Приключения провинциального колдуна

Мой «замечательный» сосед

Ээээх, красота-а-а!

Осень, братцы, осень. Листья с деревьев сыплются, ветер гоняет их по дворам, как шавки кошаков; небо ещё голубое, до вечера хочется не делать вообще ничего. Октябрь на дворе! Прекрасное время для горячего чая и философских мыслей на тему «почему жизнь такая короткая, а посуды в раковине так много». Хотя последнее философией-то и не является нисколько. Обычная бытовуха. И есть у меня ещё один мелкий товарищ, который готов хоть в три часа ночи прочитать мне лекцию на эту тему с выводами не в мою пользу..

Тааакс, давайте по порядку!

Меня, к слову, зовут о Великий колдун Всея Руси Александр Воронцов. Можно просто Господин Великолепный, но это так, менее официально. Мужчина я видный, обаятельный и с самой обворожительной улыбочкой хотя бы в нашем Мухосранске. Местные бабульки от меня без ума. Хотя, и не только наши, районные: из деревень, сёл, других городов. И вечно сплетничают меж собой: «Ой, Сашенька пошёл! Ой, какой мужчина! Ой, мне бы лет сорок скинуть!» Но, граждане, я не бабушколюб. Пожилыми не интересуюсь категорически, у меня с ними чисто гастрономические отношения: они кормят, а я не отказываюсь (не пропадать же добру).

Единственный мой недостаток, который я, впрочем, считаю достоинством, это ленца. Только давайте без поспешных выводов: я совсем не ленивый человек. Дело в том, что для моих практик и обрядов нужна прорва энергии. Один хороший заговор на порчу выжимает из меня столько сил, что потом сутки лежишь трупом и смотришь в одну точку. А если ещё и обряд полнолунный, то хоть домовых вызывай, чтобы меня до кровати доставили. Вот я и экономлю силушку свою. Не вынес мусор сегодня, зато завтра, может, дождь вызову. Не помыл посуду, зато заклинание получилось с первого раза. Каждая невымытая тарелка — это вклад в мировую магию. А что вы смеётесь? Батарея-то у меня одна, и заряжается она, знаете ли, не от розетки, а от дивана.

Утро выдалось шикарное. Проснулся сам, без будильника, а это, на минуточку, надо в календаре красным обводить и праздновать как День независимости от подушки. Сварил дешманский кофе, накинул старый халат, сунул ноги в тапки и вышел неспеша во двор. Набрал в грудь побольше воздуха, потянулся так, что хрустнуло всё, что вообще способно хрустеть, и расплылся в улыбке. Это, пожалуй, единственная физическая нагрузка, которую я практикую регулярно: поднял кружку, опустил кружку. Подход, ещё подход, перекур. Уж куда лучше, чем было наматывать в школьные годы круги по спортзалу.

— Хорошо-то как! — выдохнул я и опустился в кресло, которое жалобно скрипнуло под моей величавой тушкой.

— Хорошо ему, — донеслось из окна, и оттуда высунулся Кузьмич, злой мелкий гном, с половником под подмышкой. Он облокотился на подоконник и окинул меня презренным взглядом. — Ты на себя посмотри, красавец писаный. Только писал, видать, не художник, а двоечник. Сидит, понимаешь, как барин, в халате с дырой на заднице, и жизни радуется. Это что у тебя, вентиляция? Или тренд «бомж на отдыхе» ловишь? — Он ткнул половником в сторону бака. — Мусор сам себя не вынесет, Шурик. Хотя с твоей-то физподготовкой, он быстрее сам себя вынесет, чем ты до него дойдёшь.

Я медленно закрыл глаза, чуть ли не рыча. Ну скажите мне, люди добрые, за что? Я же не злодей какой-то. Налоги плачу, соседям по ночам не мешаю, бабушек через дорогу провожу (почти всегда). Было раз, да, забор соседский в овец превратил, но там случай особый: сам виноват, нечего под руку лезть, когда человек заклинание читает. Стоял бы тихо, был бы забор как забор. А теперь у него сорок овец и ни одной калитки. Зато, надо отдать должное, мужик перешёл на натуральное хозяйство: шерсть своя, баранина своя, нервы тоже свои, но их у него теперь, говорят, поменьше.

