Прикосновения

Глава 1

Город детства встретил Руслана духотой, пылью и редкими облаками, неподвижно повисшими в раскалённом добела небе. Дорога спускалась по таёжному просёлку, перебегала по мосту через реку, чтобы уткнуться в Свято-Троицкий храм, окруженный деревянными бараками. По улицам гуляли полураздетые, потные от жары люди, на галечном пляже у речки было полно народа. Речную гладь деловито бороздила груженная контейнерами пузатая баржа.

Руслан остановился недалеко от храма, выбрался из машины, обмакнув лоб мокрым платком. Сигареты кончились, и он заскочил в магазин за пачкой, попутно набирая Вере Игнатьевне. В магазине была очередь, полная продавщица медлительно обслуживала покупателей.

– Алё? Алё, кто это? – раздался в трубке дребезжащий женский голос.

– Тёть Вер, здравствуйте, это Русик.

– Аа, Русланчик. Приехал уже, милай?

– Ага. Вы где сейчас, дома? – Руслан перехватил взгляд одного из покупателей, растрёпанного алкаша с зажатой в тёмных от загара пальцах сотней. Глаза у пьянчужки казались какими-то странными, жёлтыми и блестящими, как две медные пуговицы.

– Дома-дома. Ты заходи за ключами, калитку откроешь, там собака у нас, Борька, ты его не бойся.

Алкаш сглотнул и отвернулся от пристального взгляда Руслана. Волосы у него были чёрными, как смола, спускались на плечи неопрятными сальными лохмотьями, похожими на спутанные нитки тонкой проволоки.

– Ща, тёть Вер, я тут рядом.

Купив сигарет, он отъехал на пару кварталов и оставил машину во дворе, знакомом с детства – палисадник, двухэтажные бараки с растрескавшейся от времени зелёной краской, брехающие собаки и штабеля дров вдоль перекосившихся сарайчиков. Кругом было белым-бело, будто зимой – тополя никто не додумался спилить, да и некому, наверное, в районе одна алкашня и старичьё. Руслан чихнул, отмахиваясь от вездесущего пуха, пиликнул сигнализацией и огляделся.

С лавочки приветливо смотрели пара аборигенов. К нему сразу направился петляющей походкой мужичок, в котором он признал Валеру, местного блатюка. Валера сильно опустился и весь пожелтел от времени и боярышника; в детстве Руся его побаивался, а сейчас мог перешибить одним щелчком.

– Здорово, друганя, – начал Валера отработанную годами телегу. – Это, слышь, сигареты не будет?

Руслан сломал шаблоны и просто обнял старого знакомого, так крепко, что у того хрустнуло в спине.

– Ты чё, Валерка, не узнал меня? Это ж я, Русик. Ивана сын.

***

К Вере Игнатьевне завалились вдвоём. Руслан взял в ближайшем магазине – Валера величаво звал его «маркет» – полоску медового торта, слабый ликёр, шоколад и колбасу, ещё что-то. Тёть Вера открыла не сразу – ноги слабые. Она, подслеповато щурясь, улыбнулась двоюродному внуку и дала чмокнуть себя в щёку.

– Браток, ты это держи, сюда поставь, – суетился сзади Валера, шуршал пакетами с купленной снедью, приветливо кивал хозяйке квартиры. Руслан смахнул выступившие слёзы – наверное, от проклятого пуха.

– Как вы, тёть Вер?

– Да старая уже, вон на ногах еле стою. Но не так плохо, как Савва. Проходите, ребятишки, – махнула она рукой и заковыляла на кухню.

В квартире у женщины пахло старым человеком, но не мерзко, а наоборот приятно – ухаживающей за хозяйством опрятной бабушкой, а не старухой. Вера Игнатьевна сказала им распоряжаться самим, мол, чайник я вскипятила, а дальше уж сами, ноги больные. Парни быстро соорудили нехитрый стол – нарезку с колбасой и сыром, тортик, чай с бабушкиной заваркой, терпко пахнущей травами. Валера даже взялся настругать салат. Деловитым движением Руслан поставил на стол бутылку ликёра.

– Ой, я капельку, – улыбнулась Вера Игнатьевна, и морщины, как лучики, натянулись по её лицу. – Большой ты стал, Русик. Вот бы дед видел…

– Русик ваще здоровый, тёть Вер! – отозвался Валера. – Я не признал поначалу, конь такой на иномарке, думаю, чё забыл тут. Ты чем занимаешься, Русь?

Руслан усмехнулся про себя, услышав, как обозвали гордым словом «иномарка» его китайскую малолитражку.

– Да то-сё… По вахтам езжу в основном. Бизнес был маленький, но сейчас закрыл.

– Валерка вон тоже на вахту ездил, но кинули с зарплатой. Космодром Восточный строили.

Валера смущённо кивнул, выдавливая на салат майонез.

– Так надо официально устраиваться, кинуть везде могут, это фирмы-субподрядчики. Тёть Вер, а у деда в квартире электричество хоть есть?

– Есть-есть, я за всё платила, но ты дальше уж сам. У Саввы газ подведён, я тебе все квитанции дам, куда платить. Щас через Сбербанк удобно.

– Сколько я вам должен?

Вера Игнатьевна отмахнулась.

– Да ничего не должен. Калитку мне только почини, если сможешь, и на кладбище отвези в родительский день. А так живи, это твой дом.

– Ага. Ну что, за встречу? И за новоселье! – Валера поднял рюмку.

***

Квартира умершего деда встретила его пристальными взглядами икон.

