Присутствие

Глава 1

Пролог.

Аркадий Петрович Горелов умер в среду, в половине пятого утра.

Соседи поняли это не по «скорой» — машина приехала только к обеду, а потому что Роза Леонидовна из соцслужбы, пришла, как обычно в десять, и обеспокоенная тем, что никто не открывает на стук, вызвала полицию. Аркадий Петрович был хорошим человеком. Все соседи это подтверждали. Никогда не шумел, алкоголем не злоупотреблял, при встрече здоровался первым. Высокий, крепкий, в молодости привлекательный мужчина, но за последние годы ссохся, сгорбился. Сердце, лёгкие, повышенный сахар в крови — целый букет болячек, которые не лечатся, а только терпятся. Он терпел молча. Из квартиры выходил редко — только в аптеку и за продуктами в супермаркет у дома. Шёл медленно, останавливался через каждые десять шагов, чтобы отдышаться. Но глаза у него оставались добрые, светло-карие, с весёлыми морщинками в уголках.

Родственники приехали из Рязани — дальняя племянница с мужем. Организовали похороны, на которые пришли несколько соседей — и всё. Уезжая, забрали икону, паспорт, сберегательную книжку и нетронутый сервиз. Квартиру выставили на продажу через неделю.

В объявлении написали коротко: «Двушка, старый ремонт, тихий район, подходит для семьи или под аренду, торг уместен». Ни слова о том, что предыдущий хозяин умер в этой квартире. Ни слова о том, что после смерти в комнатах остался запах — не трупный, нет. Другой: старых книг, табака и ещё что-то неуловимое, от чего у кошек поднимается шерсть дыбом.

Племянница, уезжая, отдала ключи риэлтору:

— Скажете покупателям, что мы всё вывезли. Пусть заезжают хоть завтра.

Риэлтор — полногрудая дама с ботексным лицом — взяла ключи, и сунула их в сумку.

Единственное, чего точно никто не знал, что не всё вывезли. Что-то осталось. Что-то, что не кладётся в чемодан и не продаётся за наличные.

1.

Купили квартиру Костя и Лена Ермаковы. Молодые, лет по двадцать семь: он коренастый, плечистый с кудрявой шевелюрой; она невысокая, худощавая, с озорной улыбкой. Оба — в вечно мятых футболках с принтами про рок-группы и кошек. Руки у них вечно были исцарапаны кошачьими когтями.

У них был целый зоопарк. Оба обожали зверюшек и посильно помогали приютам для животных.

Три кота: Маркиз — толстый пушистый чёрный, с жёлтыми глазами, вёл себя как король, Багира — худая чёрная кошка с белым пятном на груди, нервная и подозрительная, и Рыжик — абсолютно бестолковый рыжий кот, украшенный боевыми шрамами, когда-то отбитый Костей у стаи собак, который драл обивку когтями и любил спать в раковине. Два хомяка — джунгарские братья Шустрик и Корик, вечно шуршащие в клетке. Попугай жако по кличке Пашка, который умел говорить «Пора баиньки!» и «Ко-о-о-стя!» И собака-инвалид Марсель, или Марсик, французский бульдог, которого сбила машина год назад. Марсик передвигался на специальной тележке с колёсиками, был невероятно жизнерадостный и гавкал на всё, что двигалось быстрее хлебной крошки.

Её звали, Наталья, но чаще просто — Ната, жила она напротив через площадку. Познакомилась с новыми соседями в первый же день, когда Костя пытался затащить в квартиру клетку с хомяками и одновременно удержать Рыжика, который рвался в открытую дверь на лестницу.

— Держи! — крикнул Костя, и она, не думая, поймала Рыжика за шкирку. Кот обиженно мяукнул, но не вырвался.

Лена выскочила следом, смеясь:

— Спасибо! Вы наш спаситель. Называйте меня Лена, это Костя, а это, — она показала на кота, — позор семьи.

