Обложка Признание в сумерках

Признание в сумерках

Орианэ

0% прочитано
Стандартный
Орианэ

Признание в сумерках

Глава 1

Оно притаилось за деревьями.

Проникая под растрескавшуюся кору, таинственный шорох опускался к корням. Темнеющая от дождя листва обрамляла редкие просветы. Эллер вытянула руку – до неба ей не дотянуться. Губы девушки дрогнули и побледнели, когда в груди что-то зашевелилось - кажется, пока она пробиралась через высокую траву, чёрный сгусток, преследовавший её, впорхнул незаметно в тело. Эллер сложила руки в каком-то болезненном жесте, будто баюкая пустоту, а потом вздрогнула и стала отряхивать подол платья, озираясь по сторонам.

«Что это? Птица?», – пряча лицо за волосами, она шептала мольбу, чтобы шорох позади неё оказался чем угодно – только не человеком. Только не тем юношей...

Подчиняясь незнакомому порыву, Эллер развязала пояс. Притягивая к шее вышитые маки, она зажмурилась и замерла. Ветер медленно просочился между её пальцами, обволакивая алеющие запястья. И вдруг – девушка оказалась на шумной улочке, где прямо на земле были разложены ковры, одежда, яркие украшения, переливающиеся на солнце, и свежесрезанные букеты, завёрнутые в бумагу.

Эллер отпустила край ленты, когда девочка-призрак обняла её за талию – крепко-крепко, не позволяя высвободиться.

«Нашла!»

***

Лето, утро в Неветре.

Студенты сидели полукругом на полу, небрежно оставив тубусы у двери. В воздухе застыл запах красок – и ни распахнутые вечно окна, ни догорающие благовония не могли его перебить. Рурипэнн пристроил чашку с размокшим печеньем прямо на гипсовой капители и снял обувь, по-особенному изящно закинув лакированную туфлю к старым подрамникам. Затем и вторую. Впрочем, всё, что здесь ни делалось, выглядело изящно – даже тени, скользящие по паркету, спотыкающиеся о сломанные грифели карандашей. Лин неспешно выбирал крупные виноградины, а Грин щурился от попавшейся ему кислой ягоды:

– Выставку снова перенесли.

– Предчувствие закрадывается, скоро нашу академию…

– Её перенесли из-за затмения, – оборвал фразу Эйя Дакенн и громко щёлкнул замками на кожаном портфеле, нарушив прелесть затянувшегося перекуса.

Студенты одновременно принялись разглаживать заломы на рубашках, заметив в руках старосты список.

– Двенадцать штрафных баллов за грязные кисти и помятую форму, – кто-то из юношей заглянул в табель Мори Гристиана, заставив его стыдливо выхватить лист.

– А мне за что? Не помню, чтобы мои кисти были грязнее, чем у Грина, – поднял бровь Рурипэнн и спустя секунду его смятый табель оказался на земле, распугав голубей, прогуливающихся под окнами академии.

– Вот за это, – вздохнул Эйя и прикрыл окно с раздражающим скрипом. – Удивительно, что при поступлении мы оба получили высший балл. А сейчас – ты самый последний в списке. Если продолжишь в том же духе, так и останешься уличным рисовакой.

К полудню снова пошёл дождь. Свет и тень игриво менялись местами, щедро рассыпались к ногам розовато-сиреневые цветки.

Пока студенты теснились под раскидистым деревом, учитель держал зонтик над госпожой Джэа – тринадцатилетней девчонкой, позировавшей здесь последние дни. К ней, темноглазой чужеземке, совсем недавно бродяжничающей возле королевской академии художеств, теперь относились как к принцессе.

Даже не вспомнить, откуда возник слух о том, что человек, заказавший свой портрет, лишается души и умирает. Но в одночасье все изобразительные практики провозгласили тёмным видом искусств. Прохожие останавливали укоризненные взгляды, замечая мальчиков, рисующих друг друга на пленэре; старушки подкидывали через калитку хлеб, натёртый до черноты стеблем живилистника, и вздыхали.

– Не смотри туда, – шепнул Эйя, пряча лицо за деревянной треногой.

– Почему же? Это госпожа Эллер, кажется? Невеста господина Рана, прекрасного доктора и благородного человека, как о нём говорят,– также шёпотом ответил Рурипэнн, старательно вырисовывая фрукты возле загорелой руки Джэа, которая нетерпеливо ёрзала и своим хитрющими глазами наблюдала за происходящим.

– Всё равно не смотри, – повторил юноша и нарочно задел мольберт лучшего друга, заметив его беззастенчивый взгляд.

– Она и вчера приходила, и сегодня смотрит. Разве не вызывающе для почти замужней госпожи так пристально смотреть на нас? – Рурипэнн подобрал с травы укатившийся персик, прищурился и кинул его в госпожу Эллер.

Та вздрогнула, прижав к груди оказавшийся в руках фрукт, прикрыла лицо и смущенно поспешила в сторону недавно отстроенного проспекта с вытянутыми с каким-то симметричным неистовством домами.