А тут — чёртов мусор. В выходной.

— Кузьмич, — протянул я самым ласковым голосом, на какой был способен, и аккуратно отхлебнул кофе, чтобы не сорваться, — голубчик ты мой, радость кастрюльная, солнышко моё закопчённое, а может, хоть одно утро в году помолчишь? Я тебе за это крышку новую куплю. С золотой ручкой.

— Мог бы, — буркнул он, скрестил лапки на груди и качнулся на пятках, глядя на меня так, будто я ему лично денег должен. — А могу и не молчать. Я, знаешь, без золотой ручки как-нибудь проживу, а ты вот без чистых тарелок — вряд ли. Или опять с крышки от сковородки жрать будешь, как последний гурманьяк?

Я аж просиял и даже кофе чуть не расплескал.

— То есть мог бы?

— Мог бы, — повторил он, прищурился и громко долбанул половником по подоконнику. — Но не буду. Радуйся, чудо в халате. И посуду помой, слышишь, лежебока?

— Сам помой! — отозвался я, не вставая с кресла и лениво помахивая рукой. — Я тебе не посудомойка. Я, между прочим, творческая личность в процессе отдыха!

— Ах, ты у нас творческая! — Кузьмич хмыкнул, свесил ноги с подоконника и повертел половник в пальцах, словно примеривался. — Ну тогда сотвори что-нибудь полезное. Ну не знаю, мусорный пакет, который сам будет в себя мусор заталкивать. Или себе совесть, которая у тебя уже давно в запой ушла. Видно, с рождения.

Вот тут я не выдержал. Вскочил с кресла, чуть не расплескав остатки кофе, и ткнул в гнома пальцем так яростно, что халат распахнулся и явил миру семейники с уточками. Но мне было не до приличий.

— Ах ты мелкий гад! — выдавил я, и голос мой дрогнул от обиды. — Я его кормлю, пою, в кастрюле содержу, крышечку чищу по праздникам, а он мне ещё и совесть шьёт! — Я набрал в грудь воздуха, зло плюнул через левое плечо и начал, как самый настоящий потомственный колдун, сыпать его проклятиями: — Да чтоб тебе кол осиновый воткнулся в жопу и репу в придачу, для баланса! Чтоб тебя леший в лукошко посадил и на базаре за три копейки сбыл, да ещё и торговался! Чтоб у тебя борода внутрь отросла и щекотала тебя изнутри до самой смерти! Жаба тебе в тапок, гадюка в подштанники, а кикимора болотная в соседки, чтоб по ночам над ухом пела и счёт за концерты выставляла! — Я топнул ногой, пнул воздух, едва не потеряв тапок, и ткнул в него пальцем: — Бес тебе в ребро, ведьма в бок, а упырь в зятья! Тьфу на тебя, тьфу и ещё раз тьфу! Аминь!

Я выдохнул, вытер слюну с подбородка и гордо расправил плечи, чувствуя себя великим во всех смыслах, только что обрушившим на врага все кары небесные. Кузьмич выслушал всё это молча, склонив голову набок и поковыряв мизинцем в ухе. Потом задумчиво посмотрел на мизинец, покрытый ушной серой, вытер его о штанину и вздохнул.

— И это всё? — спросил он без тени испуга. — Ни одного стоящего проклятия. Один сквернословный винегрет. Я думал, ты хоть чем-нибудь серьёзным ударишь, а ты как бабка на базаре: слов много, а толку нихера.

Половник просвистел в воздухе, как маленький деревянный метеорит, и звонко, смачно, попал прямо в центр моего лба! Я охнул, отшатнулся и плюхнулся обратно в кресло, схватившись за голову, а перед глазами поплыли звёздочки.