Всюду, куда не кинь взгляд, были иконы. На стенах, опоясанные рамками и покрывалами, на столиках, в «красном уголке». У подвыпившего Руслана возникло ощущение, что гневный взгляд православного Христа и укоряющий – Девы Марии – преследуют всюду. Парень икнул и насмешливо перекрестился, три раза поклонившись. Потом он заперся в туалете, покурить перед сном, шатаясь и чувствуя приятную тяжесть несильного опьянения. Пора было спать.

Он стоял, роняя пепел в унитаз. Из зеркала над раковиной, замызганного по краям зубной пастой и мылом, грустно улыбался здоровый тридцатилетний парень, с бородкой и серыми глазами, похожий донельзя на фотографию молодого деда, стоящую на тумбочке. У этого тридцатилетнего уже не парня, а мужчины, позади множество ошибок, тяжёлая и странная жизнь, а впереди – непонятно что. Ну слава богу, хоть квартира от деда осталась. С квартирой уже можно что-нибудь придумать. Продать её тут получится разве что за бесценок, однако есть своё жильё, за которое не нужно каждый месяц платить аренду. Уже хорошо, можно отдохнуть несколько дней, распланировать дальнейшие действия.

Скинув бычок в унитаз и обернувшись от зашумевшего смывом фаянса, он краем глаза ощутил движение. Там, в зеркале, будто шевельнулось что-то, чёрное и волосатое. Руслан быстро оглянулся. На него смотрел он сам, одинокий и испуганный.

«Пить надо меньше, алкаш».

Не распаковывая вещи, он наощупь в темноте пробрался в комнату и рухнул на диван, пахнущий терпким привкусом самосада, который курил дед до того, как слёг с болезнью. Нахлынула усталость от долгой дороги, и парень быстро уснул.

Уже сквозь сон Руслан услышал, как щёлкнул переключатель в туалете. Через приоткрытую дверь прихожую залил свет.

***

Весь день он мотался по делам по поводу наследства, а вечером взял пива, пришёл домой и просто упал на узкую дедовскую кровать, где тот лежал парализованный последние годы. Памятный с детства ламповый телевизор сменил вполне современный телек с плоским экраном и немаленькой диагональю. Пенсия у Савелия Игнатьевича была большая.

Встал нарезать карпаччо в тарелку, зачем-то снова покрестился (старая привычка из детства, надо уважить хозяина) и покланялся перед иконками. С чувством выполненного долга вновь улёгся и включил телевизор. Было жарко и душно – вентилятор бы купить.

Руслан пощёлкал каналы, переключая с сериалов на ТНТ на новости Первого канала, глотнул пива да так и задремал – с пультом в руке. Бьющие сквозь шторы лучи заходящего солнца освещали его вспотевшее лицо и лики святых на стенах, слепо глядящие на нового жильца. Из-под отслоившегося куска старых обоев выскочил толстый рыжий таракан и упал на кровать, пробежал по руке Руслана, который пошевелился и выматерился сквозь сон. Старый комод внезапно хрустнул, на кухне что-то зашуршало – наверное, мышь. В квартире сверху прошлись тяжёлыми шагами, и с потолка посыпалась побелка.

Ему приснился детский дом.

Наталья Николаевна смотрела, сдвинув на нос очки, на забитого мальчика, прижавшегося к стене. Будто энтомолог, изучающий весьма мерзкую, но полезную для науки каракатицу – с любопытством и искренним отвращением.

– Шевцов! Отойди от стенки, рубашку испачкаешь.

Спина Русика и впрямь оказалась белым-бела. Он всхлипнул и вытер рукавом сопли, повисшие длинной зелёной ниткой. Рядом захихикали девочки из класса. Директриса закатила глаза и махнула рукой.

– Пошли в туалет, ирод мелкий. Пошли-пошли, говорю!

Направляясь вслед за грузной директрисой, Русик вновь услышал хихиканье за спиной. Проходящий мимо Гаврилов, дебил из старшаков, передразнил его вихляющую, девчачью походку. Но хоть чирка не дал при Николаевне. Русик уставился в обширную попу директора, украдкой вытирая сопли о подкладку в кармане.

Туалет журчал водой по ржавым железным унитазам, врезанным в пол с разбитой кафельной плиткой. Резало ноздри резким запахом хлорки, за грязными окнами указывал верный путь маленький памятник товарищу Ленину. У анахронизма советского времени был отколот гипсовый нос, как у египетского Сфинкса, лысая макушка обосрана птицами, а плечи усыпаны палой листвой. Наталья Николаевна чихнула от запаха хлорки и говна, распахнула пошире окно, впуская стылый осенний воздух, и толкнула воспитанника к раковине. Сердито стукнула каблучком, скрестила руки на объёмистой груди, обтянутой белой блузкой.

– Нуу, слёзки на колёски! Умывайся! Давай-давай, Шевцов, я тебе как ляльке сопли утирать не буду. Сам, всё сам!

Едва не плача, он крутанул вентиль, облился весь брызнувшей из крана холодной водой. В тёмной дырке слива виднелись комки волос и склизкой, жирной грязи; чаша раковины начала набираться, Русик брызнул на лицо, вытер рукава. Матюкнувшись еле слышно, Наталья Николаевна отключила воду, намочила носовой платок и взялась тереть Русику грязную от побелки спину. Он беспомощно трепыхался в руках директрисы.

– Что ж ты, Шевцов, за собой не следишь? Нравится, когда над тобой все смеются?

– Не-ет…

– Так над тобой, Шевцов, так все и будут смеяться, если плакать будешь постоянно, как девчонка. А мальчишки не плачут! Слышишь меня?

Он кивнул, подавляя рыдание, запихивая его поглубже в глотку.

– Тебе чего, мамки не хватает, да?

– У меня… у мя…

– Чего?!

– У меня нету мамки, Наталья Ник… Ник…

– Ну как нету? Ты чего, Шевцов? А я тебе кто?