Джэа еле заметно хмыкнула, подёргивая плечами под шёлковой накидкой, и закашляла в маленькую ладонь.

– Госпожа, вы в порядке? Давайте-ка прервёмся, – учитель подхватил юную Джэа за локоть, отгоняя навязчивых летних мошек сложенным в веер листом.

Художники загалдели и разбежались. Влетели на крыльцо, как угорелые, чуть не сбив с ног господина, появившегося в дверях. Встретившись с ним взглядом, мальчишки притихли, но мужчина в чёрном сюртуке успел придержать одного за рукав.

– Сумасшедшие! – прохрипел он, нарушив безмятежность, сочившуюся отовсюду.

– Простите, – торопливо и в разнобой отчеканили студенты.

Мори, прячась за густыми кудрями, пытался высвободиться. В горле пересохло. Всё, что ему удавалось выдать: «П-п-пр… П-п-пр…».

– Простите, – произнёс за него Рурипэнн и заглянул в тёмные глаза господина, ощутив, словно подошёл к пропасти.

Тот медленно отпустил рукав. Мори обмяк, прислонившись к стене.

Приподняв воротник, будто удерживая что-то рвущееся наружу, седой господин блеснул тростью и прошипел: «Ребячество равно смерти. В свои семнадцать – все окажетесь под сосновой доской с расшибленным лбом».

Рурипэнн потёр лоб и окропил остатками акварельной воды пробивающиеся соцветия августинок возле крыльца. Год назад господин потерял сына. В своё чарующее совершеннолетие юноша утонул. А поговаривают: утопился. Поддался любовной лихорадке.

– Или увлёкся охотой на призраков, – шепнул Мори. – Говорят, в кармане нашли деревянную ловушку для духов…

– А у кого из мальчишек такой не было, – возразил Рури.

Они несколько раз переглянулись и только пожали плечами.

Почти всегда заказчиками картин оказывались довольно угрюмые люди. Однажды этот мрачный господин заплатил аж сто золотых эрхов за картину, но так её и не забрал.

Вечером студенты сидели на ступеньках академии, зачитывая вслух новости с газеты, в которую был завёрнут гипсовый орнамент, присланный в подарок. На смятой бумаге бледнели заурядные заголовки да прогноз погоды, а на обратной стороне красовалась статья про доктора Рана. Вместо портрета был напечатан ухоженный фасад больницы.

– Господин Ран вылечил племянниц королевы от меланхолии, – сообщил Лин, бросая крошки хлеба, натёртого живилистником, птицам.

– Меланхолии? – переспросил Мори.

– Мы видели его на весенней выставке. Высокий, в очках в серебряной оправе, – вставил Рурипэнн, очищая кожуру граната прямо на разворот газеты, – С госпожой Эллер Дьянгрисс, – чуть помедлив добавил он и бросил беглый взгляд на Эйю, который в стороне выветривал от красок свой пиджак.

– Да, в очках в серебряной оправе, – подтвердил Лин, отодвигая кожуру от написанного фирменным шрифтом имени. – Ему потребовалось около года, чтобы… – он вместе с ребятами отвлёкся на детский голос.

На крыльце мелькнула Джэа.

Она носилась туда-сюда, не желая снимать нарядное платье – кружилась, взмахивала лентами на корсете и бунтовала: «Я хочу придти и завтра. И послезавтра. Можно мне тоже поехать?»

Не получив одобрительного ответа, девочка топнула ногой.

– А куда мы едем?

***

Студенты сидели на этюдниках, вытянув ноги до белой полосы у края платформы. Вдыхали утро и запах загрунтованных картонов.

В академию поступил заказ. Господин, пожелавший остаться неизвестным, приглашал художников порисовать окрестности Рог Восхаэли, довольно живописного местечка где-то на северо-западе Неветры.

– Дивная природа и чистый воздух, – цитировал письмо Грин.

– Красивый лес, река… Однако, я слышал… – голос Лина слегка дрогнул, а потом стук колёс приближающегося поезда заставил художников кинуться к старенькому вагону.

Лица студентов были ещё сонные, но воодушевлённые. Разве не здорово, откинуться на деревянную спинку, небрежно расстегнуть пуговицы на манжетах и мчаться куда-то в неизвестность. Мори скопировал все эти жесты с Рурипэнна, которому невероятно шла эта небрежность, и почувствовал растекающееся по телу блаженство.

Но ликование быстро испарилось, когда через несколько станций к ним в вагон подсели ученики из художественного колледжа Рюнбликкэ.

Слухов об этом колледже хватало. Кажется, больше месяца назад их работы сняли с выставки за использование «лепестка бессмертия» – запрещённой краски из ядовитого растения, дающей дурманящий сознание красный цвет.

– Они же не едут с нами? – шепнул через плечо Грин сиденью позади себя.

Тьюдерикс – старший из ребят – проходя мимо студентов, бросил мрачную полуулыбку. Мальчики Рюнбликкэ расселись в конце вагона, вынули пакет с орехами и стали обсуждать новый сорт рисовальной бумаги, привезённой кем-то из них из-за границы.