Так и подружились.

Через неделю они уже звали Нату на чай, показывали фотографию Марсика до аварии. Красавец был, а теперь всё равно красавец, только на колёсиках. Рассказывали, как подобрали Шустрика и Корика — их выкинули в коробке у мусорных баков.

— Мы всех подбираем, — сказал Костя, разливая чай по кружкам с кошачьими мордами. — Не можем пройти мимо.

— А квартира хорошая, — добавила Лена, оглядываясь. — Только в дальней комнате всё время холодно. И пахнет странно. Ты не знаешь, что там было?

Ната помедлила секунду.

— Там дедушка умер. До вас. Хороший был человек, тихий. Аркадий Петрович.

Лена и Костя переглянулись.

— Ну, — сказал Костя, пожав плечами, — всяко бывает. Главное, что не в этой. А в той, — он кивнул в сторону коридора, — в комнате мы спальню делать не будем. Склад сделаем. Лене всё равно туда страшно ходить.

— Не страшно! — возмутилась Лена. — Просто… неуютно.

Они оба засмеялись, и Ната засмеялась вместе с ними. Коты в это время спокойно лежали на диване, Пашка дремал на шкафу, Марсик постукивал тележкой по полу. Всё было нормально.

Совсем нормально.

***

Первый отъезд Ермаковых случился через месяц после переезда. Костин брат женился в Твери, и они уехали на три дня.

— Присмотришь за зверьём? — спросила Лена, уже стоя в куртке в дверях. — Корм в левой тумбочке на кухне, Пашке давай утром яблоко, он любит. Хомякам вечером ложечку семечек. Коты сами разберутся.

— Не переживайте, — сказала Ната. — Всё сделаю.

Всё шло гладко. Она приходила утром и вечером, кормила, убирала лотки, включала свет, играла с котами. Пашка радовался яблоку и повторял: «Люблю жрать!», чему Ната смеялась, потому что этой фразе научил именно Костя. Коты спали на её коленях, пока она проверяла телефон. Всё было как обычно.

Кроме одного.

В дальней комнате — той самой, где умер Аркадий Петрович, которую Костя и Лена завалили коробками с вещами, — было откровенно холодно. Даже когда батареи везде жарили так, что форточку приходилось открывать. Ната заходила туда только для того, чтобы проверить, не сбежали ли хомяки и сразу выходила. Не потому, что боялась. Просто неуютно. Давило на плечи. И пахло — тем самым запахом, который она помнила с тех пор, как Аркадий Петрович ещё жил. Пахло пылью, старыми книгами и чем-то сладковатым, вроде валерьянки. Ната списала это на старый дом. На плохую вентиляцию. На то, что комната угловая и промерзает.

Но коты…

Коты не заходили в ту комнату. Вообще. Ни разу. Маркиз, который считал себя хозяином всей квартиры и спал даже в ванне, останавливался на пороге дальней комнаты, нюхал воздух, щетинил хвост и разворачивался. Багира вообще обходила коридор, ведущий туда, по дуге. Даже Рыжик, который не боялся вообще ничего прижимал уши и уходил. Ната заметила это в первый же отъезд, но не придала значения. Коты — они странные. Мало ли у них причин так себя вести?

2.

Второй отъезд был в октябре. Ермаковы уехали на четыре дня — в Питер, к Лениной маме на юбилей. Ключи, как обычно, под ковриком. Ната зашла в шесть вечера. Уже темнело, но она включила свет везде — на кухне, в коридоре, в зале. Даже в той комнате включила лампу, хотя обычно оставляла её выключенной.

Коты крутились под ногами, когда она мыла миски. Рыжик пытался залезть наглой мордой в пакет с сухим кормом. Маркиз восседал на холодильнике и наблюдал за процессом с царским видом. Багира тёрлась о ноги и требовала внимания. Марсик стучал тележкой по линолеуму, сопровождая ее из кухни в зал. Пашка орал дурниной: «Пора баиньки! Пора баиньки!» — хотя было только шесть. Хомяки в клетке деловито шуршали опилками.