Мальчик замер, не в силах поверить. А вдруг это сон?.. Ну как так, это же Наталья Николаевна, не может она быть его мамкой. Он вспомнил прочитанную недавно книжку, «Повесть о настоящем человеке», и крик «папка, папка!» мальчика-сироты. В груди набухло, полилось наружу, оформилось в недоверчивый хрип:

– Вы?.. Мамка?

– Мамка, мамка… – Наталья Николаевна прекратила тереть испачканную рубашку и приникла ближе. Русик ощутил её дыхание, тяжёлое, но приятное, и толстые мягкие груди, прижавшиеся к спине. Удушливый аромат «Красной Москвы» перебил стоящую в сортире вонь.

– Наталья Ник… Николаевна…

– Да мамка я, мамка, дурачок, – она взъерошила его волосы и чмокнула в немытую шею. Поцелуй её был как укус сколопендры, как влажная игла, забравшаяся под кожу вместе с кусочками слюны и красной помады. Поцелуй Натальи Николаевны будоражил – именно так он представлял себе мамку.

Русик попробовал повернуться, но директриса не позволила, схватив за предплечья. Ладони у неё были сильные, почти мужские.

– Ты что, Шевцов, думал, я тебя оставила, да? – мокрый язык облизнул мочку уха. – Как же я тебя оставлю, я ведь мамка твоя. А мамы детей не бросают, такое только в фильмах бывает.Ведь так не бывает на свете, чтоб были потеряны дети…

Ладонь директрисы скользнула под рубашку, погладила впалую детскую грудь, и тут Русик заметил свисающие на плечи, на грудь и почти до пола немытые сальные волосы, неряшливые пряди, спутанные и жёсткие, почти как проволока. Он попытался вырваться, дёрнуться вперёд, но чёрная волосня уже обняла его, надёжно ухватила за бёдра и талию, прижала к мягким сиськам Натальи Николаевны. Та мерно рокотала прямо в ушную раковину, обжигая горячим влажным дыханием, свистом пустынного ветра посреди холодного мокрого туалета:

– Руси-ик… Вот ты и приехал. К мамке, к дедке, к Савве приехал. Не уедешь теперича, хе. Куда ты собрался, ты мой теперь, весь мой. Узнал дедушку, внучок?

Таракан пробежал по лицу, прикосновением шершавых лапок напомнив жёсткие чёрные волосы, и Руслан проснулся, хватая ртом воздух. На стене напротив Иисус с тёмными волосами будто прожигал насквозь гневным взглядом. Солнце садилось, окрасив всё в потусторонне-красный цвет.

– Твою мать!..

Он швырнул в икону пульт, и та упала, треснув на две половины, а пульт разлетелся крошевом пластмассы и батареек. Телевизор заквохтал, по экрану пробежала рябь, в глубине которой на миг проглянула тёмная, как спичечная головка, башка.

Полчаса обливался холодной водой в ванной, фыркал, полоскал рот и уши, пытаясь избавиться от ощущения, что в них что-то забралось. Вязкий кошмар улетучился, но всё равно не оставляло брезгливое чувство, что кто-то к нему прикасается, ласкает, беспрестанно трогает, будто бы гладит по плечам в стремлении прикоснуться...

Руслан вернулся в комнату, сел на тахту и несколькими глотками допил выдохшееся пиво. Взгляды с икон нервировали. Из красного уголка строго смотрел темноволосый строгий святой, имени которого Руслан не знал – на помутневшей от времени фольге святой, казалось, застыл в состоянии вечной ненависти ко всему миру. Чертовщина, мля. Руслан взял телефон, пошарился в соцсетях, а потом неожиданно для самого себя набрал Валерке. Тот взял трубку мгновенно:

— Алё, братан, а я вот знал, знал, отвечаю, что ты щас позвонишь! — На фоне играет музыка, звенит женский смех. — Ты где сейчас, Валер? — Руслан немного охрип, так он неожиданно рад слышать этого гопника, сидя здесь, в тёмной негостеприимной квартире. Хоть какой-то человеческий голос. — Да мы тут рядом тусуемся, брателла. Давай к нам подгребай, не менжуйся, все свои. — Куда?

Валера назвал адрес, и парень сразу двинулся туда, вычисляя путь по ЯндексКартам. Кафе нашлось сразу, и неожиданно симпатичное для такого захолустья: островок света в темноте около реки. Летняя веранда с танцующими под "Витаминку" девушками, забитые местным контингентом столы. Руслан сначала зашёл в само кафе, купил две полторашки пива, неприятно удивившись ценам, и вышел на веранду, скользя взглядом по суровым сибирским лицам в поисках Валеры.

— Э, братан, я здесь, сюда иди! — Махнула из-за дальнего столика худая татуированная рука.

Он "подгрёб" к столику, где сидела весёлая и уже довольно подвыпившая компания. Пара парней нормального вида — не гопников типа Валеры, что удивило Руслана — и три девушки. Взглядом профессионального соблазнителя он просканировал их и остался доволен как минимум двумя.

— Так, пацаны и дамы, знакомьтесь! — Обозначился Валера, поднимаясь с зажатым по-гусарски стаканчиком пива. — Это Руся, мой друган детства. Руся, это Вика, Василиса, можно Вася, и Катюха. А это пацаны мои, Кирюха и Вадим.

Руслан пожал крепкие руки парней и улыбнулся девушкам, стараясь удержать в памяти их имена. Василиса, то бишь Вася, была самой классной. Рассыпанные по плечам длинные русые волосы, застенчивый взгляд и большие-большие глаза. Бонусом шли стройная фигурка в обтягивающих джинсах и куртка-косуха. Он шутливо показал "козу", девушка в ответ улыбнулась и расстегнула куртку, продемонстрировав футболку с логотипом КиШа.