Рури заметил прищуренный взгляд старосты в сторону новых пассажиров и приоткрыл окно, словно пытаясь выветрить из вагона тёмную ауру.

Несмотря на напряженную атмосферу, за окном мелькали рощи и симпатичные пейзажи.

«Погода сегодня прекрасная. Разве в такую может произойти что-то …зловещее?», – решил Рурипэнн, прогулявшись по коридору до тамбура. И с восхищением замер, когда поезд погрузился на несколько секунд в чарующий мрак, пролетев через туннель.

Тыдым-тыдым-тыдым-тыдым.

Оставалось меньше трёх часов до прибытия.

Рури не стал тревожить Лина, задремавшего на его месте. Он прилёг на свободную лавку, подложив под голову вельветовый пиджак. Стук колёс становился всё тише и тише, погружая юношу в сон. Поначалу он пытался сопротивляться, а потом сдался и провалился в долгую пустоту.

Из-под сонных чар поезда его вытащил круглолицый мальчик, грубовато хлопнув по плечу. «Приехали» – прочитал по губам Рурипэнн. Он резко подскочил, ударившись локтем о деревянную спинку. Вагон уже опустел. В конце коридора мелькнули кожаные портфели учеников Рюнбликкэ и быстро исчезли.

Рури схватил свои вещи и вылетел следом, пылая внутри от возмущения, что его чуть не забыли. Но его гнев охладила неуютная синева незнакомого пейзажа. Станция выглядела заброшенной и оставляла слегка жутковатое впечатление. Ветхий навес от дождя покосился, табличка с названием беспризорно лежала на земле.

Юноша выдохнул, когда заметил студентов возле полуразрушенной стены небольшой пристройки, почти превратившейся в каркас, продуваемый насквозь ветром и листвой. Его взгляд сразу притянули два силуэта – Эйя Дакенн и Тьюдерикс стояли напротив друг друга и что-то решали.

– Что происходит? Всё-таки они идут с нами? – произнёс Рурипэнн, когда Лин заметил его и подошёл.

– Они тоже получили приглашение. Не знаю, пойдём ли мы все вместе. Но, предчувствие подсказывает… – студент поёжился, кивнув в сторону туманного леса. – Я бы предпочёл подружиться с ними.

– С чего нам идти вместе? Они повернут направо, а мы пойдём налево. Или наоборот. Всё легко решается монеткой, – Рури зыркнул в сторону учеников Рюнбликкэ, державшихся группкой возле старенькой скамейки, на которую никто не решился ни присесть, ни поставить вещи.

Юноша хмыкнул и вдруг ощутил боль в плече. Он перевесил портфель и заметил, что тот стал заметно тяжелее. Какое-то очень недоброе предчувствие засвербело в груди. Не решив, что делать с этим предчувствием, художник отвлекся на голос лидера Рюнбликкэ. Прислушиваясь к разговору, он начал понимать: Эйя Дакенн просил показать учеников колледжа набор красок, которые они используют. Но Тьюдерикс не собирался идти на компромисс, хотя выполнить эту просьбу было несложно.

– Мы не собираемся менять свои методы, только потому что пересеклись с вами в одном лесу. Но раз уж пересеклись… Давайте не станем портить друг другу приятную прогулку.

Перебросившись ещё парой фраз, группы решили идти каждый своей дорогой. Но в итоге, столкнулись у одной тропинки, ведущей через круглую арку в лес.

– Что это значит? Таинственный господин решил устроить нам соревнование?– Рурипэнн переглянулся с Лином, шаркающим в ногу с ним, по траве, которая становилась всё гуще и выше, хлестая юношей по уязвимому месту между белыми носками и низом укороченных брюк – не самых практичных для пленэра, но сшитых под заказ для королевской академии.

– Всё-таки здесь водятся призраки, – побледнел Лин, когда посреди леса показалась мраморная скульптурка в виде чаши, напоминающая купальню для птиц. Но судя по маленькой причудливой крыше и свисающим бусинам-амулетам – это был домик для духов.

Кто-то из студентов достал печенье и опасливо положил на край чаши, в то время, как Тьюдерикс и группа мальчиков скучающе прошли мимо.

– Может и нам стоило… – подслушал краем уха Рурипэнн.

– Одного печенья хватит. Нечего раздразнивать призраков, – сухо ответил старший и достаточно громко, чтобы услышали остальные.

– Нам действительно стоило разделиться, – вспыхнул Грин.

– Оставь их.

– Но они…

– Ведут себя самонадеянно… Но лучше не расходиться далеко, – Эйя Дакенн проводил учеников Рюнбликкэ прищуренным взглядом.

Студенты сделали привал под густыми кронами, возле старого моста, под которым протекал широкий ручей. Перила кое-где обветшали, деревянная дорожка вела к меланхоличному берегу, и казалось, на той стороне уже наступила поздняя осень.

Рурипэнн бросил вещи рядом с Мори, но внезапно, навесил ремешок обратно и угрюмо тряхнул волосами. Его портфель стал ещё тяжелее, чем раньше. Можно было не сомневаться – какая-то сущность оказалась внутри.

