вперед.

– Что вам нужно?

Старик повернул к нему гладкое лицо.

– Не мне.

– А кому?

– Глади.

Вода оставалась неподвижной.

– Деньги у нас вряд ли подойдут, – сказал Илья.

Алиса коротко посмотрела на него.

– Он шутит, когда боится, – сказала она старику.

– Плохая привычка, – ответил тот.

– У него много плохих привычек.

– Ты тоже вернулась не без долга, Лиза.

Алиса напряглась.

– Не называй меня так.

– Здесь я не называю. Здесь Гладь вспоминает.

Федор подлетел ближе к воде и сразу отпрянул.

По поверхности пошла тонкая рябь. В ней на секунду мелькнул двор. Мокрый снег. Женщина в халате на балконе. Мужчина в темной куртке стоит внизу и смотрит наверх.

Алиса резко отвернулась.

– Нет.

– Это не плата, – сказал старик. – Это долг.

– Я ничего тебе не должна.

– Мне – нет.

– Тогда вези.

– Сначала плата.

Илья почувствовал, что начинает злиться.

– Если вы знаете, что ей остался один рассвет, зачем тянете?

Старик повернулся к нему.

– Потому что те, кто спешит, чаще платят чужим.

– Что это значит?

– Что ты сейчас готов отдать что-нибудь за нее. Первое, что попадется. Воспоминание о школе. О друге. О торте. О матери. Лишь бы казалось, что ты хороший.

Илья хотел возразить.

Не смог.

Старик чуть наклонил голову.

– А Гладь берет не то, что не жалко. Она берет настоящее.

Алиса вдруг сказала:

– У меня уже нечего брать.

Старик молчал.

И это молчание было хуже ответа.

– Неправда, – сказал он наконец.

У Алисы дернулась щека.

– Я сказала, нечего.

– Ты сказала новое имя. Старое осталось.

– Старое не твое.

– И не твое, пока ты от него бегаешь.

Илья посмотрел на Алису.

Она стояла у воды, сжав руки в кулаки. Серебристый след под ногами стал тоньше, почти прозрачным. Старая черная линия на запястье тянулась выше, к локтю.

– Что с ней? – спросил он.

Старик опустил весло в воду.

– Ее первый след закрывается.

– Почему?

– Потому что ее зовут с обеих сторон.

– Кто?

Алиса резко сказала:

– Не надо.

Старик не договорил.

Вода дрогнула.

Илья увидел в Глади свою кухню. Не нынешнюю. Старую, из детства. Желтые обои с маленькими цветами. Табурет с трещиной. Мама молодая, в халате, стоит у плиты и плачет так тихо, что ребенок мог подумать: она просто режет лук.

На полу сидел маленький Илья.

Совсем маленький. Года три, может, четыре.

Он катал машинку без колеса.

Из прихожей донесся мужской голос:

– Марин, не делай так. Он же мой сын.

Илья на берегу перестал дышать.

– Это что? – спросил он.

Старик ответил не сразу.

– Гладь сама находит, что у тебя настоящее.

– Я этого не помню.

– Помнишь.

– Нет.

– Значит, тебе помогли забыть.

Алиса повернулась к нему. Злость с ее лица исчезла.

Илья смотрел в воду.

Маленький мальчик на кухне поднял голову.

Мужчина в прихожей шагнул ближе, но лица не было видно. Только рука на дверном косяке. Большая рука с тонким шрамом через костяшку.

Мама сказала:

– Уходи. Пока он не услышал имя.

– Он должен знать.

– Нет.

– Ты не сможешь прятать его вечно.

Вода пошла кругами, и картинка смазалась.

Илья шагнул к Глади.

Алиса схватила его за куртку.

– Не подходи.

– Это отец.

– Может быть.

– Он не ушел просто так.

– Может быть.

– Ты слышала?

– Слышала.

– Мама врала.

Алиса не отпустила его куртку.

– Или спасала.

Эти слова разозлили его сильнее, чем если бы она сказала что-нибудь грубое.

– Ты ее не знаешь.

– Зато я знаю, как выглядят люди, которые врут, потому что боятся правды.

