Приключения изгоняющего дьявола

Мое первое знакомство с одержимой

То, что произошло совсем недавно, буквально на днях не укладывается у меня в голове и подлежит изложению на бумаге. Об этом невозможно молчать хотя бы потому, что этот случай достоин всеобщего обозрения, дабы люди поняли, что делать, к кому обращаться и где найти помощь, в какую дверь стучать. Сам не раз ведь сталкивался с ситуациями, которые не знаешь, каким образом разрешить, как выпутаться из паутины плетенной черной вдовой под названием жизнь. Бывали порой моменты, когда ощущал полную пустоту в душе, не заполняемую ничем подобным как то, о чем далее пойдет речь.

С этим человек я осознал многие вещи и одна из них — всегда есть выход и, как правило, существует несколько возможных вариантов решения какой-либо обрамляющей проблемы, затуманивающей разум.

Мы ехали в старой электричке, той, что пустили когда-то в двухтысячных: проводница в коротенькой приталенной юбке чуть выше колена, белой блузке и в сером жакете с бейджиком на груди с левой стороны "Ваша проводница Алевтина" толкала своими хрупкими, тоненькими руками металлический столик на колесиках, он слегка поскрипывал, на подносе которого бренчали и звякали кружки, касающиеся друг друга вложенные в железные подстаканники, чайные ложки, небольшая круглая темно-синяя баночка с сахаром, напоминающей живот у статуи медитирующего будды и предлагала ангельским голоском: "Чай, кофе, что желаете?", "А что будет ваша дама?" — спрашивала Алевтина кавалеров, едущих со своими женщинами. Ее голубые глаза и блондинистые волосы ниже плеча сводили мужчин с ума и даже, если не хотелось чай, все же просили ее налить этот горячий напиток, чтобы лишние секунды посмотреть ей в лицо и утонуть в омуте красоты ее глаз, полюбоваться румяными щеками и восхитительной улыбкой, от которой взгляд ее становился еще добрее и милее, накрашенными губами нежно-розовой помадой. Сам невольно улыбался ей ответ.

Искушение было велико и преобладало над телом, волнуя его и возбуждая пламенные мысли.

Вагон хоть и был старый, но все же его немного модернизировали — мягкие разделяющиеся сидения с регулирующими высоту подножками, обогрев внутри таков, что просто необходимо было снять верхнюю одежду и повесить ее на крючок подле огромного окна почти в пол, смотря в него не понимаешь, есть ли там стекло или нет до такой степени оно было чистым.

Замечательная проводница, от красоты которой таяли и наслаждались ее видом зачарованными глазами, проходя мимо меня предложила чай. Я, конечно же, согласился, — ну вот скажите, как не полюбоваться такой красотой и не получить удовольствия от лишнего мига пребывания ее рядом, да, признаю, я тоже попался на эту уловку неземной прелести. Выдвинул столик из спинки сидения напротив и ждал свой вкусный английский чай с добавлением трав. Мой спутник отказался, решительно сказав, что пить не хочет и продолжил задумчиво смотреть в окно прищуренным взглядом, опирая подбородок на ладонь, немного ею прикрыв рот, за которым быстро сменялись кадр за кадром, он всегда так смотрит, когда вынашивает какой-то план или размышляет о небесном: иногда можно было его не дозваться, настолько сильно и глубоко его поглощали думы, держа некоторое время в напряжении, будто он находился не на земле, а в каком-то другом месте.

Пока остывал чай на выдвижном подиуме, запах богатого букета с нотками бергамота и раскрывшихся крупных листьев доносился до меня из кружки и манил еще больше.

После долгих раздумий мой спутник взял книгу "Сокровищница духовной мудрости" в старинном кожаном переплете, страницы которой немного потерты и стал искать какой-то определенный раздел, как я понял, и вдруг он снова направил свой внимательный, серьезный и в то же самое время добрейший взгляд в окно, увлекаясь необычайной красотой, таящейся за ним: мы проезжали мимо станций, людей, ждущих свою электричку, стареньких деревянных домов, огороженных немного поваленным на бок забором, и вновь возведенных кварталов, помимо всего прочего начало смеркаться и было кое-что еще, от чего действительно не оторвать глаз — где поменьше, где побольше горы пушистого снега, хлопья снежинок которого танцевали в вальсе несколько часов тому назад и мягко приземлялись, образуя эти самые бесформенные сугробы, освещенные тусклым желтым светом невысокими черными фонарными столбами. Складывалось такое впечатление, что за окном не сугробы, а сахарная вата. Ветви деревьев были окутаны пушистым одеялом, словно природа проявила искреннюю и радостную заботу о том, чтобы им не было холодно, как бы это парадоксально не звучало, и накрыла им свое творение. Стволы других деревьев были припорошены снегом, как будто они попали в капкан, из которого никак не выбраться, на небе моментально появлялись белые продолжительные полосы и медленно пропадали, не давая возможности проследить весь путь. Это самолет, оставляющий за собой след.

Неописуемая красота ввела Александра в транс, в медитативное состояние, и такое состояние, помнится мне, ощущаешь, слушая мантру “Ом”.

Подошедшая проводница Алевтина аккуратно дотронулась до моего плеча и я увидел ее маникюр: короткие ногти нежно-розового цвета с разными белыми узорами, китайскими иероглифами, как раз подходящими под этот стиль, и сказала: "Молодые люди, если я не ошибаюсь это ваша остановка согласно билету. На всякий случай предупреждаю, чтобы вы не пропустили ее”.