– Эй, куда ты? – привстал Мори.

– Не иди за мной! – остановил его Рури и добавил. – Я решил, что мы с тобой в ссоре. Ты не разбудил меня в поезде... Так что…

Мори остался на месте, печально дрогнув кудряшками.

Художники разделились по группкам и начали рисовать.

Рурипэнн притаился в одиночестве возле мрачного дерева. Он с опаской щёлкнул замками на портфеле. Аккуратно пошелестел и обнаружил пустую упаковку от маковой булочки, а потом вынул деревянную шкатулку-пенал… и тут же выронил из рук.

«Что это…?»

Рури заметил чёрную дымку, сочившуюся из старенького футляра. Раздвижная крышка была прикрыта, но сможет ли она удержать дух, забравшийся внутрь?

Он торопливо вытащил шнурок из ботинка и дрожащими руками перевязал вокруг пенала.

«Нужно просто где-нибудь оставить это… Подальше отсюда»,– Рури поднялся и чуть не столкнулся с Эйей Дакенном.

– Чем ты занимаешься? – староста присел на траву, взглянул на пустые листы, а потом перевёл взгляд на непривлекательный пейзаж из сросшихся в кокон кустов.

Рурипэнн кашлянул.

– Как я и думал, пока все заняты делом, ты находишь себе любое странное занятие, кроме рисования, – староста разочарованно вздохнул и поднялся, отряхивая наброшенный на плечи пиджак.

– Я ищу интересный ракурс, – нашёл, что ответить Рури, – Ты же знаешь, я люблю отличиться. Скучно просто взять и рисовать то, что рисуют остальные. К тому же, раз уж у нас состязание с колледжем Рюнбликкэ... – он торопливо сунул папку с бумагой под мышку и, махнув рукой, протараторил, – Пойду ещё немного прогуляюсь… Поищу живописное местечко… на противоположном берегу.

***

Базарчик на старой улице Неветры тянулся придорожными лавками с ветхими навесами и зачаровывал таинственными звуками, доносящимися из деревянного ящика шарманщика. Джэа нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, дожидаясь пока уличный торговец закончит обсуждать с бродягой из Нью-Горда очередную выдуманную историю про призрак босой девушки, который, якобы, этим утром танцевал у театра в соседнем переулке.

Девочка вертела руками, любуясь разноцветными камешками на браслетах. Обернувшись на стук колёс проезжающего трамвайчика, Джэа изобразила приветливый жест, демонстрируя всем яркое украшение. Засмотревшись на людей, сходящих на солнечный бульвар, она заметила знакомый силуэт.

Бросив на край прилавка бумажную деньгу, девочка побежала через рельсы. Недовольный возглас торговца слился с уличной суетой и остался позади. Свернув на тихую аллею, Джэа улыбнулась, придерживая плетёную шляпку.

Зеленая аллея сменилась уединенными скверами. Извилистая дорожка превратилась в узенькую тропку. А потом Джэа отряхивала сандалии от травинок. Притаившись, девочка продолжила наблюдать. Лёгкое волнение затрепетало в груди, словно она подсмотрела чужую тайну.

– Что там? – Джэа наконец осмелилась и выглянула из-за дерева. – Зачем вы это делали? Вы же только что разговаривали с кем-то? С деревом? Или… с призраком?

Молодая девушка вздрогнула, прикрыв плечи ладонями. Заметив, тоненькую и загорелую Джэа, на её лице показалось облегчение.

– Прости… Если напугала тебя.

– Я не расскажу, если это секрет, – выдала Джэа и подошла ближе, цепляя гольфами липучие растения.

– Это секрет, – полушепотом произнесла Эллер. Подол её платья зашелестел, и она торопливо свернула к тропинке.

Джэа проводила её каким-то зачарованным взглядом и крикнула вслед:

– Вчера я тоже видела вас. Это же вы танцевали босиком возле театра, – зачем-то соврала девочка.

Эллер обернулась, тени взволнованно скользили по её щекам. Но выражение лица оставалось мягким и спокойным.

– Вы придёте сюда завтра? Мы можем поиграть в вашу игру… Любую, какую захотите.

Кажется, девушка собиралась сказать что-то другое, но переведя взгляд на распоротую ленту на сарафане девочки, произнесла: «Пойдём со мной».

Джэа покорно кивнула.

Эллер позволила взять себя под руку, и они зашагали вместе, словно сёстры. Когда цветущая аллея вывела их на городской проспект, улица стала похожа на обрывок сновидения. Джэа изумлённо всматривалась в витрины и изучала в них с любопытством отражение – своё и прекрасной девушки, на время ставшей её подругой. Изящные балкончики, арочные окна и колонны – всё возвышалось и тянулось к небу. Джэа и не заметила, как оказалась в нежно-голубом платье в примерочной небольшого магазинчика с красивой вывеской.

– Это мне? – переспросила девочка, рассматривая вышивку на воротничке.

– Это подарок, – ответила Эллер.