— Ааа! — взвыл я, держась за лоб. — Засранец! Больно же, блин! Вот ты же гад! Да чтоб тебя демоны в ад унесли, где ты в котле будешь гореть! Ай, шишка вырастет! Ты слышишь, шишка вырастет! Я с шишкой на лбу как буду? Скажи на милость?!

— Будешь единорогом, — невозмутимо отозвался Кузьмич, потирая ладони и довольно оглядывая результат. — Красота, Шур.

Я только застонал и откинулся на спинку кресла, прижимая ладонь ко лбу. Вот же снайпер. Хотя, если честно, по части меткости он у меня всегда был на высоте. В прошлый раз, например, запустил в меня картошкой. Я увернулся, как настоящий ниндзя, а вот тётя Галя на портрете увернуться не смогла. Картофелина влетела прямо в раму, портрет, и так державшийся на соплях, грохнулся на пол, стекло разлетелось на мелкие кусочки, а тётка как смотрела на меня с фотографии с вечным немым укором, так и продолжила смотреть, только теперь ещё и с картофельным пюре на лбу — ну вылитая индианка!

А в остальное время я готов серьёзно рассмотреть вариант обмена Кузьмича на что-нибудь полезное. Например, на амулетик от Олега Шепса. Да-да, тот самый экстрасенс, у которого, как говорила бабонька, маленькая татуировочка повыше колена пониже пупка. Просто мне до жути интересно, за что этот чел дерёт с людей шестнадцать тысяч! Шестнадцать косарей, граждане! За верёвочку с камушком! Ахереть не встать, как говорится. Хотя, если подумать, может, мне самому пора таким заняться? Я ведь не лыком шит. В юности такие фенечки плёл, закачаешься: с заговорами от поноса, от порчи, от сглаза и даже от вызова к доске на матеше. И, заметьте, шли они нарасхват! Бывшие одноклассники, да и не только, в очередь выстраивались.

Впрочем, чтобы вы поняли весь масштаб моей трагедии, придётся объяснить, откуда вообще в моей жизни взялось это чудо природы, которое помещается в обычную кастрюлю на три литра, а скандалов закатывает на все тридцать три.

А случилось всё в мои нежные пятнадцать, когда я был ещё сопливым школьником. День тогда выдался насыщенный, и, как вы догадываетесь, ну или не догадываетесь, не в хорошем смысле. Девчонки, с которыми я тогда общался, были на взводе и подавленные. Одна из них вообще чуть коньки не отъехала, причём не в переносном смысле. Было уже глубоко за полночь, идти им через полгорода в таком состоянии я не пустил бы даже врага, а мой дом, на минуточку, был ближе всех. Ну я и сказал:

— Так, дамы, объявляю ночёвку. Диван мой, раскладушка тоже, а если кто-то собирается спорить, то спорить будем утром, на сытый желудок.

— У тебя мама же дома, — тихо заметила Алинка, дочка нашего местного копа.

— Мама спит, как убитая, — отмахнулся я, торжественно распахивая дверь. — Её даже взрыв гранаты не разбудит.

Атмосфера в комнате, надо сказать, стояла такая, что хоть топор вешай. Девчонки сидели на диване, обхватив колени, и смотрели в одну точку. Тишина давила, как танк. А я человек, который тишины не переносит физически: у меня от неё начинается чесотка, икота и желание немедленно что-нибудь сморозить. Поэтому я хлопнул в ладоши так, что соседи снизу наверняка перекрестились, и выдал:

— Слушайте, а давайте пошалим! Вызовем гномика!

— Чего? — переспросила Мила, в глазах которой мелькнуло что-то отдалённо похожее на интерес.

— Гномика! Из Подпечья! — гордо повторил я, расплываясь в улыбке. — Есть такой мир, Подпечье. Там гномы живут, в основном под печками, под плитами и в прочих тёплых местах, где можно спокойно жрать и никого не видеть. Мы с бабулей Соней в детстве такое уже проворачивали. Я тогда совсем карапуз был, но гномиков запомнил хорошо. Такие болтливые душки, пухлые, любопытные, жрут как не в себя и на всё дают ценные советы. Милота, а не существа!