"Ох, да, премного вам благодарен. Вы очень добры", — ответил я, отрываясь от природы, которая рассказывала о себе посредством великолепного вида и допивая ароматный чай.

Мы приехали на станцию Аникеевка и на вокзале нас встретила встревоженная женщина в полушубке и валенках лет так пятидесяти пяти с маленьким мальчиком, по всей видимости, он приходился ей внуком, глаза мальчика заплаканные, видно, что он часто тер их незадолго до нашей встречи. Увидав нас Ольга заулыбалась во весь свой рот и поспешила к нам, оставляя на месте мальчика. Она кинулась к моему другу, попутно накладывая правую ладонь на левую, опустив вниз голову, прося благословения. Отец Александр с длинными темными волосами по плечи, с синими глазами как волны океана, с окладистой, густой и ухоженной бородой, облаченный в просторную черную рясу до самых пят теплых туфель, начищенных до блеска, золотой крест спрятан внутрь рясы, с широкими рукавами, пальцы правой руки сложил как полагается священникам в таких случаях и благословил убитую горем женщину, перекрестив ее, проговаривая тихо и благоговейно: “Во имя Отца и Сына и Святаго духа”, нежно притронувшись к макушке ее головы. Мальчик лет десяти на заднем плане начал было подмерзать — ерзал с одной ноги на другую. Пока Александр разговаривал с Ольгой я подошел к нему и заговорил:

- Привет! — Легко улыбаясь, радостно начал я, протягивая руку в знак первого знакомства и последующей дружбы.

- Здравствуйте, дяденька. — Довольно таки раздосадовано произнес мальчик, что и насторожило и без того неспокойное мое внутреннее состояние.

- Как тебя зовут? — Присев на одно колено, продолжил с ним общение.

- Меня Федором зовут. А вас как? — Он спросил заинтересованно и уже без той первоначальной тревоги.

- Меня Борис.

- Моя мама приболела очень сильно. Я переживаю, ночами иногда не сплю, она стучит чем-то в стену. Этот стук пугает меня. И так уже неделю примерно. А вчера я увидел, как она летает по комнате.

- Ничего, малыш, мы с дядей Александром разберемся. — И тут я заглянул в его глаза. Он до ужаса напуган увиденным и это зрелище будет долго еще преследовать его в кошмарных сновидениях.

- Я не малыш! Я уже взрослый. — Недовольно произнес Федор и насупился.

Вид Федора меня умилял, я вспомнил себя в детстве, когда в таком же возрасте все твердил, что я взрослый и уже давно не маленький, требовал отношения к себе как к мужчине, а не мальчику и в конце своих речей мог топнуть ногой в подтверждение своих слов, придавая себе напыщенную серьезность. Его желтая шапка-ушанка натянута до самых бровей, он постоянно поправлял ее, отодвигая вверх, давая лбу небольшую свободу, но она его будто не слушалась и раз за разом опускалась вниз, чуть ли не на самые глаза карего цвета, темно-синяя теплая, зимняя куртка до колен, серые шерстяные вязанные варежки, желтые дутые штаны с подкладками и такие же валенки, как у его бабушки. Казалось бы, мальчик утеплился, что надо, но все-таки прохладный ветер пробирал сквозь одежду и становилось постепенно холодно.

- Мы вылечим твою маму. — С уверенностью заявил я, поворачивая голову назад в сторону Ольги и моего спутника. Они обратили на нас внимание и двинулись к нам, толкуя что-то между собой. Лицо Александра не выражало никаких эмоций, оно было каменным, ничто не поколеблет этого стойкого человека с твердым характером, только в конце предложений Ольги он томно вздыхал, продолжая сосредоточенно слушать ее рассказ. Кажется, его уже ничем не удивить в этой жизни. Чего только мой друг не повидал за свои сорок то лет.

- Надеюсь. — Снова поникнув сказал мальчик, опустив при этом голову вниз. И я увидел, как на его невинном лице образовалась гримаса, детская маленькая слезинка покатилась сначала по правой его щеке, затем по левой, услышал, как он шмыгнул носом, вбирая в себя воздух.

К этому моменту подошли Александр с Ольгой. Мальчик увидел священника и в лице Федора что-то изменилось.

- А я знаю вас! — Торжественно сказал Федор, улыбаясь, забыв про свою печаль.

- Да? И где же ты меня видел? — Глаза Александра сияли от счастья.

- Вы ко мне приходили во сне. Мы с вами пили чай, а потом играли в футбол. Вы стояли на воротах, а я вам забивал. — Федор стал увлеченно проводить ногой по воздуху, демонстрируя, как он бил по мячу.

Тогда мой друг засмеялся, а вместе с ним и мальчик, он приложил руку к его голове и Федор неожиданно для меня обратился в статую, он перестал моргать и смотрел только в глаза Александру. Я на минуту подумал, что мой спутник околдовал маленького мальчика. Мы стояли так с минуту. Затем Федор тихо-тихо почти шепотом произнес:

- Теперь больше не болит. Спасибо вам. — И крепко обнял отца Александра.

Мы с Ольгой переглянулись, пребывая в шоковом состоянии, и вопросительно смотрели друг на друга, не понимая до конца, что происходит.