***

Эйя Дакенн задумчиво прислонился к дереву, продолжая пристально смотреть на мрачный куст. С момента, когда Рурипэнн ушёл, он пытался разгадать таинство этого места. И чем больше он разглядывал переплетающиеся в неправильный узор ветви, тем сильнее очаровывался.

Синеватый свет осторожно прикасался к тонким стеблям. И шорох, которым отвечало это маленькое деревце, звучал так преданно и одиноко, что где-то в сердце отозвалось волнительное чувство, похожее на неисполненное обещание.

Половина альбома было исписано набросками, но юноша ощущал внутреннее неудовлетворение. К его удивлению, синего цвета в королевской палитре оказалось мало. Как бы он не смешивал цвета – ни один оттенок не подходил.

Эйя разочарованно скинул пиджак, расстегнув верхние пуговицы на шёлковой рубашке. Лёгкое головокружение на время освежило его. Но взглянув на свою работу, он выдохнул какое-то ругательство и бросил незаконченный этюд на землю.

В этот момент, откуда-то из-за деревьев появились мальчики Рюнбликкэ. Их было двое. Они переглянулись, и один из них еле заметно кивнул другому: «Роз, кажется, я оставил свой тубус, вернусь за ним».

Роз робко поправил наплечник портфеля и «ойкнул», наступив на край картона, на котором блестел только что написанный пейзаж.

– Извини…те… – застыл на месте мальчик.

– Ничего. Это всего лишь черновик, – юноша даже не взглянул в его сторону. Спокойно достал из папки новый лист и положил на этюдник.

– Это же портрет? – поинтересовался мальчик.

– Что? – Эйя остановился и посмотрел снизу вверх на ученика Рюнбликкэ.

– Это портрет, – уверенно произнёс Роз, осмелившись взять этюд в руки.

В воздухе образовалось неловкое ощущение, сравнимое с тем, как если бы посторонний человек, имеющий запасной ключ, воспользовался им с беззастенчивой лёгкостью. И этим человеком был Роз, но по какой-то причине он продолжил говорить.

– Бессмысленный запрет на портреты, правда? Ведь даже пейзаж – это человек. Всё вокруг – человек, – с какой-то мечтательной грустью произнёс мальчик. – Девушка, которую вы нарисовали…

Ледяной ветер просочился между деревьями, Эйя Дакенн перевёл взгляд на свой пейзаж.

– Столько синего… Кажется, ваше чувство не взаимно. А может, вы ни разу не говорили с ней, – читал картину Роз. – В её улыбке какая-то печаль… Цвет глаз, думаю, тёмно-голубой…

– Достаточно, – остановил его Эйя. – Ваша интерпретация занимательна. Но, может быть, вы рассказываете свою историю?

Мальчик улыбнулся:

– Хотел бы. Но её нет.

Студент набросил пиджак и стал собирать вещи, ощущая странное недомогание, нахлынувшее от этой беседы.

– Никогда не видел настолько красивого любовного признания, – с придыханием заметил ученик Рюнбликкэ, аккуратно положив этюд на траву. – Ваша картина прекрасна. И если позволите дать вам совет…

Эйя прошёл мимо, слегка задев мальчика плечом.

– В нашей палитре есть удивительный оттенок синего, – голос Роза зазвучал пугающе холодно. – Тринадцатый номер – мы называем его «Признание в сумерках». Этот цвет пробуждает потаённые чувства. Если добавить его слишком много – человек может потерять рассудок, но если использовать чуть меньше горошинки – он способен растревожить сердце, создать ложное воспоминание и вызвать меланхолию.

Воздух погружался в синеву. Мальчик рассмеялся:

– Ах, да. Вы не приемлите наши методы. А разве человек в своих поступках и желаниях следует правилам? Вы следуете?

Эйя не остановился и, стряхнув с тёмного вельвета черешок, скрылся за деревьями.

***

Рурипэнн волочил левую туфлю, пробираясь через какие-то заросли.

Было же время, когда «нарисуйте меня» звучало, как признание в любви, а «можно вас нарисовать» – как приглашение на свидание. Сейчас же, за подобное «приглашение» можно было получить звонкую пощёчину. Юноша хмыкнул, вспомнив одну из таких барышень... Но тёмная дымка, просочившаяся из деревянного футляра, который он надёжно завернул в пиджак и прижимал к себе – вернула его в реальность.

Студент прибавил шаг, оглядываясь по сторонам – некоторое время назад, он был уверен, что заметил ещё один домик для духов, но теперь, причудливая чаша словно испарилась. Рури долго блудил по лесу, пока беспомощно не свалился на траву.

«Лес играет со мной. Почему-то теперь мне кажется, что сын мрачного господина угодил в похожую ловушку. Мне ведь тоже семнадцать. И мне не хочется умирать. Даже если моё сердце будет безжалостно разбито! Даже если Тьюдерикс превзойдёт меня своими талантами… Даже если мой лучший друг ещё раз назовёт меня уличным рисовакой…», – Рурипэнн собирался продолжить, пока ему на лицо не свалился белоснежный воланчик.