Ната помыла миски, насыпала свежего корма, сменила воду в поилках. Всё как обычно. Потом села на диван, чтобы отдохнуть пять минут перед уборкой лотков.

И тут — всё изменилось.

Сначала замолк Пашка. Он просто оборвал фразу на полуслове. Не допел, не закончил — просто щёлк, и тишина. Потом перестала стучать тележка Марсика.

Он поднял голову. Коты… где коты? Только что они были здесь, у неё под ногами. А теперь — никого. Даже Маркиз исчез с холодильника.

— Кис-кис-кис, — позвала она негромко.

Тишина.

— Рыжик? Багира? Вы где?

Ни звука. Даже хомяки замерли — это было самое странное. Джунгарики обычно шуршали постоянно, днём и ночью. А сейчас — ноль. Как будто всё живое в квартире нажало на паузу. И тогда Ната это почувствовала.

Мурашки.

Но не обычные — не от холода, не от страха перед грозой. Другие. Медленные, тяжёлые, будто кто-то провёл ледяным пальцем по позвоночнику, позвонок за позвонком, снизу вверх. Они шли от копчика до затылка, и на затылке они застыли, превратившись в холодную точку.

А следом — сквозняк.

Она отчётливо ощутила, как воздух потянул из коридора. Лёгкий, зябкий ветерок. Но всё было закрыто! Окна на кухне и в зале Ната проверила перед уходом, дверь входная захлопнута, форточки закручены. Сквозняк шёл из коридора. Из той части коридора, что вела в дальнюю комнату. Она не поворачивая головы скосила в бок глаза. В дверном проёме дальней комнаты стояла фигура. Высокая. С широкими плечами, ссутуленная чуть вперёд — так стоял Аркадий Петрович, когда встречался в коридоре. Ната не видела лица — оно было в тени, хотя свет в коридоре горел. Фигура была не чёрной, не белой. Она была другой. Как будто кто-то вырезал силуэт из воздуха, и в этом вырезе была пустота, которая имела форму человека. Ната не успела моргнуть.

БАМ.

Дверь в дальнюю комнату захлопнулась сама собой. С грохотом. С таким, что задребезжали ложки в сушилке на кухне. Стекло в клетке хомяков звякнуло. И следом — тишина. Опять. Только теперь она была не просто пустой. Она была плотной, как стена. Она давила на уши. Ната сидела на диване, вцепившись в подушку, и не могла пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках. А потом она почувствовала, как волосы на голове — буквально каждый волосок — встают дыбом.

— Господи, — прошептала она. Шёпот прозвучал чужеродно, как камешек, брошенный в бездонный колодец.

Ей нужно было проверить хомяков. Они стояли в той комнате. Их клетка стояла на комоде у окна. А дверь захлопнулась. Ната не могла туда не пойти. Вдруг клетка упала? Вдруг хомяки испугались и забились в уголок и им нужна вода? Но идти в ту комнату она боялась сильнее, чем чего-либо в жизни.

— Если я сейчас открою эту дверь, — произнесла она вслух, при этом голос ее дрожал, — а он там стоит… я же умру. Я просто умру на месте от страха.

И всё равно встала.

Вставать было трудно. Ноги стали ватными, колени подкашивались. Ната сделала шаг из зала в коридор. В коридоре горел свет, но он казался тусклым. И воздух стал холоднее. Она чувствовала его лицом, руками. Коридор длинный. Дверь в дальнюю комнату — в конце, справа.

Ната шла. Очень медленно. Каждый шаг давался с трудом, словно к ногам приковали пудовые гири. Половицы скрипели под ногами, но скрип был какой-то приглушённый, будто ватой заложен. Она насчитала пять шагов. Потом десять. Тринадцать.