- У него что-то с пальцем было, верно? — Устремляя взгляд на Ольгу спросил мой спутник.

- А как, собственно, вы узнали? Да, он давно сломал палец на правой ноге, но кость плохо срослась, врачи потом Федору сломали уже намеренно этот палец, чтобы заново наложить гипс, но стало только хуже — больное место реагирует на изменение погоды, атмосферное давление, беспокоя моего любимого внучка и заставляя прихрамывать на правую ногу. А у меня аж душа в пятки уходит, когда я вижу его сидящего на кровати, на взрыв рыдающего и активно дующего на свой маленький пальчик, раздувая щеки. — Ошарашенно ответила бабушка.

- Теперь нестерпимые боли позади.

А Федор с детскими, довольными криками побежал быстро к выходу из вокзала, раскинув в стороны руки, затем резко сменил направление и поспешил обратно к нам, обегая нас вокруг.

- Баушка, баушка, смотри, я теперь не хромаю и могу бегать!

Мне до такой степени стало приятно в душе и радостно за мальчика, что моя улыбка не сходила с лица до самого дома, куда мы и направлялись на помощь. Федор, набегавшись, взял Александра за руку и мы шли вчетвером так до такси, которое я вызвал через приложение. Таксист, завидев нас, мигом выскочил из машины, учтиво поздоровался, открыл переднюю дверь Ольге и взял наши сумки, сложив их аккуратно в багажник. Федор сел сзади рядом с моим спутником и рассказывал о том, как он проводит свое время, чему уже научился в школе, о девочке, с которой вместе ходят на продленку, запавшей ему так сильно в душу, о желании снова заиграть в футбол, когда его палец больше не беспокоит, а Александр и я внимательно его слушали, даже немного смущая. Мы ехали не долго. Приблизительно через минут двадцать добрались до нужной точки. Таксист высадил нас и также услужливо попрощался, пожелав всего доброго и хорошего настроения.

Подойдя к калитке нас уже встречал лабрадор-ретривер по кличке Кузя: шерстка гладкая, ухоженная, кремово-белого цвета, чуть приоткрытая пасть, на его моське ярко выражена улыбка и активно виляет хвостом, кружась вокруг своей оси, как будто он находился в ожидании игры. В морозные дни, как сегодня, Ольга его обычно впускает в дом и Кузя должен был находиться именно там на своей лежанке возле миски с едой, но почему-то он встречал их на улице, а уходя из дома, Ольга закрывала все двери и окна.

- Очень странно. — С недоверием произнесла Ольга. — Перед нашим с Федором уходом я впустила Кузю в дом, в одну миску положила еды и налила в другую миску воды, закрыла двери и все окна.

- Возможно мама Федора выпустила его? — Предположил я.

- В том то и дело, что Катерина лежит без памятства уже как неделю, она никуда не выходит, ничего не ест и не пьет, не разговаривает. — Заметила Ольга, предварительно осматривая взглядом дом и немного наклоняясь в стороны, чтобы увеличить обзор и больше рассмотреть деталей. — Да и к тому же, если Кузя видит чужака, начинает лаять, давая нам сигнал, что кто-то пришел нас навестить, а увидев вас, отец Александр, он очень обрадовался, признал в вас своего друга, стал кружиться, выражая скуку по вам, словно вас разъединила долгая разлука и спустя время вы встретились.

Баушка Оля, как называет ее любимый внучок, чтобы открыть засов калитки с внутренней стороны, с легкостью просовывает руку между деревяшками и одним движением отпирает ее, толкая калитку чуть вперед. Не успев зайти во двор, как они услышали очень громкий и пронзительный, душераздирающий и наводящий страх крик, отчего с треском повылетали все стекла, пришлось закрыть уши руками, заставляя немного морщиться, как будто одновременно у нас заболели животы. Вскоре этот крик прекратился и сменился кряхтением с кашлем, раздирающим глотку. Собака во время этой невообразимой сцены спряталась за моим другом и жалостливо скулила. Мальчик Федор горько заплакал и не хотел идти дальше по тропинке, по обе стороны которой летом цвели, пахли и благоухали разного вида розы, ведущей к маленькой веранде с деревянной крышей обитой шифером.

Успокоившись мы все-таки прошли друг за другом по узенькой тропинке без происшествий и эксцессов, добрались до веранды и Ольга прокручивала уже ключ в дверном замке и казалось, что он уже поддался, потянув дверь на себя за ручку, она приоткрылась так, что образовалась маленькая щель, в которую пролезет мизинец и в этой щели я увидел нечто страшное, а после моментально закрылась с оглушительным хлопком! Мне показался глаз цвета пламени, черный зрачок, напоминающий кошачий, посмотрел на меня, три раза моргнул, порхая короткими ресницами, и исчез за закрытой дверью. Александр попросил Ольгу и ее внука посидеть в пристройке напротив веранды, это была летняя кухня, чтобы они не видели ничего и плюс ко всему окончательно не травмировать психику ребенка.

На улице совсем уже стемнело и еще больше похолодало, температура опустилась до минус тринадцати градусов. У меня внутри все колыхало, думал сердце вот-вот выпрыгнет из груди, чувствовал как пульсируют виски, и страшно и интересно, а вместе с тем холодно и темно.