Он заметил мальчишку, на вид – лет десяти. Тот склонился над ним, потыкал ракеткой, будто проверяя – живой или мертвец.

Рури закашлялся, спрятав воланчик за спину: «А ты кто? Не мрачноватое ли выбрал местечко для игр?»

– Верните воланчик, – надулся мальчик.

– Верну. Если ты подскажешь… – он не успел договорить, как маленькая рука проворно выдернула у него старинную шкатулку-пенал.

– Эй, стой! Это очень опасная игрушка! – художник кинулся за ним.

Внезапно плохо протоптанная дорожка вывела его к заброшенному особняку. Окна были завешены шторами, большую их часть скрывали чёрные растения на кованых решётках. Рури почувствовал сильное головокружение от ослепительно белого силуэта появившегося перед ним.

Юноша его узнал.

Тёмная тряпка массивной драпировкой завешивала стену. Одинадцатилетний, как выяснилось, Гансэ сидел, сложив руки на коленях, уставившись стеклянным взглядом в пустоту. Запачканный кружевной воротничок сдерживал пульсирующий сгусток, вернувшийся к своему маленькому хозяину. Рурипэнн уставился на ладонь, ощущая холод от золотой монетки в триста эрхов. Он положил её на край стола доктора Рана и произнёс:

– Разве вы не знаете о слухах вокруг портретного искусства? Человек лишается души и… – Рури не верил, что произносит это суеверие серьезным голосом и на секунду почувствовал никогда прежде не тяготившее его сомнение.

– Именно это меня и заинтересовало. Внутри Гансэ живёт сгусток. Он подобен душе, но имеет тёмное свечение, которое разрушает его. Лишившись сгустка, мальчик сможет вернуться к нормальной жизни…

Художник перевёл взгляд на мальчика, похожего на тряпичную куклу, сшитую небрежно, но с заботой. Красные щёки огнились, губы будто замерли на полуслове.

– Ты же видел своими глазами, как он бегает и разговаривает. С помощью многократных сеансов, нам удалось на время вытеснить сгусток. Я просил Гансэ нарисовать то, что живёт в нём, но его сил недостаточно. Оно прекрасно адаптируется вне тела… Но всего на время, на пару часов… А потом возвращается обратно.

– Вы думаете, если я нарисую портрет Гансэ, он поправится?

– Я этого не говорил. Но я знаю, какая участь его ждёт в приюте для душевнобольных, – доктор снял очки и сжал в руке оправу. – И если есть возможность... даже самая малость...

После долгого молчания Рури вынул картон и неуверенно взял карандаш.

– Только не разговаривай с ним, – предупредил доктор Ран, и его голос прозвучал очень холодно. – Не жалей его, не смотри долго в глаза. Сгусток от этого становится только сильнее. Пусть Гансэ останется на стуле, а его тёмный двойник – под слоем краски.

Юноша чиркнул несколько линий, и сломанный грифель упал ему под ноги. Что если бы вместо него здесь оказался кто-то другой? Что если бы – мягкий и доверчивый Мори, самое жуткое, что видевший в жизни – маленького жука, забравшегося в его этюдник.

– Это же вы пригласили художников в Рог Восхаэли… Неужели вы надеялись на удачу? Надеялись, что кто-то из студентов случайно забредёт сюда? Разве не проще найти любого уличного художника… Он бы согласился и за пятьдесят эрхов выполнить ваш заказ.

– Уличные художники не следуют никаким принципам. Они свободны как ветер... Что им стоит, выпивая в таверне, сболтнуть лишнего…

Господин Ран налил себе что-то в графин и застыл у окна, пока Рури рисовал Гансэ.

– Этот дом я приобрёл почти даром. Многих отпугивает это место, а мне оно кажется довольно живописным. Я по правде, не планировал заниматься всем этим здесь… – доктор выдержал паузу и вздохнул. – Пусть мой эксперимент провалиться, по крайней мере, я пытаюсь найти выход. Этот сгусток, как прихотливый цветок. Поначалу пленяет своей уязвимостью и особенной красотой... Но чаще всего, самые тревожные бутоны распускаются последними. И тогда...

Его слова превратились в шорох – необычный, шуршащий, словно фантики от конфет.

Рури почувствовал дрожь в теле и отступил назад.

Гансэ сидел, зачарованно играя с руинами, обнажившимися под его рубашкой. И вдруг... Тьма выбралась из-под грязного кружева – и оказалась повсюду.

Рурипэнн словно в трансе схватил портрет, и хаотично водя пальцами по палитре, стал стирать нарисованные глаза. Кто-то чужой смотрел на него с загрунтованного листа – очень пристальным и властным взглядом. Из-под тёмных глухих пятен пульсировало и пробивалось наружу что-то мерзкое.

Студент отпрянул в сторону и перевернул палитру.

«Господин Ран… Господин…»

Юноша схватил нож и, разрезая пустоту вокруг, начал сражаться с демоном.

«Это не Гансэ, Гансэ сидит на стуле возле стены», – повторял дрожащим голосом Рури. Задыхаясь от страха, художник размахнулся и что оставались силы воткнул лезвие в портрет, разделив его на две половины.

