Привет!

Глава 1

– Привет! – шепчу я согретым солнцем камням древней крепости.

– Привет-привет-привет… – Воды у её подножия подхватывают слова и уносят в даль, в тьму, которую даже луна может лишь слегка обласкать, но не развеять, как не может развеять мою печаль.

Сегодня мой личный адский пёс вновь вцепился в мою грудную клетку, чтобы грызть, рвать, ломать. И сколько его ни корми, сколько ни моли о пощаде, ему будет мало.

Не пугать случайных людей вокруг помогает темнота. Прячет лицо. Вода. Ласковая, вкусная, брызгающаяся. Если кто и замечает мокрые пятна на одежде, не удивляется. Камни. Весь день они пили тепло, чтобы потом поделиться. Камни щедры. Они отдают всё до последней капли, ничего не оставляя себе.

Может быть частички тепла из всеприемлющих и сердобольных каменных сердцевин, что спешат подняться в небеса, отнесут мои слова туда, где живут ангелы?

Выбираю такое место, где меня никто не заметит. Древняя крепость – говорят, в ней в стародавние времена бывал сам хан Мамай – откликается на желание сердца моего. Немного подтянуться, и я надёжно скрыта от людей, но открыта небесам и водам.

Наверное, когда-то на этом небольшом выступе нёс дозор славный витязь - защитник родины, а сейчас... Сейчас есть только глупые барышни, которым рёбра ломают не вражеские копья, а собственная тоска.

Посылаю безмолвный привет воображаемому парню на стене. Он сердито косится на меня, над ним реет белое знамя с красным крестом, и он обязан его защищать. Но, видимо, решает, что я безопасна.

Ведь меня не пугает крёстное знаменье. Значит, я нестрашное привидение. А ещё у меня есть пицца. Маргарита. Умопомрачительно пахнет даже в местном цветочно-сладком воздухе.

Усаживаюсь на выступ рядом с суровым компаньоном и открываю коробку – пока я металась по городу, пицца изрядно помялась – расправляю сморщившиеся сегменты.

Есть не хочется.

Горло сдавило так, что больно дышать, а глотать – всё равно, что впихивать в горло наждачную бумагу, много-много раз.

Протягиваю почти не видимому соседу пиццу. Он снова косится на меня, хмурит брови, потом протягивает руку. В глаза бросается выбитый мизинец…

Меня швыряет в реку Смородину, не иначе.

Что чувствует цветок, который отрывают от стебля, зажимают между листами книги и оставляют ждать, когда последние капли его жизни истают между застывших, скованных буквами мыслей? Что испытывает он, когда его признают ненужным и равнодушной рукой бросают в огонь?

Мне кажется, я знаю.

Умирать – моя каждодневная участь. Я к ней привыкла. Привыкла тихонько сходить на нет среди букв, слов, заколдованных в неподвижной форме смыслов. Я ей рада. Нужно лишь потерпеть несколько десятков тысяч дней, и будет мне, если не счастье, то покой. Но иногда… иногда меня швыряет в пламенные реки, и отчаяние добирается до меня.

Пицца Маргарита, ветка мимозы, игрушечный рыцарь из шоколадного яйца.

Отправить в огненную круговерть может любая мелочь. А я даже не могу кричать. Так больно, что не получается.

Ходила к психотерапевту, он пытался вернуть мне эту сверхспособность. Но сеансы заканчивались одинаково. Я очень-очень старалась. Мой рот открывался. А звука не было.

Как тот парень на картине Мунка. Мы с ним обречены безмолвно кричать.

Я снова пытаюсь.

Выбитый мизинец на руке призрака достаточное основание для попытки.

Мне уже приходилось видеть такой, и неровным он стал из-за меня.

Чтобы понять, что из меня не выйдет даже посредственной баскетболистки, не нужно профессорских званий или умения покорять тесты на интеллект. Даже ростомер был не нужен. Без него было очевидно – в чудесной стране баскетбола я далеко не великан. Но родители считают: ребёнку нужна физическая нагрузка! Им всё равно, что все, кто ходит туда, выше меня самое малое на голову.