Мы во второй раз потянули на себя деревянную дверную ручку и она отворилась, внутри нас никто не встретил за исключением сквозняка, возникшего из-за отсутствия окон, все было спокойно. Но до поры до времени. Прошли по коридору шагов пять и услышали чье-то урчание, повернув голову вправо, где был расположен зал, за шторой мы увидели медленно поднимающееся очертание, сбивающее гардину и срывающее в итоге штору. Все с грохотом падает на рядом стоящий стол. Это чудовище двинулось на нас, сбила меня с ног, но Александр продолжил непоколебимо стоять, доставая из-за пазухи крест, выставляя его вперед на вытянутые руки, читая молитву, чеканя каждое слово:

- Да воскреснет Бог, и расточатся враги Его, и да бежат от лица Его ненавидящии Его. Как исчезает дым, так исчезнут; как тает воск от лица огня, так да погибнут бесы от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением, и в веселии глаголющих: радуйся, Пречестный и Животворящий Кресте Господень, прогоняй бесы силою на тебе пропятаго Господа нашего Иисуса Христа, во ад сшедшаго и поправшего силу дьяволю, и даровавшего нам тебе Крест Свой Честный на прогнание всякаго супостата. О, Пречестный и Животворящий Кресте Господень! Помогай ми со Святою Госпожою Девою Богородицею и со всеми святыми во веки. Аминь!

Одержимая еще пуще взбунтовалась и стала крушить все на своем пути и лежащее в округе, переворачивая стол вверх тормашками, кидая стул в стену с такой силой, что он развалился как хрусталь, лишь щепки от него полетели в разные стороны, посуда вдребезги разбитая, успевай только осколки собирать по всей комнате и все это сопровождается нечеловеческими криками, стонами и завывающим сквозняком. Она говорила на каких-то древних языках, сквернословила, проклинала нас. Все это время я сидел на полу, забившись в угол, оцепеневший от страха, с широко раскрытыми глазами, поджав к груди ноги, а мой друг продолжал читать молитву и держать крест на вытянутой руке, параллельно с этим свободной рукой доставая из своей сумки какие-то атрибуты:

- Боря, хватит там сидеть съежавшись, давай помогай мне! — Крикнул отец Александр. — Достань Новый Завет и святую воду с кропилом.

Слова моего друга ободрили меня и я тут же пришел в себя, повиновался и сделал как просили — достал нужные вещи.

Одержимая снова налетела на нас, сбив в этот раз и Александра, не давая ему возможности взять в руки святую воду с Евангелием. Оправившись и встав на ноги он начал цитировать Христа, когда Тот изгонял бесов из человека и перенаправил их в стадо свиней, что бросилось с обрыва прямиком вниз, вынося крест перед собой.

Нам показалось, что одержимая стала успокаиваться и мы твердой поступью, короткими шагами направились к ней, сокращая до нее расстояние. Между нами и Мефистофелем, как отозвалась женщина на вопрос священника об ее имении, осталось пару шагов, она стихла, села возле кровати в гостинной, спрятав голову в сложенные на коленях руки и плакала, затем плач сменился плавно диким смехом, ее глаза выпучились и я было подумал, что одержимая сейчас будет стрелять огнем из глаз. Мне снова стало до ужаса страшно. Она встала во весь рост, отталкивая от себя своей аурой, непонятной и неведомой силой, но Александр был неприступен и продолжал сокращать дистанцию, пока она не оказалась на вытянутой руке. Мой друг окропил ее святой водой, продолжая читку, потом приложил крест к взъерошенным, черным как смерть волосам. Одержимую стало ломать, я даже услышал как хрустят ее кости, руки выворачивало в разные стороны, голова сильно наклонялась то влево, то вправо, она открыла широко рот и высунула язык, моля о пощаде не своим голосом и скорчившись:

- Не трогай ее, ты, недоразвитый. Мне хорошо в ее теле. А кого ты там с собой привел, а? Скептика? Он тебя только тянет вниз на дно, погубит! Освободись от него!

Александр, не обращая внимания на обзывательства, проклятия, провокацию со стороны одержимой, продолжал без малейших колебаний выполнять свои действия.

На улице уже светало. Борьба за душу Катерины продолжалась всю ночь. Вспышка агрессии Мефистофеля погасла, урчание прекратилось и вместо него девушка, тяжело дыша, мертвенно-неподвижно лежала на полу. Мы подошли к ней поближе, я с опаской приложил указательный и безымянный палец к ее сонной артерии, пульс прощупывался, но слабый, тревожно предупредил об этом Александра, он ответил, что вскоре она придет в себе и ей полегчает, сможем с ней поговорить.

Так и произошло. Катерина зашевелилась, громко стоная от боли, что-то бурча себе под нос, она встала на колени, но еще слаба для того, чтобы стоять уверенно на ногах, поэтому корпус тела подала вперед, одной рукой опираясь об пол, дабы совсем не упасть, другой — держась за живот.

- Что произошло? Вы кто такие? Где мой сын? Требую немедленного ответа! — Волнительно вопрошала Катерина, вместе с этим кашляя.

Когда она очнулась я побежал за Федором и Ольгой в ту пристройку, куда их прошлым вечером отправили для собственной безопасности. Мы вернулись втроем в гостиную, где лежала Катерина и сын побежал обнимать свою матушку со словами:

- Мама, мамочка!