Идеально.

Поговорить сразу не вышло — Васю утащили танцевать подруги, Кирюха тоже пошёл с ними, пьяно пошатываясь, и за столом остались Руслан, Валера и Вадим. Вадим хрустнул пальцами, разминая кулаки, и спросил у Валеры:

— Чё, сёдня без драк, Валерыч? Залётных нет? — Какие драки, друганя, девятнадцатый год! Давай уже кончай кулаками махать. Смари какого я тебе пацана притаранил, пообщайся хоть. — Вадим, — повторно представился Вадим. Судя по всему, он был совершенно в дупель пьян. — Руслан, — продублировал Руслан. — Ты не залётный? — Не, друг, я местный. Свой я! — А, ладно... — Парень повёл осоловелыми глазами, выискивая в баре другую жертву.

Валера склонился и шепнул на ухо Руслану:

— Ты не обращай внимания, братюнь, он хороший пацан, просто пьяный дуркует. — Да всё нормально, я сам не ангел. Слушай, а что за девочка?.. — А, Вася? Хорошая девочка, свободная, но строгая. Знакомься, если хочешь, никто не против. Да, Вадик?

Вадим икнул и уткнулся буйной головой в столешницу.

— Вадик не против, короче. — Понятно. Слышь, Валера, я у тебя спросить хотел... — Спрашивают за косяки, а у пацанов интересуются... Да расслабься, дружище, шучу я, шучу! Чё спросить-то хотел? Говори, не стесняйся. — Слушай, у меня в хате никакой чертовщины нет? – Выпалил Руслан, резко, боясь показаться полным придурком. Но он понадеялся, что пьяный Валера отреагирует с пониманием.

Валера застыл с поднесённым ко рту стаканчиком, а потом внезапно перекрестился, так же, как и Вера Игнатьевна — мелко, по-старушечьи. Посмотрел на Руслана абсолютно трезвым взглядом, подозрительным и пронизывающим до костей. Так он смотрел раньше, когда держал в страхе весь район.

— Ты чё? — Удивился Руслан. — Да ну тебя нахер с такими вопросами. У Игнатьевны интересуйся, а мне настроение не порти, у меня праздник сегодня, понял?!

Он отвернулся, потягивая пиво, но по напряжённой позе, по сдвинувшимся плечам Руслан понял, что продолжать расспросы не стоит. Парень посмотрел на маленький танцпол, где вплотную друг к другу плясали девушки, тряся волосами и виляя попами. Играл Артур Пирожков, «Зацепило меня», навязчивая мелодия, от которой скрипели зубы; солидарные с мнением Руслана парни расселись обратно, оставив одних девчонок. Из парней плясал только один странный неформал, его лица Руслан никак не мог разглядеть — видны были его волосы, длинные, смолянистые и чёрные, как нефть, похожие на клубок шевелящихся червей.

Рядом на сиденье бухнулась весёлая Василиса, выдохнула в ухо:

— Ух, ну и говно играет, да? — Не говори, — он отвёл взгляд от странного танцора. — За знакомство, Василиса? — Давай, но не на брудершафт!

Они чокнулись и чопорно выпили. Руслан искоса наблюдал за девушкой, не пристально, но и давая понять, что уделяет внимание.

— Рокер, что ли? Панкуешь? — Ей приходилось говорить громко, чтобы перекричать музыку. — По тебе не скажешь, такой весь подтянутый, деловой... — Да не, какой из меня рокер. Я просто старый, а мы раньше только рок и слушали. — Насколько старый? — Тридцать. Древний, как говно мамонта. — А я тогда малявка, но мне столько же. — Выглядишь моложе. — Я просто редко так гуляю, вообще почти не пью. Прогуляемся к реке? Тут громко! — Давай.

Они подхватили пластиковые стаканчики, покинули веранду и сразу оказались на берегу реки, усыпанном мелкой галькой. За сопками уже вставал робкий рассвет, осветивший небо волнами колышущегося света. Луна ещё не исчезла и отражалась в речной ряби тысячами маленьких лун. Было прохладно; Руслан стянул куртку и накинул на плечи девушке, поверх её косухи. Она поёжилась, закуталась вся в большую по размеру куртку, сверкнула глазами во тьме.

— Джентльмен какой... — Годы тренировок. — Понятно, блядун... — Просто мама всегда говорила, что я красивый. — Ха-ха! — Шучу. У меня нет мамы.

Василиса не нашлась, что сказать. Помрачневший Руслан присел на корточки у накатывающих на берег волн, нашёл плоский камушек и размашисто пустил по поверхности воды. Пластунец ускакал вдаль.

Из кафе бумкала старая песня – «Ты меня не ищи, я страдать и плакать не буду…»

— Семь, восемь, девять... Да ты рекордсмен. — Дед научил, Савелий Игнатьевич. Я здесь вырос. Кстати, мы с тобой в один детский сад ходили. — Серьёзно? А как узнал? — По имени. И волосы у тебя всегда были длинные. И ты меня задирала, я тебя ненавидел. У тебя фамилия – Марьенко, да? — О-ХЕ-РЕ-ТЬ. Вот оно — всё идёт из детства, прям по Фрейду. — Фрейд херня. Я же тебя не ненавижу. Ты мне нравишься.

Её силуэт вырисовывался на фоне светлеющего неба. Она сняла куртку и протянула Руслану.

— Ладно, чувак, давай на этом закончим. Ты какой-то слишком шустрый. — Почему? — Я уже сказала "почему". Оно так не работает. Ты либо флиртуешь с девушкой, но делаешь это правильно, либо говоришь всё прямо, но всё равно делаешь это правильно. Ты всё делаешь неправильно. — А что я делаю неправильно? — Да ты весь какой-то неправильный. — Не нравлюсь — уходи.