Вот это «милота» я потом вспоминал ещё много лет с горькой усмешкой и порцией валерьянки.

Ритуал, как водится, оказался проще пареной репы: свеча, соль, три ложки, кусок хлеба ну и, конечно, заклинание. Девчонки сначала косились на меня, как на сумасшедшего, потом заулыбались, а потом Алинка даже хихикнула в кулак, и я понял, что вечер спасён. Вот что значит харизма: даже в минуту всеобщего уныния я способен вызвать улыбку, ну или хотя бы чувство неловкости за мой счёт.

Мы нарисовали на полу кривой круг (мелом, который я стащил из школы), я взмахнул руками и торжественно выкрикнул заклинание. Что-то громко бахнуло и из круга повалил дым, а когда он рассеялся, на полу стояла… кастрюля. Моей мамы, между прочим, любимая, с ромашками. Из кастрюли торчала голова в колпаке, а под колпаком красовалась такая страшная физиономия, что я невольно попятился.

— Ну здравствуй, — сказал гном, оглядев комнату, девчонок и меня, и по очереди задержав взгляд на каждом. — Это что за бардак? Ты вызывал? Ты, дрыщ сопливый?

— Я не дрыщ! — обиженно пискнул я.

— А сопливый?

Вот так, граждане, мне и достался не пухлый болтливый душка, а засранец, который в первую же минуту знакомства оккупировал мамину любимую кастрюлю и объявил её своим жилищем. Причём объявил так, будто это не мы его вызвали, а он нас, и теперь мы ему должны за беспокойство. Через пять минут он уже раздавал девчонкам ценные указания, через десять высмеял мой любимый жёлтый свитер, а через пятнадцать с видом знатока нюхал хлеб и вынес вердикт: «Позавчерашний». Девчонки, надо отдать ему должное, хохотали так, что про все свои беды напрочь забыли. Так что с задачей он справился на «отлично», тут не поспоришь. А вот нервы мне он начал мотать ровно с тех пор и по сей день, без выходных, обеденных и больничных.

Обратно он, к слову, возвращаться не захотел. Я честно предложил на следующее утро, как человек порядочный:

— Слышь, Кузьмич, ты это, может, домой пора? Тебя там небось заждались.

— Ага, щас, — ответил он, не отрываясь от тарелки, в которую уже умудрился залезть половником. — Там, понимаешь, пацан, у нас в Подпечье такая скукотища, что хоть на стену лезь. А тут, смотрю, у вас жизнь кипит! Нет, я останусь. Мне интересно, чем это кончится.

Так он сам и решил, что остаётся жить со мной. Моего мнения засранец и не спрашивал.

Маман моя, конечно, новому жителю совсем не обрадовалась. Особенно после того, как на следующий день она попробовала сварить в «его» кастрюле суп, а Кузьмич обнюхал её творение и сказал, глядя прямо в глаза:

— Хозяюшка, это что было? Борщ или месть мужу? Если месть, то поздравляю, получилась. А если борщ, то у вас, извините, талант: так бездарно испортить свёклу не каждый сможет.

Мама побелела, потом покраснела, потом опять побелела и посмотрела на меня взглядом, от которого душа уходит в пятки, а пятки в подвал. Я думал, честно, она меня вместе с ним на улицу выкинет. Даже чемодан мысленно собрал. Но, к моему удивлению, обошлось.

А вот Кольке, брату моему младшему, Кузьмич понравился сразу. Они до сих пор лучшие друзья, которые дружно ржут надо мной, когда думают, что я не слышу. Кузьмич, предатель, к нему относится гораздо лучше, чем ко мне! Это же нечестно! Я его вызвал, кормил, поил, а он Кольке конфеты втихаря таскал и сказки рассказывал!

Так и живём мы вместе уже одиннадцать лет. За это время я успел закончить школу, поступить в институт, не закончить институт и даже чуть ли не жениться. А он за это время ни разу не сказал мне доброго слова. Ни единого!