Когда у твоего отца авторитет – недостаток роста становится совершенно несущественным препятствием для приёма. Тренер каждый раз досадливо морщится, когда видит меня, но вручает мне мяч и честно пытается объяснять, как его нужно бросать в корзину.

Но помимо роста у меня миопия второй степени и астигматизм, а это значит, что на расстоянии вытянутой руки я вижу… да, ничего я не вижу, кроме белёсого тумана. В него и отправляю мяч. Главное увернуться, когда он будет лететь обратно.

И сколько бы мне ни объясняли, что настоящий баскетболист – это не тот, кто бегает от мяча, знаю – я баскетболист не настоящий, а мяч тяжёлый и бьёт очень больно.

Увернуться получается не всегда, но героические синяки – доказательство моего достаточного усердия. Слова тренера тоже. К счастью, отец не тот человек, которому можно безнаказанно говорить, что его дочь не совершенна. Установки отправлять меня на соревнования нет, поэтому мы все счастливы.

Отец, что дочь играет. Тренер, что исполняет миссию. Я тоже счастлива.

Причина моего счастья проста. Бегает рядом со мной на играх в чёрных шортах и белой футболке, не позволяет меня толкать и по возможности прикрывает от мяча. А потом мы ходим домой – вместе.

Мы живём рядом. Когда дети из соседних домов вместе возвращаются после секции – это совсем не подозрительно. А я достаточно знаю родителей, чтобы удержать лицо, когда они вдруг проводят рекогносцировку.

Счастье способно даже такое бесполезное занятие, как баскетбол для кротов, сделать приятным занятием. Но жизнь не была бы жизнью, чтобы не напомнить: её любимая терапия – бить мордой об стол.

Наш тренер заболел.

Банальная ангина, но его выпроводили на больничный. А нам прислали замену. Почему-то она напомнила мне лыжу. Такая же длинная и плоская. Слегка сутулилась и смотрела сверху вниз. С бесконечным удивлением. Она, конечно, не спросила, что это за недоразумение перед ней, от такого меня защищала фамилия. Но на лице у неё всё было написано.

Если от бестактных вопросов фамилия могла меня обезопасить, то от наведения порядка – нет. Впрочем, это касалось не только меня. Всех расставили по росту и перед тем, как взять в руки мяч, теперь заставляли отрабатывать приёмы, не как всегда – два круга пробежки и погнали.

Порядки отняли у меня крыло, то самое, что всегда белело слева от меня – ангелам-левшам так удобнее. И тридцать три несчастья посыпались на меня.

Вообще-то это были не настоящие несчастья. Все ребята в группе относились ко мне по-доброму, с ними было хорошо и весело. Но баскетбол игра азартная, и в запале не заметить малявку совсем несложно, особенно, если малявка на расстоянии чуть более вытянутой руки не разглядит даже носорога.

Зато взгляд тренерши я видела, и очень хорошо. Даже без очков. Даже издалека. У человека есть умение видеть не только глазами. И чем меньше видят глаза, тем лучше всё остальное. Я видела, что она искренне не понимает, зачем я там. Если бы она спросила, я бы постаралась ответить. Но она просто недоумевала, а я ждала, когда наш тренер вернётся.

Однажды она застукала меня в раздевалке в очках. Не помню, зачем мне понадобилось их надеть, точно не для того, чтобы кого-то удивить.

Когда она увидела меня, забыла зачем пришла.

Случилась престранная сцена, где я краснела-бледнела и прятала очки, а она пыталась воздействовать логикой. Взаимопонимания мы не достигли, и закончилось всё приказом идти играть в очках.

Я пыталась объяснить, что делать так никак нельзя, но какой тренер станет слушать самое большое недоразумение в группе? Девчонок-заступниц она тоже слушать не стала.

Очки я не носила. Даже в школе. Надевала на контрольные, чтобы рассмотреть задания на доске. И очень неохотно. Стеснялась, хотя мне говорили, что очки мне к лицу.