– И что, теперь все можно оправдать?

– Нет.

Она дернула его назад.

– Но если ты сейчас полезешь в воду за этим воспоминанием, Гладь возьмет его без спроса. И ты выйдешь на другой берег, не зная, зачем вообще хотел туда попасть.

Илья тяжело дышал.

Вода снова стала гладкой.

Старик в лодке ждал.

Федор тихо кружил между ними, как маленькая желтая искра, которая не знала, кого спасать первым.

– Какая плата? – спросил Илья.

Старик поднял весло.

На нем появилось новое имя.

Илья не успел прочитать его полностью. Только первую букву.

"М".

Красная полоска на его запястье вспыхнула.

– Для мальчика, – сказал старик, – первое настоящее воспоминание об отце.

Илья сглотнул.

– Я его не помню.

– Поэтому оно и дорогое.

Алиса тихо сказала:

– Не соглашайся сразу.

– А у тебя? – спросил Илья.

Она отвернулась.

Старик ответил вместо нее:

– Для девочки – последнее воспоминание, где ее назвали Лизой с любовью.

Алиса побледнела.

Илья понял: вот почему она не перешла в первый раз.

Не из-за страха перед водой.

Из-за цены.

– Без платы нельзя? – спросил он.

Старик провел веслом по воде.

На Глади появился другой берег. Далекий, серый, почти невозможный. Там, за туманом, темнели деревья. Они росли без листьев, но на ветках висели маленькие светящиеся точки.

Илья почему-то сразу понял: это не плоды.

Это имена.

Сад Непроизнесенного.

– Можно, – сказал старик.

Алиса резко подняла голову.

– Что?

– Можно без этой платы.

– Ты врал мне?

– Нет. Ты не спрашивала.

Илья прищурился.

– Вы говорите "без этой". Значит, есть другая.

Старик впервые посмотрел на него чуть внимательнее. Или Илье так показалось, потому что глаз у старика все равно не было.

– Есть.

– Какая?

– Поступок.

– Какой?

Старик положил весло поперек лодки.

– Один входит в Гладь без лодки. Не за собой. За чужой правдой.

Алиса побледнела.

– Это невозможно.

– Нет, – сказал старик. – Просто почти никто не возвращается.

В тумане за спиной послышались шаги.

Медленные.

Мокрые.

Пустой спускался к воде.

Сначала пришел мамин голос:

– Илюш, не слушай их.

Потом мужской:

– Лиза, я больше не буду.

А потом третий.

Незнакомый Илье.

Тихий, усталый, до боли знакомый.

– Марина, дай мне хотя бы назвать его.

Илья замер.

Алиса прошептала:

– Это кто?

Он не ответил.

Потому что не знал.

Но красная полоска на его руке вспыхнула так, будто знала вместо него.

Старик протянул весло к Глади.

– Решай, мальчик. Память – и я перевезу. Или вода без лодки.

Пустой уже был близко.

Илья посмотрел на черную неподвижную поверхность.

В ней снова появилась кухня. Молодая мать. Мужчина у двери. Маленький мальчик с машинкой без колеса.

Мужчина сказал:

– Его зовут не так.

Картинка оборвалась.

Илья сделал шаг к воде.

– Стой! – крикнула Алиса.

Он остановился у самого края.

Если он отдаст воспоминание, то, может быть, перейдет. Может быть, даже дойдет до Сада. Может быть, спасет себя.

Но зачем идти к собственному имени, если по дороге забудешь, почему оно тебе нужно?

Он посмотрел на Алису.

Потом на Федора, который дрожал маленькой желтой точкой над водой.

Потом на Гладь.

– Я иду не за собой, – сказал он.

– Ты даже не знаешь, за чьей правдой идешь.

– Знаю.

Она замолчала.

– За правдой, которую мать и отец спрятали от меня.

Пустой уже был на нижней ступени.

Он улыбался сразу несколькими ртами.

Маминым.

Мужским.

И еще одним, которого Илья не знал, но почему-то боялся больше остальных.

Илья вошел в Гладь по щиколотку.

Вода оказалась теплой.

Почти живой.