Она не ушла. Видимо, осталась из любопытства.

— Ну уйду — и чё? — Ничё. Тогда завтра встретимся на улице. Или послезавтра. Через месяц. Или через год. Городок-то маленький. — А я думала, ты вахтовик-казанова. — Не, родная, я тут насовсем.

Совсем заинтересовавшись, она присела рядом, так же, как и он —на корточки.

— И чего ты хочешь? — Чего я хочу? — Он встряхнул головой, окончательно выгоняя хмель, и запустил второй камень-пластунец. — Женщину. Нормальную женщину. Денег достаточно, чтоб давать женщине на всё её хотелки. Детей, семью. Я детдомовский, Василиса. У меня желания простые, как три рубля. Многого не надо.

Он думал, она уйдёт. Но она подвинулась ближе и положила голову на его плечо. Вдвоём они смотрели на рассвет, встающий за сопками на противоположном берегу.

— Да, так быстро меня ещё не соблазняли... Бери пива, пойдём ко мне. Или к тебе. Только просто посидим, мне грустно.

***

Они и впрямь просто посидели. Много говорили, много смеялись, а иногда Руслан молча выходил курить на балкон. Он рассказал ей, как в детстве жил здесь, с дедом. Потом дед Савва внезапно сослал его в детдом, где навестил всего два раза, а после и вовсе слёг с болезнью. Вера Игнатьевна и то чаще приходила. Следом — вся оставшаяся жизнь, длинная, тягучая и несуразная.

Она рассказала свою грустную и стандартную историю — универ в областном центре, смерть родителей, два неудачных замужества, прозябание на скучной работе бухгалтером в больнице. Руслан удивился, что нет "прицепа" в виде детей — он уже готовился с ними познакомиться. Василиса сказала, что знает, для чего придуманы контрацептивы.

В итоге они просто уснули на одной кровати, повернувшись друг к другу спинами. Утром Руслан проснулся от бьющих в лицо сквозь шторы солнечных лучей. Понял, что находится не в своей квартире, и облегчённо вздохнул. Василиса крикнула из кухни:

— Яичницу будешь, кавалер?

***

Ещё один суматошный день — бесконечная беготня с бумажками, кипа которых всё увеличивалась. Нотариус, Росреестр, МФЦ. Из одного района в другой под жарящим солнцем по расплавленному асфальту. Из кабинета в кабинет, от одной толстой тётки к другой. Руль и приборная панель машины нагрелись так, что приходилось протирать их влажной тряпкой, а парковаться в теньке. Термометр показывал сумасшедшие +37 градусов.

В четыре часа Руслан заехал домой, потоптался у порога и нехотя открыл дверь. В туалете опять горел свет, который он вчера выключил. Черноволосый Иисус сверлил горящими от злости глазами, Дева Мария беспокойно укачивала дебильного младенца-гидроцефала, сжимая его скрюченными пальцами. Под их взглядами Руслан прошёл в дедову комнату, взял зарядку от телефона и выскочил наружу, будто спасаясь от огня. Подумал, не причудилось ли ему, что икона с Христом снова висит на стене, целая и невредимая.

"Дурак, мля. Посрывай уже эти иконы".

Заглянул на чай к Вере Игнатьевне. Та открыла не сразу, прошла обратно, кряхтя и грузно припадая на одну ногу. На кухне вкусно пахло свежеиспечёнными пирожками. У Руслана жутко зачесалась нога, и он задержался, чтоб расчесать её до красноты.

– Наливай вон, со смородиной, Русик, – сказала женщина, обмакивая салфеткой вспотевший лоб. – Пирожки кушай. Ох, ну и духота же…

– Спасибо, тёть Вер. Как самочувствие у вас?

– Ой, даже не спрашивай. А ты как, к нотариусу съездил?

– Да целыми днями мотаюсь. Тёть Вер, я спросить хотел…

– Спрашивай, спрашивай, сына.

– А дед сколько болел?

– Ох, давно он болезный был. Считай что года с двухтысячного, как тебя в интернат отдал. С каждым годом всё хуже и хуже, как я сейчас. Сначала хромал, потом совсем слёг, одни мы с Валеркой ему и помогали. Диагноз такой мудрёный…

– Боковой амиотрофический склероз, – подсказал Руслан, потягивая чай и выбирая не слишком горячий пирожок. – Как у учёного одного.

– Во, ты молодой, память есть, а я уже совсем дура старая.

– Бросьте, какая вы старая, тёть Вер. И не дура! Слушайте, а кто иконы в квартире повесил? Дед же атеист был всю жизнь.

Вера Игнатьевна отвернулась и глубоко вздохнула, словно с ужасом ждала этого вопроса.

– Что, не нравится в хате у Саввы?

– Не нравится, – признался парень. – Странные они… Иконы эти.

– А это вовсе не иконы, Русик.

– А что же?

– А я почём знаю? Но святостью там и не пахнет. И откуда взял он их – тоже не знаю. Но есть у меня тебе, сына, совет один… Вызови священника. Чтоб квартиру освятил. Я договорюсь, Валерку отправлю.

– Думаете, поможет?

Вера Игнатьевна промолчала и перекрестилась в сторону висящего на стене православного календарика с изображением Николы Угодника.

***

Попа звали отец Василий. Он был высокий, брюхастый, с аккуратной окладистой бородой до груди. На загорелом лице лучились светлые, почти белесые глаза. Руслан удивился, как он умудряется не потеть в такую жару – одет весь в чёрную рясу до пят, но на лбу ни капли пота.