А если совсем честно, то польза от него всё же бывает. Иногда, когда он видит, что от меня толку никакого, а бардак в доме достиг уровня стихийного бедствия, он щёлкает пальцами, шепчет что-то на своём, и дом сам по себе начинает прибираться: тряпки летают, веник пляшет, пыль с шорохом убегает в щели. Красота! Вот и жена мне не нужна, а то мама регулярно вздыхает:

— Сашенька, ну когда же ты женишься? Мне внуков хочется!

— Мам, — отвечаю я с самым серьёзным видом, — мне с таким гномиком никакая жена не нужна. У меня с ним и без того настоящие супружеские разборки: ты не так посуду поставил, ты не туда носки закинул, ты вообще меня не уважаешь.

Она вздыхает, качает головой и уходит на кухню, а оттуда уже слышится знакомое ехидное:

— Хозяюшка, а вы лаврушечки в суп добавить не пробовали? А то вкус какой-то… пресный.

***

Кузьмич в это время, пока я предавался воспоминаниям, спрыгнул с подоконника, пересёк двор со скоростью маленького торпедного катера, на ходу подобрал в траве свой многострадальный половник, подбежал к моему креслу и, не говоря ни слова, со всей дури треснул меня по ноге.

— Ай! — взвизгнул я, хватаясь за ногу. — Ты чего творишь, хулиган кастрюльный?! Я же тебе не боксёрская груша!

— Ага, груша, — зло прошипел гном, уперев кулачки в бока и задрав подбородок, чтобы хоть как-то достать до моего лица взглядом. — Только перезревшая и с червяком внутри. Ты вообще на себя в зеркало смотрел? На улице, между прочим, октябрь!Нормальные люди в куртках ходят. А ты тут сидишь в дырявом халате, как последний чудик! Сейчас ты, красавец неописуемый, встанешь, оденешься нормально, как подобает погоде, штаны нацепишь, куртку, шапку, ботинки и пойдёшь выносить мусор. Усёк? — Кузьмич пронзил меня суровым взглядом, угрожающе взмахнув половником. — А то клянусь своей бородой и кастрюлей твоей мамки, будешь у меня неделю радугой срать! Все соседи сбегутся смотреть на это чудо природы. Я лично билеты продавать буду по сто рублей с носа. А на вырученные деньги куплю себе новую кастрюлю.

Я искал в его глазах хоть тень сомнения, хоть искру жалости, хоть малейший намёк на блеф. Но нет. Этот гад не шутил. Он, наоборот, был серьёзен.

Я медленно закрыл глаза, обречённо выдохнул так, что из меня, кажется, вышел весь запас оптимизма, накопленный за утро, и откинул голову на спинку кресла.

— Давай, давай, шевелись, пацан.

— Иду, иду, — простонал я, с трудом отрываясь от кресла, которое, казалось, тоже вздохнуло с сожалением и попыталось удержать меня на месте. — Ирод. Тиран. Узурпатор. Чтоб тебе пусто было!

— Уже пусто, — невозмутимо ответил он. — Я пока ничего не ел. И лучше бы тебе, Сашенька, поторопиться, потому что голодный гном — злой гном. А злой гном, сам понимаешь, это уже не гном, а стихийное бедствие.

И вот что я вам скажу, дорогие мои, на прощание. Если вдруг вам когда-нибудь придёт в голову мысль завести гнома, вызвать его из какого-нибудь Подпечья, Припечья или Недопечья, забудьте эту мысль! Выкиньте из головы! Закопайте в огороде! Потому что гномы, друзья мои, это не милые болтливые душки. Это маленькие, грубые, ехидные захватчики, которые пролезут в ваш дом, оккупируют лучшую кастрюлю, подружатся с вашим младшим братом или сестрой, раскритикуют всю вашу семью, включая маму, и будут до конца дней гонять вас с половником за мусором. Они вам спокойно жить не дадут. Никогда. Ни за что. И даже в выходной.

Так что берегите свою спокойную жизнь и не ищите приключений.

Хотя, если честно, без Кузьмича было бы скучно. Но вы этого не слышали...