Носы туфель запачкала краска. Капельки кармина одурманивали сильнее, чем «лепесток бессмертия».

Рурипэнн не решился поднять глаза. Он торопливо сложил свои вещи, вытер платком обувь и произнёс: «Я не могу… Не могу сделать больше».

Длинные стволы деревьев исчезали в туманной дымке и снова появлялись - словно призраки играющие в странную игру. Юноша не помнил, как вышел к тропинке, как смог вернуться обратно. Но заметив чарующие просветы и знакомые фигуры Мори и Лина, сидящие на мосту свесив ноги, – всхлипнул и спрятал лицо за рукавом.

Тыдым-тыдым-тыдым-тыдым…

Ребята все казались уставшими и измождёнными. Эйя задумчиво прислонил голову к окну, словно и его тревожила какая-то тайна. Рурипэнн украдкой бросал на него взгляд, пока не задремал под убаюкивающий стук колёс, вздрагивая плечами от беспокойных видений.

Всё произошедшее вместе с Рог Восхаэли оставалось позади. Но печальная синева, тянущаяся за поездом, оставляла беспокойное чувство.

***

Перед выставкой, студенты были погружены в будничную суету. Особенно, когда на крыльце академии показался недавно прибывший из-за границы двоюродный брат королевы – обсудить серию панно.

– Кисти, Мори, кисти! – кто-то из студентов подтолкнул мальчишку к уличной раковине.

– Всё должно сиять! И мы и картины, понимаешь? – Лин заботливо сдунул лепесток, приземлившийся на кудри одногруппника.

– Я немного переживаю… Мои последние этюды получились слегка…

– Мрачноватыми?

– Верно… мрачноватыми…

– Ну, знаешь, и местечко было слегка…

– Кстати, что сказал тебе ученик Рюнбликкэ? Я видел, вы разговаривали.

– Мы не разговаривали. Он помог мне подняться, когда моя нога застряла в расщелине. Знаешь, хоть эти ребята мне и не нравятся… Все люди разные.

Мори кивнул, продолжая держать кисти под прозрачной водой.

– А это что? – Лин поднял с травы фаянсовый осколок от палитры. – Святыми небесами, спрячь это немедленно.

Зелень над головами юношей трепетала.

Студенты сменили костюмы на более парадные и светлых тонов. А Джэа учитель попросил приходить только по вторникам после полудня. А после инцидента с платьем – попросил не приходить вовсе. Джэа посмотрела на него таким долгим и пронзительным взглядом, что он обнял её.

Инцидент произошёл в солнечный день. Девочка гуляла по парку в подаренном госпожой Эллер платье. Остановилась у пруда, рассматривая диких уток, и услышала возмущенный голос за спиной. Джэа заметила, девочку с прической-башенкой над ободком, на ней было такое же платье, только фиалкового цвета. А потом незнакомая госпожа платочком схватила Джэа за руку и настойчиво повела за собой. Они зашли в магазинчик – тот самый с элегантной вывеской – и дама настаивала, что платье украдено. Действительно, как оно могло оказаться на чумазой девчонке в стоптанных сандалиях, бродяжничающей вечерами возле уличных придорожных навесов?

К счастью, продавщица узнала Джэа. А позже - стали расходиться слухи, что девочка позирует для студентов королевской академии художеств. Всё это вместе отбрасывало мрачную тень на репутацию учебного заведения.

В один из выходных дней девочка мельком увидела Рурипэнна. Он стоял у художественной лавки, выбирая кисти у приезжего торговца. Заметив Джеа на противоположной стороне дороги, он улыбнулся ей и даже незаметно махнул рукой. Они прошли мимо друг друга и затерялись в толпе.

Вечерело.

Девочка гуляла по рельсам, растирая щёки от слёз. Ветер разбушевался, неприветливо и грубо подталкивал её в сторону. Но Джэа уворачивалась и ловко перескакивала через шпалы. Платье развевалось колокольчиком, таинственно исчезая в сумерках.

***

Месяц спустя.

Аллеи по всему парку были украшены картинами. Гости отдыхали у фонтанов, сидя на белоснежных скамейках и прямо на газоне.

Девочка-призрак таилась у дерева и наблюдала за студентами, которые выглядели статно и изящно в парадных костюмах. Издали все они казались беззаботными, как летние цветы, рассыпанные по поляне. Судя по лицам и позам, юноши обсуждали всё, что угодно, кроме тонкостей живописного искусства. Девочка улыбнулась и отвлеклась на красивую пару, мелькнувшую в зелени.

Она сорвалась с места, опрокинув стул, украшенный цветочной композицией, и пока несколько гостей обменивались озадаченными взглядами, догнала госпожу Эллер, прогуливающуюся с доктором Раном по аллее.

Он держал в руках бархатную коробочку, так, словно внутри неё находился особенный подарок. Девочка-призрак крадущимися шагами следовала за парой. Тени и блики цветущего сада шутливо рассыпались под ноги, дребезжали и ускользали. Девочка слышала, как господин осыпал её Эллер изумительными комплиментами, звучащими, словно отрепетированное перед зеркалом признание, зачитанное с красивой открытки.