Идти от Свято-Троицкого храма недалеко, но святой отец доехал на машине, неплохом Субару десятых годов выпуска. Вылез, достал кадило, ладан и веник, всучил Руслану кадку со святой водой.

– Ты хозяин дома? – Гулким басом вопросил священник, поправляя скуфью.

– Я, батюшка.

– Тогда будешь помогать. Как зовут?

– Руслан.

– Хорошее имя, православное. Раб Божий Руслан, Отче Наш знаешь?

– Учил в детстве, но плохо помню, – со стыдом признался Руслан.

– А когда в храм ходил в последний раз? Аа, понятно. Ладно, держи, прочитаешь, когда скажу. Помогай, пойдём, отрок.

Отрок, хах.

Руслан направился вслед за священником в квартиру, в которой с трудом провёл эту ночь. Опять сам собой включился свет в туалете, и восстановленная икона висела на стене, прожигая взором ненавидящих глаз. Ночью снились плохие сны – утром Руслан подскочил и побежал выяснять, что там со священником, который запросил ни много ни мало, а аж пять тысяч.

Отец Василий зашёл на маленькую кухоньку, не разуваясь, посмотрел внимательно вокруг сузившимися глазами. Его широкая спина напряглась. Батюшка оглядел пыльные вещи в шифоньере около прихожей, потемневшие стаканы в стенке, даже наклонился, чтобы понюхать, как пёс, старую чугунную сковородку, покрытую слоем жира. Поднял взгляд и замер, после чего перекрестился уже знакомым Шевцову жестом – мелким, старушечьим, боязливым.

– Так… Руслан, а почему крест над дверью перевёрнут?

– Что?

– Я говорю, почему крест перевёрнут, дурило?! – Рявкнул святой отец и, отпихнув парня, забежал в дедову комнату.

А там на стенах смеялись святые. Руслан чуть не грохнулся в обморок при их виде – на мгновение ему и впрямь показалось, что изображения на иконах движутся, хохочут, показывают пальцами на глупого деревенского попа. Отец Василий застыл, Руслан уткнулся ему в спину. Священник, колыхая объёмистым животом, прошёлся по комнате, прошептал:

– Это… Это что такое? Кто это сюда повесил?

Он схватился за многострадальную икону Христа, сорвал с гвоздя и врезал ей по комоду. Рама раскрошилась, посыпалась деревянная труха. Батюшка вытащил часть фольги и показал Руслану внутренности:

– Видишь? Ты видишь?!

Руслан видел. Внутри фольгового покрытия лежала старая газетная вырезка, пожелтевшая и ветхая, превратившаяся в пыль в пальцах священника. На вырезке был текст про Савелия Игнатьевича, про его успехи в золотодобыче на шахте, а поперёк чёрно-белой фотографии, где дед красовался в каске, написано размашистым дедовым почерком: «Поклонись мне семь раз – будешь мой навеки».

Отец Василий схватил икону осклабившего зубы Сергия Радонежского, распотрошил её – под холстом лежала другая фотография. Здесь дед был в залихватски сдвинутой на макушку кепке и клетчатой рубахе, молодой, смеющийся, стоящий возле набережной в обнимку с двумя девушками – бабушкой Руслана и совсем ещё юной Верой Игнатьевной. На обратной стороне фотокарточки было написано: «Поклонись мне семь раз – вечно живой ты будешь».

– В курсе, что это значит, дурило?! – Заорал священник.

Руслан сглотнул и посмотрел прямо, как мог, в белые глаза отца Василия, ставшие совсем бесцветными из-за гнева.

– Нет. Что?

– Антииконы у тебя в доме! Адопись! Демоны здесь везде, мля! Ты что, дура, у себя дьявола завёл?! Ты что, надо мной издеваешься, нехристь? – Поп кричал, брызжа слюной в лицо Руслану. – Да ты знаешь, дурак, что в твоих картинах нечисть живёт? А?

Батюшка внезапно ударил Руслана – несильно, но неожиданно, так, что Руслан упал на задницу. А священник выскочил из квартиры и понёсся, как ошалевший, к своей машине, приподнимая полы тёмного одеяния. Руслан сидел, потирая подбородок. Перед ним лежали сломанные, уничтоженные иконы, которым он, наверное, поклонился, подняв с пола и разглядывая надписи на фотографиях, странные, будто искорёженные в вечной ненависти лики святых. Руки покрылись мурашками, будто бы… будто кто-то к ним прикасался. Вздрогнув, Руслан провёл ладонью по запястьям, прогоняя странное ощущение.

– Руся? – Раздался от порога неуверенный голос.

Он оглянулся. Там стояла Василиса со спортивной сумкой и в солнцезащитных очках. Точно, они же собирались на реку сходить, искупаться. Девушка не заходила в квартиру, застыла у порога, словно её что-то останавливало. Глаза Василисы обшаривали квартиру, смотрели с испугом на стены, где скалились в безумной ярости тёмные фигуры на пожелтевших холстах.

– Всё нормально? Это что было? Мы купаться идём?

– Привет, родная. Всё нормально, не парься. Сейчас пойдём, – он встал и откинул в сторону разбитую икону. Вечером, он был уверен, она снова будет висеть на стене.

***

Василиса читала рассказы в интернете. Ей нравилось творчество современных сетевых писателей – иногда там, если покопаться в авгиевых конюшнях, можно найти настоящие шедевры, такое, чего никогда не было в литературе. Например, она не могла оторваться от творчества писателя Муслима Тамбира.

Но сейчас она не могла читать. Не могла сидеть, не могла лежать и спокойно спать. Не могла даже думать. Все мысли были об одном человеке.