И мама встретила Федора с распростертыми объятиями. К Катерине подошла Ольга, помогая ей встать и оправиться после всего, что было. Они перебазировались на кровать. Мама что-то спрашивала, но это было невнятно и непонятно, тогда священник сказал, чтобы они оставили ее на время и дали возможность отдохнуть, а после обязательно покормите.

Мы с отцом Александром и еще несколькими соседями помогали заделывать окна во всех комнатах, после того, как работа была сделана, Ольга нас пригласила на чаепитие и сначала мы сидели вчетвером без Катерины, сидели в безмолвном молчании, но когда она выспалась и пришла в чувства, то присоединилась к нам. Серьезно поговорив и обсудив душетрепещущие темы, наша беседа ушла в другое русло, она уже имела позитивное ответвление и жизнерадостный вектор, более эта семья не возвращалась к прежней жизни — мать Катерина перестала заниматься проституцией, устроилась на нормальную работу и покрестилась; Ольга прекратила гадать на чем только угодно, в полночь проводить обряды на кладбище, разводя там костер, принося разных животных в жертву, и записалась в певчие в Церквушку у них в маленькой деревеньке.

А мы с Александром выдвинулись обратно, держа путь в Москву. Вот так и прошел мой первый выезд к одержимой. Мой друг всю дорогу улыбался, смотря в одну точку в окне, поезжая на электричке домой, словно его здесь не было, вернее тело-то присутствует рядом со мной, здесь, на земле, но мыслями и душой он предстоит где-то в другом месте и мне все было интересно, где он находится в такие моменты, о чем мыслит, но я не решался спросить.

Начало всех начал и знакомство с экзорцистом

С прошлого и самого первого выезда я приходил в себя еще недели две. Мне временами снилась та одержимая, которую мы с Александром видели в потемках, особенно больше меня напугало урчание за шторой, затем ее силуэт, освещенный тихой, задумчивой луной, стоящей над домом, как он поднимался, а потом агрессивно и бойко летел на нас сбивая с ног и, не удержав равновесие, я пал. Во сне Катерина, а тогда еще Мефистофель, что-то шептала мне тихо-тихо, глядя прямо в глаза вселяя могильный ужас, после своих злостных речей она улыбалась сухими и треснувшими губами, из которых еле заметно сочилась кровь, насмехаясь надо мною, прибавляя: "Да ты просто жалок и ничтожен"!

Хочу вам поведать, мои дорогие читатели, о том, как все начиналось. Это произошло пятнадцать лет тому назад августовским днем, когда лучи солнца то ласкали, то игрались, то обжигали лицо и неприкрытые телеса, а редкое и легкое дуновение ветра облегчало страдания пребывающего не в тени да еще и на тридцати трех градусной жаре. Я учился в школе, не припомню правда, в каком классе, и, как полагается всем школьникам, отдыхал три месяца. С каким только нетерпением мы ожидали беспробудных, не обремененными никакими делами, беззаботных девяносто дней и чем ближе эти дни подходили, тем дольше шло время, а когда оставалась неделя до каникул, время тянулось ну очень медленно, словно останавливалось. На каникулы я поехал к своему любимому двоюродному старшему брату Егору в Ростов — это статный, высокий мужчина с темными волосами, спортивного телосложения, кандидат медицинских наук между прочим, тогда еще не был женат, но, позволю себе заметить, уже встречался с чудесной, прилежной и скромной особой по имени Кристина и они вместе начинали возводить любовь.

Нас с Егором тетя Валя, то бишь мать Егора, позвала на обед, когда я находился в комнате, барски развалившись в кресле-качалке, сложив нога на ногу, довольный, доедая шоколадный пломбир в стаканчике и смотрел на видике (да, я застал времена видиков и кассет) фильм "Смокинг" с Джеки Чаном, а брат мой был в другой комнате, сидя за компьютером упорно что-то печатал и часто клацал кнопкой мыши, насупив брови, выражая всем видом серьезность и сосредоточенность, которые требовала деятельность. Я ставлю свой излюбленный, пересмотревший не раз, фильм на паузу, ногами шаркаю под креслом, ища домашние тапочки, и направляюсь на кухню. Егор в такие моменты обычно закрывает дверь, поэтому я никогда не видел, что он делает в минуты призыва к приему пищи, он приходил всегда немного позже, но именно в этот день она была чуть приотворена и, идя мимо его комнаты, появившаяся пред моим взором картина, что так долго находилось под грифом секретно, меня то ли смутила, то ли ввела в непонимание, аль в недоумение. Сам на тот момент плохо разбирал свои чувства.

Он неясно и нечетко для моих ушей проговаривал какие-то слова, проделывал магические движения рукой — так мне показалось со стороны и с того угла, с которого я с интересом наблюдал, — а после кланялся изображениям — позже узнал, что это были не просто изображения, а иконостас. Мне не понятно ни одно слово, ни одно движение, ровным счетом ничего. А главное я невольно задавался вопросом, вскидывая бровь: "Для чего это все и зачем?". Сделав вид, что ничего не видел и не слышал, я прошел мимо и сел за обеденный стол. Моя тетя занималась сервировкой: ножи в одном месте, вилки со столовыми ложками в другом, чайная ложка в третьем, заварник на блюдечке поодаль от тарелок, в которых налит изумительно вкусный борщ, второе блюдо в кастрюле и сковороде, ожидающие на газовой плите, накрытыми прозрачными крышками, на которых появлялся конденсат, с дырочками, через них медленно струился пар, разнося по кухне волшебный запах макарон, приготовленных по-итальянски и жареных куриных крылышек с корочкой.