На середине коридора ей показалось, что за спиной кто-то тяжелый следует за ней и дышит. Ната резко обернулась.

Никого.

Она снова повернулась к двери. Ещё четыре шага. Два. Один. Ручка. Старая, латунная, круглая. Когда Ермаковы въехали, она была холодной всегда, даже летом. Сейчас она была просто ледяной — как кусок льда из морозилки. Ната коснулась её и отдёрнула руку.

Потом взялась снова.

Сжала.

Повернула.

Толкнула дверь одним движением — резко, отчаянно, зажмурившись на последней секунде.

Ничего не произошло. Она открыла глаза. В комнате никого не было. Только клетка с хомяками на комоде. Шустрик и Корик сидели на задних лапках, принюхивались к воздуху и смотрели на нее. Их глазки-бусинки были огромными. Лампа на тумбочке горела ровным жёлтым светом. В комнате было тихо и пусто. И пахло — книгами и валерьянкой.

Котов Ната искала потом минут пятнадцать. Нашла всех троих в зале, забившихся за диван. Они сбились в кучку, плотно прижавшись друг к другу, шерсть стояла клочьями, глаза расширены. Даже Маркиз, король и повелитель этого королевства, дрожал мелкой дрожью. Рыжик, который обычно лез к Нате на руки, когда она садилась на диван, сейчас отодвинулся и зашипел, когда она попыталась его погладить.

— Ребята, — сказала Ната шёпотом. — Что это было?

Коты не ответили.

3.

Ната ничего не сказала Косте и Лене. Что она могла сказать? «У вас в квартире привидение, которое хлопает дверями»? Они бы подумали, что это шутка. Или что у нее галлюцинации. Но молчать было тяжело. Дома, в своей квартире, Ната всё время оглядывалась. Засыпала с при свете. А когда шла кормить зверей, всегда включала музыку на телефоне — лишь бы не было тишины.

Через три дня она встретила в лифте бабу Нюру с первого этажа. Баба Нюра была старожилой. Знала всех, кто жил в этом доме с семидесятых. Выходила на лавочку с палочкой и сидела там часами, подмечая всё, что происходит вокруг.

— Здравствуй, Наталья, — сказала она, когда лифт поехал вниз. — К новеньким ходишь?

— Здравствуйте. Да, хожу. Они часто уезжают, я за животными присматриваю.

— Добрая ты. — Она посмотрела на Нату внимательно, как смотрят только старые люди — сквозь, а не на. — И вечером ходишь?

— Бывает. А что?

Баба Нюра помолчала. Она остановилась на лестничной площадке, опёрлась на палочку и вздохнула.

— Ты днём ходи. С утра лучше. Или до обеда. А вечером… если уж совсем надо, корм оставляй в коридоре. Возле порога той комнаты. И не ходи туда.

— Почему? — спросила Ната, хотя уже знала ответ.

— Аркаша. Аркадий Петрович. Он, царствие небесное, человек был хороший. Никому зла не делал. И мёртвый не сделает. Но он уж очень к своей квартире привязан был. Он говорил мне, когда я заходила проведать его перед смертью: «Жаль пропадёт всё. Растащат или выкинут. Нюра, ты не думай, я всё понимаю. Но здесь вся моя жизнь, воспоминания... Мне чужого не надо, но и свое никому не отдам!» Вот и остался, видать. Стережёт.

— Его нет в живых, — сказала Ната глупо. Баба Нюра посмотрела на нее с жалостью.

— Это ты так думаешь. А он, может, и не уходил вовсе. Ты не бойся его. Он добрый. Только не лезь на его территорию, когда темно.

Баба Нюра пошла, качая головой и бормоча что-то себе под нос. Ната осталась стоять, глядя ей вслед. Затем вышла следом, на свежий воздух.

4.

Через неделю Ната подошла к бабе Нюре на лавочке. В руках у неё был старый платок и вязание — она вязала носки, хотя пальцы уже плохо слушались.