Человек наполнен окружающим миром, как сосуд – жидкостью. Не всегда важен сам сосуд, важно наполнение. И вот так, встречая человека, ты думаешь – а что у него там внутри, какие демоны у него живут в голове? Каких вредных или полезных привычек он набрался? Ты читаешь его посты в интернете, смотришь на его фотографии, слушаешь музыку, которую он любит. Иногда хмыкаешь удивлённо, думая – ого, как интересно, а иногда презрительно кривишься. Собственно, по таким критериям мы в наше время и выбираем партнёров, оцениваем их в интернете, как экспонаты на выставке – сплошная ярмарка тщеславия.

Руслан ей нравился, взаправду нравился, но у него будто бы своих проблем хватало. Василиса думала, что она ему не нужна, но продолжала по инерции общаться – не бросать же, в самом деле, такого перспективного парня, ещё и с машиной. Да и мужественный, и неглупый, и загадочный. Только денег нет, держится вон как за дедову квартиру. Но хороший. Василиса сама не могла объяснить своего интереса, ей просто казалось – ну всё, пришёл тот, о ком мечтала столько лет. Порхали бабочки в животе.

Женщина приказывала бросить, но женщина-женщина не давала даже подумать о подобном. Василиса сидела и пыталась читать рассказы; Тамбир в голову не шёл.

Сегодня днём Руслан, сидя под палящим солнцем на пляже, спросил:

– Слушай, а что бы ты сделала, если бы была уверена, что загробный мир существует? Ну, что мы все не исчезаем насовсем, а реально остаёмся где-то там… как негативы фотографий. Если бы ты знала, что есть что-то после?

– Побежала бы в церковь, – усмехнулась она. – Или в мечеть. Стала бы православной, или мусульманкой, или иудейкой. Знание это не вера. Тут, значит, никто не врал, и надо срочно становиться самым безгрешным человеком в мире. А то кабздец тебе.

– Как у вас, женщин, всё просто.

– А ты не боишься? Ну, того, что будет после?

Он промолчал, только выпил тёплого пива и посмотрел на катящийся по реке катер. Ему явно было что сказать: Василиса, боясь спугнуть, не стала задавать лишних вопросов. Особенно после сегодняшней сцены с убегающим из его квартиры священником.

Ей нравился этот здоровый, высокий, сильный мужчина. Но он был странным. Таких странных здесь, в городе, она ни разу не встречала.

Наступил вечер, жаркий, душный вечер. От стекающего со лба и спины пота было трудно дышать, даже вентилятор не спасал. Аномальная жара, конечно, подумала Василиса, делая бутерброд и размышляя, чем же сейчас занимается дома Руслан.

Пиликнуло сообщение в мессенджере. Написал наконец, ста лет не прошло. Василиса выждала пару минут, но больше не смогла – интересно, что он написал.

«Вася, я тону».

Оригинальный подкат.

«В моих глазах? Тебе сколько лет, Шевцов?»

«Нет, Вась. Я правда тону. Вокруг меня море».

Молчание. Напился, что ли? Василиса написала Валере, тот сказал, что не бухает с Русланом, а сидит дома. Перезвонила парню – не берёт трубку. Но сидит в сети.

«Ты чего там? Игноришь меня?»

Долго пишет. Мерцает символ исчезающей и появляющейся ручки, пока Василиса смотрит в экран.

«Знаешь, почему я тону? Потому что вокруг меня море, тёмное густое море. Оно меня почти поглотило. Они смотрят на меня отовсюду, и я вижу их везде. Волосы, волосы. Они меня трогают. Куда ни уйди, везде их прикосновения. Деда они трогали, но он ничего не мог сделать, чтобы распространить их прикосновения. Он же был больной, не мог ходить, не мог никому показать. А от меня им нужно, чтобы я показал их людям, показал их всем, чтобы они смогли…»

Василиса начала звонить, настойчиво и без остановки. Спустя пару минут она уже собиралась – благо, идти до Шевцова минут десять. Вызвала Валеру, тот сказал, что сейчас «подгребёт на адрес».

Новое сообщение. Вышедшая из подъезда Василиса глянула на экран телефона.

«Свяжемся по видео? Дико хочу тебя видеть».

«Да. Давай».

На экране возникло изображение квартиры, погруженной в темноту. Очертания кровати, телевизора, тёмные квадратики икон на стенах. За спиной снимающего горел слабый свет, отражающийся на ликах икон – грубых, жестоких, похожих на идолы многобожников. Размываясь во тьме и от тормозящего интернета, картинка прошлась по стенам, показала на каждую икону: псевдосвятые корчили лица, фальшивая Дева Мария сосала кровь из шеи младенца, антиХристос распахнул одежду, обнажив что-то шевелящееся, как толстые дождевые черви…

Запечатлев каждую из икон не более чем на секунду, камера направилась дальше, в сторону коридора и ванной. Медленно открылась дверь, оператор зашёл в санузел. Василиса забыла, о чём хотела спросить: она просто смотрела, не в силах оторваться, села на лавку у подъезда. Будто хвастаясь, камера показала трубы отопления, унитаз, стиральную машинку. Мелькнула тряпка на полу, кафельная плитка.

– Руся?.. Руся, что случилось? – Просипела девушка, с усилием вытолкнув из горла застрявший там комок.

Не отвечая, камера скользила по стенам. А потом показала саму ванну, медленно, словно стесняясь, наезжая на бурлящую воду. Вода в ванной будто бы реально кипела, и в ней шевелились чёрные черви. Следом показались очертания человеческого тела, то есть человека, улёгшегося в ванной, положившего руки на обода. Камера наехала на его лицо – синее и круглое, покрытое красными прожилками, с выпученными глазами и открытым ртом, внутри которого распух фиолетово-чёрный язык. На лицо Руслана свисали длинные чёрные волосы.