Вот и Егор подоспел с улыбкой на лице и добрым взглядом, теперь уже не тем, что был несколько минут назад, сидя за диссертацией, сегодня вечером его ожидало свидание с чудесной барышней и душа Егора находилась несколько в томлениях от предстоящей встречи. Отобедав вкусные блюда, приготовленные профессиональной рукой тети Вали, мы перешли к чаепития со сладостями, разговаривая на отвлеченные темы, смеясь, спрашивая о чем-то друг друга и безобидно подшучивая. После приятных посиделок Егор пошел обратно в комнату, продолжать работу, а я помог тете собрать посуду со стола в раковину и, когда она ее мыла, неожиданно для нее вопросил:

- А что Егор перед обедом сегодня делал, вы не знаете?

Тетя Валя, оторвавшись на миг от посуды, посмотрела на меня, мягко улыбаясь, и сказала:

- Он молился, Борис.

Повернувшись обратно к раковине, она также добавила:

- Ты можешь подойти к своему брату и поговорить на эту тему лично, он все тебе в подробностях расскажет.

“Да, это определенно хорошая идея” — подумал я, — “Но сначала досмотрю своего Джеки Чана”.

Взяв из морозилки мороженое, на этот раз пломбир с ванильным вкусом, я потопал обратно в комнату в кресло-качалку. Черный короткий пульт с множеством разноцветных кнопок на нем, найдя нужную “play”, мое внимание поглотила экранизация, я сидел и мало-помалу принимался за пломбир в стаканчике, воображая себя главным героем этого фильма. Увидев на настенных часах время, приближающееся к вечеру, я подошел к брату, который сидел в своей комнате с толстой книгой в руках и что-то поверхностно читал, быстро проглядывая страницу за страницей, он как ищейка, пытался найти ответ на вопрос.

- Вижу о чем-то хочешь спросить, Борис. Валяй. — Спокойным и почти монотонным голосом произнес Егор.

- Сегодня я видел, как ты стоял напротив этих изображений и что-то неустанно твердил, кланяясь. — Произнес я с некоторым смущением, указывая ладонью на иконостас.

- Я молился, затем крестился правой рукой, собрав три перста воедино, как бы беря щепотку чего-либо, а два пальца оставались прижаты к тыльной стороне ладони. — Отставляя книгу в сторону, показывал мне, как это выглядит на практике.

И он начал подробно раскрывать тему православия, как и сказала перед этим тетя Валя, объясняя простым и доступным языком многие моменты, параллельно показывая некоторые вещи. Меня заинтересовало все сказанное Егором и я попросил что-нибудь дать мне почитать для углубления тех знаний, которые мне дал брат, преподнеся на блюдечке с голубой каёмочкой. Прошу заметить, что до сей поры мне никто ничего не рассказывал. Взяв несколько тонких книжек в мягком переплете, я пошел к себе в комнату предаваться чтению и познанию неизведанного, удивительно интересно проводя свой досуг, а Егор неспешно стал собираться на встречу.

Шло время и с каждым днем моя вера укреплялась, как это бывает на начальном пути с новоиспеченными. До конца летних каникул оставалось совсем ничего и я поехал в Москву на поезде на нижней полке. Как же мне нравятся поезда, убоюкивающее покачивание, вид из окна — бескрайние, просторные поля, быстротечные, ребристые облака, речушки и небольшие озера, полустаночки — меня сейчас аж ностальгия захлестнула и мурашки пробежали по коже.

Вернувшись из Ростова, первым делом я пошел в Церковь, — она находилась очень близко, на соседней улице и что мне нужно было сделать, чтобы попасть внутрь, так это перейти дорогу, что занимало не более пяти минут — не на утреннюю или всенощное бдение, а просто так с молитвословом и тоненькой свечой в целлофановом пакетике, которую я ставил возле одной из икон. Мама по приезду меня совсем не узнала, сказала, что я стал поспокойней и смиренней, больше стал читать христианской литературы и сначала ее эта метаморфоза немного напугала, но по прошествии времени привыкла.

В очередной из дней я вновь посетил Церковь около двенадцати дня, прихватив с собой как обычно молитвослов и свечу, подошел к иконе, которая уж больно мне нравилась и притягивала своим величием и одухотворенностью — я стоял напротив большой иконы Христа, почти в мой рост, как вкопанный, голубые глаза Которого устремлены прямо на меня, Его одеяние изумрудного цвета перекинуто через плечо, в левой руке держит пергамент, на котором надпись “Да любите друг друга” и еще “Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих”, правая рука поднята на уровень груди и пальцы ее сложены определенным порядком, перекрещивая и благословляя приходящего; мизинец образует церковно-славянскую букву И (I), безымянный и большой пальцы — С, средний и указательный букву Х, что в конечном итоге означает — Иисус Христос, изящные черты лица, кроткий и понимающий взгляд, покрытые легкой румяной щеки, черные, аккуратно уложенные волосы чуть ниже плеч, ухоженная растительность на лице, короткая борода и ни одной морщинки. Пораженный Его красотой, Его несгибаемой волей и стойким характером, я смотрел на Него не отводя глаз и не моргая.