— Можно присяду?

— Садись.

Она села. Молчала минуту, собираясь с духом.

— Анна Ивановна, а что с ним случилось? Ну, кроме того, что он умер.

Баба Нюра отложила спицы.

— Он один жил. Лет десять уж, а может, и больше. Сын погиб ещё в первую чеченскую, а жена, Татьяна, ушла практически следом — сердце не выдержало. У него из родных только племянница в Рязани, и та приезжала раз в год, посмотреть, помер или нет. — Баба Нюра покачала головой. — Он не жаловался. Никогда. Даже когда ноги отказывали, и он по стенке полз в аптеку, — ни слова. Я ему говорю: «Аркаш, ты б «скорую» вызвал». А он: «Не хочу никого беспокоить. Я своё уже отходил». Последние три месяца он почти не спал. Сказал, что боится заснуть и не проснуться. Так и сидел в кресле, в той самой комнате. Телевизор смотрел без конца.

— Как он умер? — спросила Ната тихо.

— Как все. Сердце. К нему женщина ходила из соцслужбы, достучаться она до него не смогла, вот и вызвала полицию. Приехали, открыли. Он сидел в кресле. Лицо спокойное. Как будто уснул. — Она помолчала. — Но кресло потом родственники выбросили. Сказали, что оно старое. А я думаю: зря. Вот он и мечется, сердиться.

По спине Наты пробежал холод.

— Я видела его, — выдохнула она.— Высокую фигуру в дверном проёме...

Баба Нюра подняла брови, но не удивилась.

— Значит наблюдает... — Она взяла спицы снова. — Ты не бойся. Он тебя не тронет. Он умирал один, никому не жаловался, и мёртвый никому мешать не будет. Просто… ты пойми. Квартира — это всё, что у него было. Он получил её сам, ещё в советские времена, от завода, когда молодой был. Всю жизнь в ней прожил. И когда там чужие — это для него больно. Он не злой, он просто… тревожится.

— Но там теперь другие люди живут. Костя и Лена. Они хорошие.

— Для него они чужие, — отрезала баба Нюра. — И ты чужая. Все вы чужие на его территории. Он привык, чтоб тихо было. А у них — коты, собака, попугай этот. Гам, шум. Он терпит. Но когда дом пустеет, он выходит.

— А мне-то что делать? — взволнованно спросила Ната.

Баба Нюра посмотрела на нее. Взгляд у неё был жёсткий, но не злой.

— Скажи ему «Здравствуйте». Вслух. Когда заходишь. И скажи, что ты по делу, а не хозяйничать.

5.

Ната стала ходить к Ермаковым только днём. Даже зимой, когда темнеет в четыре, она успевала всё сделать до заката. Кормила, убирала, гладила котов, болтала с Пашкой. Дверь в дальнюю комнату Ната держала открытой — впускала туда свет из коридора. И на пороге той комнаты, когда уходила, шептала:

— Здравствуйте, Аркадий Петрович. Я всё сделала. Я ухожу.

Ничего не происходило. Ни сквозняков, ни мурашек. Коты вели себя нормально — бегали, играли, спали на диване. Иногда Ната ловила себя на мысли, что всё то, что было, она просто выдумала. Переутомление, тёмное время суток, чрезмерная впечатлительность.

Но однажды вечером случился форс-мажор. Костя и Лена должны были вернуться в воскресенье утром, но по дороге электричка сломалась, и они задерживались до вечера.

— Натах, — позвонил Костя в шесть вечера, голос у него был виноватый, — ты не могла бы зайти покормить ещё раз? Мы только в десять будем. А у Пашки корм кончился, мы оставили только до вечера.

Солнце село в пять. На улице было уже темно.

— Ладно, — сказала она, хотя внутри всё сжалось. — Зайду.