Василиса закричала и выронила телефон.

***

Валера ударил несколько раз по хлипкой дерматиновой двери, после чего сразу принялся остервенело её пинать. Звонка у деда Саввы не было.

– Русик! Русик, млять, открывай!

Василиса стояла за его спиной, кутаясь в куртку. Валера попросил не вызывать полицию, но она до сих пор не была уверена в этом решении.

Внезапно в квартире раздались шаги. Дверь распахнулась, и на пороге возник Руслан – полуголый и мокрый, с полотенцем, обёрнутым вокруг пояса. Почёсывая грудь, он посмотрел внимательно на гостей и спросил:

– Вы вообще нормальные?

– Русик, мы это самое… – Растерянно начал Валера.

– Так, пошли нахер! – Заорал Руслан. – Чё, Валер, решил мою хату выставить? Ну я тебя давно, сука, понял. Ты такой же и остался, мля – гопота вокзальная. А ты чё, курва? С ним заодно, да? – Руслан, сверкая глазами, выскочил на лестничную площадку и оттолкнул девушку. – Пошли нахер из моего дома!

– Слышь, браток, ты это, не так понял. Мы за тебя…

– Руся, ты же мне писал, посмотри…

– Пошли. На. Хер! – С негромким чавкающим звуком кулак Руслана вписался в челюсть Валеры, и тот ссыпался по ступенькам, как куль с костями.

– Да что же ты делаешь?! – Взвизгнула Василиса, бросаясь вниз, к Валере, который хрипел и сплёвывал кровь. – Валера! Валера, ты как?

– Я так и думал, что ты с этим уголовником, шлюха продажная, – недобро усмехнулся Руслан. В тусклом свете подъезда его глаза казались чёрными, как два куска угля. – Забудь мой номер, не пиши и не звони, сука. Ты мне больше не нужна, тварь. И ты, ублюдок, забудь сюда дорогу. Здесь теперь живу я. И мне никто не нужен.

***

Жара немного спала, и прошли тёплые летние дожди, предвещающие мягкую осень. Город чуть не утонул за три дня ливней, все дорожные ямы наполнились грязной водой, из водостоков хлестала мутная хлябь. В лужах блестели отражения машин, разбрызгивающих воду, а располневшая река отражала сияние огней проходящих барж и стоящих на берегу летних кафе.

Приближался промозглый сентябрь, грустный и наполненный воспоминаниями о жарком лете. Август тонул в тёмном море осеннего неба, накатывающего холодными волнами с севера – там, за горизонтом, спряталась зима.

Василиса монотонно ходила на работу, как раньше. Утром в больницу, в родную бухгалтерию, вечером домой, иногда посидеть с подружками или с мрачным Валерой, который носил шину, обездвиживающую сломанную челюсть. Пару раз они навещали Веру Игнатьевну, старательно обходя соседний дом. Женщина пожаловалась, что двоюродный внук совсем её не навещает, заперся дома и сидит там безвылазно.

У девушки начался какой-то зуд на коже. Терапевт из больницы выписала направление в областной центр к хорошему дерматологу. Василиса постоянно чесалась, у неё было мерзкое ощущение, что по ней бегают насекомые или некто притрагивается липкими жирными пальцами. Она мылась утром и вечером, а в выходные, бывало, по пять раз в день. По ночам она иногда просыпалась, думая, что на неё кто-то смотрит из окна.

Когда Василиса рассказала Валере о том, что увидела в ванной, тот сразу поверил. Вдвоём они сходили в церковь, на причастие к тому самому отцу Василию. Валера плакал, когда молился.

Однажды, возвращаясь вечером с работы, она увидела, как над дорогой у моста устанавливают новый баннер. Прямо около храма; девушка подумала, что там что-то насчёт нового городского прихода и, перепрыгивая через лужи, направилась ближе к баннеру. Там суетились несколько рабочих, а на них прикрикивал снизу человек, которого девушка сразу не узнала – настолько он не был похож на себя прежнего. Похудевший Руслан сгорбился, надвинув на голову грязный капюшон, истерически кричал на рабочих, натягивающих баннер. Он трясся, как бесноватый, и чесал руки, горло, подмышки. Когда Василиса приблизилась, он обернулся к ней и ухмыльнулся с сумасшедшим оскалом:

– Привет! Следишь за мной, сука?

– Нет. Я… я же тут рядом живу.

– Смотри мне, – он отвернулся и заорал на рабочего в жёлтой спецовке, уронившего край тента: – Я тебе за что деньги плачу, имбецил криворукий?!

Рабочий, к удивлению Василисы, даже слова не сказал – он так же беспрестанно чесался и поэтому постоянно косячил, как и его коллега с обратной стороны баннера. Судя по всему, они здесь мучались уже давно.

– Машину продал, – зачем-то сказал Руслан. – И я уезжаю скоро. Рисую много, нужно людям картины показывать. Я теперь художник. Смотри, что я нарисовал!

Большая часть тента уже была натянута. И Василиса могла разглядеть рекламу. Которой не было.

На баннере, встречающем всех въезжающих в город гостей, красовалось изображение темноволосого Иисуса с выцветшей палитрой: одни лишь глаза горели суровым жёлтым цветом, как у хищной кошки. Он смотрел вдаль, на дорогу, мост и простирающуюся вдалеке тайгу. На весь бескрайний мир. Тонкие губы Христа кривила довольная ухмылка, злобная и торжествующая.

– Это… это же… – Прошептала Василиса. – Это не Иисус.

Руслан ухмыльнулся, показав пожелтевшие зубы.

– Это не Он. Но поклонись ему, как я. Поклонись ему семь раз.