Зажигаю свечу от горящей лампады и ставлю ее в подсвечник, открываю книжечку, которая стала в последнее время для меня настольной, на странице “Утренние молитвы” и принимаюсь вдумчиво и вкрадчиво шептать слова от всего сердца и со всей душой, как бы от себя, некоторых выражений я, конечно же, не понимал, но разобрался в последствии. Свеча медленно таяла и воск капал на подсвечник в то время, как я продолжал читать на церковно-славянском языке в белой рубашке с коротким рукавом, классических черных брюках со стрелками и начищенных бесцветным воском туфлях.

Я услышал как позади меня в притворе дверь в Церковь открылась — были слышны детские, радостные восклицания, — затем они резко прекратились с ее закрыванием и внутрь вошел улыбающийся во всем черном, невысокого роста, с большим деревянным крестом на груди отец Иоанн, он приветливо поздоровался с женщиной, протирающей подсвечники кисточкой, обмакнувшей в масле, чтобы легко было соскоблить присохшие капли воска, с женщиной, стоящей за прилавком церковных атрибутов и со мной, стоящему напротив иконы Господа и читающего с ошибками молитвы, а после добавил все с той же сияющей улыбкой:

- А какие молитвы читаешь?

- Утренние. — С небольшим волнением ответил я.

- Ух ты, так уже пора на сон грядущим читать, время почти час дня. — Без упреков и уважительным тоном посоветовал незнакомый мне священник. — А чего на службах я тебя не вижу?

На этот вопрос я только смог пожать плечами, не более того, потому что понятия не имел, что такое службы и, тем более, во сколько они начинаются, что нужно знать, идя на службу и что делать на них.

- Приходи завтра на утреннюю. — Перед уходом в алтарь произнес отец Иоанн, а я лишь молча на него смотрел, провожая взглядом и фигура его скрылась в сумеречном свете. От него веяло чем-то таким, что трудно поддается описанию. Помню одно — в момент общения я позабыл о своих каких-то проблемах, в мою душу вселился обнадеживающий лучик света и мои губы расплылись в улыбке.

После того как я закончил свое чтиво, с преспокойной душой и восторженными мыслями пошел домой. Но чтобы не утомлять вас всей историей, мои дорогие читатели, постараюсь сократить некоторые жизнеописания.

Прошел год. Я продолжал ходить в Церковь и сначала “записался” в так называемые трудники: помогал убирать, мыл полы, чистил подсвечники, выполнял послушания на кухне. Затем мне захотелось петь на клиросе (это балкончик на возвышенности, где собираются певчие во время служб), но петь я не умел, чтоб вы понимали, поэтому после школы и сделанного домашнего задания я снова отправлялся в Церковь на минус первый этаж, где меня уже ждал пономарь, который и обучал меня этому искусству. Чуть позже меня допустили на клирос и я пел вместе с певчими на службах. С каждым днем мне нравилось все больше и я никак не мог нарадоваться происходящими событиями в моей жизни.

Но было не все так радужно. Наставали и дни, когда я по известным мне причинам, прекращал ходить не только на клирос, но и в Церковь. И все же я возвращался после недолгих перерывов, продолжая ходить на службы, но уже перестал петь.

И вот после такой службы, посвященной утреннему Богослужению, я вышел из Церкви и присел на скамью, рядом стоящей. На тот момент было очень тепло, раскинутые лучи весеннего солнышка грели проходящих мимо людей, природу, живность, заглядывали в окна Церкви, отражаясь на полу, подсвечниках и иконах, пели птички, перелетая с ветки на ветку, неподалеку шумели грачи в саду, дети играли на огороженной железным забором площадке, что располагалась за Церковью. Почти сразу за мной вышел священник Александр и в возле него образовалось столпотворение, не дающее ему сдвинуться с места и пройти. Да в общем он и сам не желал ретироваться. К священнику с добрыми глазами цвета морской волны и приподнятыми вверх уголками губ подходили, прося благословения, и старые и младые, и мужчины и женщины, они вкладывали ладонь одну в другую, смотрели преданными глазами полных надежд, выражающие благодарность за что-то. Только я, сидящий на скамье и наблюдавший за поведением людей, не понимал почему он пользуется таким спросом. Люди кинулись к нему словно пчелы, оберегающие свой мед, да что там мед, оберегающие свою матку. Именно до такой степени было выражено желание толпы находиться рядом с ними и кружить, кружить, прислушиваясь к каждому его слову.

И вот, что для себя я определенно заметил — его взгляд пронзительный, внимательный, будто он видит тебя насквозь, все потаенные мысли кишащие в голове, не умолкая сменяющиеся одна за другой. В этот момент, когда он смотрит, страх пробирает до костей, пробегают мурашки от шеи и до низа поясницы, но это лишь потому, что его не знаешь, а вместе с тем и какое-то немыслимое облегчение, сходит камень с плеч и на душе становится необычайно тепло.

Гулкая толпа людей говорила в параллель друг другу, отцу Александру задавали вопросы, на которые он кратко и обрывисто, но без укоризны и с любовью отвечал, кого-то приобнимая, кого-то гладил по голове, кого-то брал за руку в знак поддержки. Его слова имели такую силу и мощь, что беспокойные, унылые и встревоженные лица вмиг приобретали умиротворенный и блаженствующий вид.