В этот раз Ната взяла с собой телефон. Включила музыку погромче. Надела толстую кофту, хотя в квартире было тепло. И перед входом постояла секунду, собираясь с духом. Дверь открыла и сразу громко сказала:

— Здравствуйте, Аркадий Петрович. Это я, Наташа из тридцать второй. Я покормлю Пашку и уйду.

В квартире было тихо. Даже Пашка молчал. Ната включила весь свет — везде, до последней лампочки. Корм для попугая лежал в шкафу на кухне. Она насыпала, поменяла воду, погладила настороженного Маркиза, он сидел на холодильнике и без отрывно смотрел в сторону коридора. Сделала всё быстро, управилась буквально за пять минут. Когда Ната выходила из кухни в прихожую, то почувствовала это снова. Мурашки. Медленные, тяжелые, от копчика до затылка.

Сквозняк. Ната замерла. Дверь в дальнюю комнату была открыта — она специально оставила её так, когда заходила. Теперь та была прикрыта. Не захлопнута с грохотом, а просто прикрыта — тихо, почти ласково. Будто кто-то сказал: «Хватит».

Ната не стала её открывать. Лишь сказала:

— Извините, Аркадий Петрович. Я уже ухожу.

Вышла в подъезд, закрыла дверь ключом. Села на ступеньках. Сердце колотилось, руки тряслись, в ушах шумело. Ната сидела так минут десять, пока не услышала, шаги на лестнице, на этаж поднимались Костя и Лена с сумками.

— Наташ! Ты чего на полу сидишь? — удивилась Лена.

— Устала, — сказала та. — Ключи вот. Всё в порядке.

Они не поверили, но не стали спрашивать. Лена только посмотрела на нее внимательно и произнесла:

— Завтра приходи чай пить. У нас есть имбирное печенье.

— Приду, — поспешно кивнула Ната. — Обязательно.

Но зашла она только через день.

Эпилог.

Прошло полтора года. Ермаковы до сих пор живут в этой квартире. У них появились две новые крысы — Мотя и Тоби. Марсик по-прежнему стучит тележкой по полу. Пашка выучил новую фразу: «Натаха — красава!» — и повторяет ее каждый раз, когда та заходит. Коты Нату любят, особенно Рыжик, который теперь спит на ее коленях каждый раз, когда она сидит на диване. Ната приходит к ним часто, но днём. Всегда днём.

Если вдруг нужно зайти после заката — а такое случалось, хоть она и старалась избегать, — Ната всегда делала одно и то же. Открывала дверь и говорила громко: «Здравствуйте, Аркадий Петрович! Это Наташа из тридцать второй, я по делу, ненадолго». Включала свет в коридоре. Оставляла дверь в дальнюю комнату открытой. Делала всё быстро и уходила.

И один раз — только один раз — ей показалось, что в ответ тишина стала чуть мягче. Чуть добрее. И сквозняк, который тянул из коридора, был не ледяным, а просто прохладным. Как вздох. Баба Нюра умерла прошедшей зимой. Тихо, во сне. Перед смертью она сказала Нате, та заходила к ней за солью, она ещё вставала, хотя уже с трудом:

— Ты помни, Наталья. Мёртвые не уходят, пока о них помнят. Аркаша остался, потому что ему некуда было идти. Он при жизни никому не был нужен. А теперь… ты с ним здороваешься. Ему этого достаточно. — Ната кивнула, хотя соль так и не взяла.

Сейчас, проходя мимо квартиры Ермаковых, она иногда останавливается на секунду. Прикладывает руку к двери. Не звонит, не стучит — просто слушает. За дверью — шум, смех, лай Марсика, ор Пашки и голоса живых людей. А за всем этим — где-то в глубине, в дальней комнате — тишина.

Но теперь Ната знала: та тишина не пустая. И если очень тихо постоять, можно услышать, как скрипит половица у бывшей кровати Аркадия Петровича.

Он ходит.

Он проверяет.

Ему всё ещё нужна его территория.

И Ната не полезет туда после заката.

Ни за что.