К очкам нужно привыкать! И это довольно тяжело. Потому что картина мира в очках и без отличается разительно. Если ты привык ориентироваться без них, то в пространстве из-за стекла было так легко потеряться.

Выйдя в зал в очках, я совершенно обалдела. Я даже не представляла, насколько он огромный. Это было ужасно! Первое, что я сделала – сдёрнула очки с лица. Но тренерша так рявкнула на меня, что я невольно подчинилась и вернула их обратно.

Из-за крика на нас обернулись все, кто был в зале. Неподалёку девчонки перекидывались мячами. Одна из них – она стояла ко мне спиной – оглянулась посмотреть, что происходит. И совершенно предсказуемо не поймала мяч, и он полетел мне прямо в лицо.

В тот раз я увидела, как он летит, но обрушившаяся на меня новая картина мира настолько парализовали меня, что я даже не попыталась увернуться.

Прямой удар баскетбольным мячом в лицо – это больно. А прямой удар баскетбольным лицом по очкам – это ещё и тысячи осколков. А за очками глаза.

Я не знаю, чем бы закончилась эта история, если бы за моим левым плечом не было ангела. Каким-то чудом, не иначе, мои глаза прикрыли. Удар был страшным, позже у меня появился синяк в форме оправы очков, но ни одно даже маленькое стёклышко не ранило меня. Зато ангельское крыло покрылось кучей мелких порезов, и неестественно вывернулся мизинец.

Кто испугался больше всех? Естественно, тренерша. Двое пострадавших по её вине детей – это не шутки. Когда твои родители преподают, о таких вещах знаешь.

Поэтому решать, что об этой истории никто не должен узнать, пришлось мне. А ещё промывать порезы и бинтовать руку и попутно утешать преподавательницу.

Бабушкина кровь помогла.

Я уже тогда знала, как различать кровотечения и как их останавливать. А вот вправлять выбитые мизинцы я не умела. Поэтому просто туго забинтовала.

Дома мы наврали, что поскользнулись и немного ушиблись. Не знаю, что подумали родители, глядя на мой синяк, но после этого меня больше не принуждали ходить на баскетбол. А мизинец сросся неправильно, так навсегда и остался чуть согнутым.

Время не смогло вырвать из меня память об этом. Это было бы хорошо, если бы не было так грустно.

Покричать снова не получилось. Хотя я честно пытались, пока меня не вырвало желчью. Пришлось спуститься к воде и умыться. Вода прошлась по рукам и лицу упругой лаской, словно желая хоть немного утешить.

К возвращению ночное небо начало синеть, но ни одной живой души мне не встретилось. Казалось, мир приостановил вечный бег, чтобы дать мне передохнуть и успокоиться.

Я снова вскарабкалась на свой насест. Хмурый сосед встретил меня уже не так сердито. Скупо улыбнулся и салютнул на прощание.

Пиццы в коробке не было. Ни единой крошки. Наверное, её украли местные коты, ночные птички или даже толстенные крысы. Но мне так хотелось верить.

Поэтому я сложила коробку, чтобы удобнее было нести до ближайшей мусорки. На прощание прижалась к древним-предревним камням.

Потому что они, хоть и остыли почти, они понимают. Они помогут. Передадут весточку туда, куда мне нет пути.

– Люблю тебя, – шепчу на прощание.

Эти слова так ужасающе примитивны по сравнению с тем, что на самом деле я чувствую. Но камни знают правду. Они передадут. То, что в сердце, а не в словах.

– Я помню. И люблю.

Последнее тепло покидает камни и поднимается высоко-высоко, туда, где за предрассветным небом находится страна ангелов. Ангелов, что так мало времени провели на земле, но навсегда остались в памяти.

Солнце гонит остатки ночи, волшебство тает, я поднимаю на прощание руку и закрываю глаза. Пара слезинок гонит мой огонь. Ладонью я чувствую прикосновение руки.