«Глупости», – хмыкнула девочка-призрак, из-за всех сил представляя, как нелепо и смущенно выглядит господин, и как забавно серебряная оправа съезжает к кончику его носа.

«Не отвечайте. Не отвечайте ничего», - девочка-призрак подскочила к Эллер и взяла её под руку. Стоит потерять бдительность – и можно очароваться даже случайно упавшим бликом на запястье. Каким бы благородным и красивым ни был этот господин, он совершенно не подходил госпоже Эллер.

Втроём они завернули к фонтанам и долго шли молча, любуясь цветущими клумбами. Когда доктора Рана кто-то из гостей одолжил для беседы, девочка с приятным чувством упорхнула к десертам. Села вполоборота за самый крайний столик, мельком бросая взгляд на шумных детишек, играющих с воздушными шарами. И тут же присоединилась к игре, пока дети не разбежались прочь, унося ноги от шаров-призраков.

Девочка грустно вздохнула, волоча за собой золотистый шарик.

«Стой! – опешила она, когда кто-то шустро вырвал нитку перед её носом, – Стой, говорю! Представляешь хоть, с кем связался? Куда же ты! Я знаю, что ты меня видишь!»

Мальчишка беззаботно пронёсся между столами, задев несколько бокалов. Кто-то из старших детей придержал его за фалды костюма, увлекая за собой: «Пошли с нами, Гансэ!»

Тем временем, студенты сидели группками у фонтанов, бурный поток разливался по ступенькам и шумел за их спинами.

– Ты серьёзно… решил бросить академию? – Эйя Дакенн внимательно смотрел на друга, в надежде, что тот хлопнет его по плечу и рассмеётся.

Но лицо Рурипэнна выглядело спокойным, и Эйя отвёл взгляд. Неужели, он был так занят живописными этюдами, что упустил момент, когда беспечность и лёгкость в жестах друга сменились одним сдержанным кивком.

– Бросаю академию. Не живопись! – подбодрил его Рурипэнн и приподнял свой бокал в воздух.

К вечеру небо разукрасили светящиеся лучи.

Когда раздавались залпы, Эйя шёл вдоль аллеи с картинами, чуть небрежно распахнув пиджак. Прогуливаясь, он размышлял о новом сорте акварельной бумаги, которую только-только привезли в Неветру. И вдруг, одна из работ, обрамлённая в невзрачную рамку, заставила его обернуться.

– Завораживает, верно?

Этот голос принадлежал Тьюдериксу.

Студент ощутил мерцающий жар на щеках.

Перед ним висел его пейзаж, только завершённый чужой рукой - доведённый до исключительного совершенства. Пленительная синева дребезжала таинственными лессировками, будто под ними было бережно спрятано почти неуловимое глазу мгновение. Угол рамы пустовал. Не было подписано ни названия, ни имени художника.

Тьюдерикс поправил брошь на сюртуке и уставился своим холодным, но всё ещё мальчишеским взглядом на Эйю Дакенна.

– Что ж... У вас есть возможность – сделать всё, что угодно. Снять картину, указать имя автора и даже отстранить колледж Рюнбликкэ от участия в выставке! Но не возможно не согласиться, что картина – разрушительно прекрасна! – он опустил свои тёмные глаза и бросил небрежно. – Признайтесь, у вас бы никогда не хватило смелости выставить свой этюд напоказ.

Эйя проводил долгим взглядом силуэт ученика Рюнбликкэ - силуэт наглого мальчишки, который ещё ни разу не влюблялся, и мастерски пользовался этим преимуществом.

Аллея погрузилась в тишину, лицо юноши укрыла тень. Тогда, в лесу Рог Восхаэли, Эйя отказался от своего наброска – и сделал это добровольно, совершенно искренне не желая быть причастным к тоскливому и пробуждающемуся откуда-то извне сгустку безумия. И в поезде ему казалось, что пустота, образовавшаяся возле сердца – чарующе прекрасна. Но почему же сейчас, внутри всё трепетало? Он шёл по мглистой тропе, позволяя только лесу увидеть его смятение. Вечерняя прохлада постепенно возвращала его сердцу желанное спокойствие. Свернув на проглядывающую развилку, юноша вышел к пруду и замер. Возле беседки, затерявшейся в зелени, стояла госпожа Эллер. Холодные тени рассыпались повсюду, дублируя на земле остатки изящества кованых перил. Художник не хотел спугнуть девушку, но она его заметила – и тут же отвела взгляд.

Эйя тоже опустил глаза и сделал элегантный шаг в сторону, позволяя госпоже пройти к тропинке.

Она сложила руки у груди, придерживая подвеску с жемчужинкой.

– Госпожа Эллер… – внезапно произнёс юноша.

Ветер тронул тёмные листья, зашелестевшие между ними.

– Можно Вас нарисовать?

Спасибо за чтение

Вернуться к книге