Продолжая на это смотреть, у меня складывалось такое ощущение, что я питался теми позитивными эмоциями, которые испытывали вопрошающие люди, услышав ответ отца Александра и отходящие от него немного в сторону, чтобы дать возможность остальным задать вопрос.

После того, как толпа поутихла он, завидев меня, подошел с озабоченным и строгим лицом, спрашивая весьма неравнодушно:

- Позвольте поинтересоваться, что вы читаете? — И протянул руку в ожидании того, что я дам посмотреть ему свои книжки.

- Да вот. — Улыбаясь, проговорил я.

Задумчиво и заинтересовано Александр начал рассматривать обложки трех тонких книг, вскользь прочитывать оглавления, некоторые страницы, проговаривая себе под нос:

- Угу… Ага… Занятно, занятно. — Затем адресуя слова мне, смотря прямо в глаза и возвращая печатные издания. — Ну что ж будут вопросы, всегда обращайтесь. Поможем и подскажем. — В конце своей реплики он улыбнулся и строгость с лица мигом сошла, как и не бывало ее вовсе.

- Хорошо, спасибо. — Ответил я смиренно и сел, дальше наслаждаясь видом: а вон белочка с таким пушистым хвостом взобралась на дерево винтовым способом и ловко стала перепрыгивать на другое дерево, словно куда-то спеша, люди продолжали организованной толпой выходить из Церкви на улицу, перекрестившись, кладя поклоны и следуя кто в какую сторону — девушки в платочках, длинных юбках и в основном балетках, мужчины — в брюках, туфлях и рубашках.

На следующей службе мы снова пересеклись с будущим моим другом, он как раз таки и пригласил меня служить в алтарь, предложив побыть пономарем, мы обменялись парой фраз и номерами телефонов. Спустя время списались, продолжая поддерживать общение, но в Церковь я стал ходить уже реже из-за продолжительной, скучной учебы, потом нервной и не приносящей толком удовольствия работы. Еще через год я перестал появляться в этой Церкви, но не потому, что желание окончательно пропало, а потому, что был вынужден переехать, благо не далеко от изначального места проживания, с отцом Александром мы настолько крепко сдружились, чему я рад и по сей день, что виделись вне служб, он часто давал жизненно важные советы, мы разговаривали не только на религиозные темы, но и бытовые в том числе, помогали друг другу, в общем стали как не разлей вода. И что еще интересно, я не сразу узнал о его даре. Он никак не афишировал этим.

Хотя дар ли это или рок судьбы мы с вами, дорогие читатели, узнаем об этом в последующих рассказ.

Встреча с самим дьяволом

Томный вечер. Солнце уже давно скрылось за горизонтом. Город постепенно погружался во мрак. Воздух чист и свеж. Дул слабый южный ветер. Дороги на одиноких улицах слегка мокры после кратковременного, теплого, моросящего дождя. Это отчетливо прослеживалось в лунном свете летней ночи. Складывалось такое впечатление, будто город опустел и никого более не осталось. Только желтый свет в окнах домов, кирпичных коробках подавал хоть какие-то признаки жизни. Можно было увидеть, как семья сидит за чаепитием не зашторив окно; девушку, суетящуюся на кухне; мужчину, ругающегося с юношей. На первых этажах на окнах не было решеток. Район относительно спокойный. Никакого криминала и никаких преступлений не происходило. На углах домов мигали фонарные столбы, то выключались, то быстро снова включались, как в фильмах ужасов.

— Подай, Господи, прощение грехов всем прежде отшедшим в вере и надежде воскресения, отцам, братьям и сестрам нашим. И сотвори им вечную память. — Перекрестившись, я сделал медленный, низкий и почтительный поклон образам с закрытыми глазами, стоящим на столике в углу комнаты. Их освещала мерцающая красная лампада. Огонек танцевал, поэтому и тени от икон плясали в разные стороны.

Я завершил читать молитвы на сон грядущим, помолился за усопших и проговорил последние строки молитвословия очень проникновенно и с глубоким чувством раскаяния почти шепотом:

— В руки Твои, Господи Иисусе Христе, Боже мой, предаю дух мой. Ты же меня благослови, Ты меня помилуй и жизнь вечную подари мне. Аминь.

И тут мой взгляд застыл на иконе Христа после этой фразы: Его глаза смотрели словно мне в душу. Как будто Он видит мое сердце. Он знает о чем я думаю, знает мои потаенные мысли и желания даже прежде, чем о них я сам узнаю или попрошу.

Мне в какой-то степени стало стыдно, неудобно. Столько всего натворил, столько негативного в своей жизни совершил, того, что убивает душу и любовь внутри сердца. В свете лампады глаза мои начали блестеть. От всех этих воспоминаний они сделались влажными. А в зрачках отражалась могучая икона, на которую я смотрел, не отводя взгляда, и не моргал: белое полотно, снизу полотна написано красными буквами “Спас нерукотворный”, на самом полотне лик Христа с большим золотистым нимбом над головой, длинные волосы, чуть закрученные в кончиках и добрые, очень добрые глаза. На мгновение мне даже показалось, что Он улыбается, что уголки Его губ немного потянулись вверх.

Мое внимание отвлекла вибрация телефона. Он лежал на диване. Я закрыл молитвослов и положил эту тоненькую книжку на стол возле лампады. Но лампаду не стал гасить, оставил. Уж больно нравится такая атмосфера и полумрак. К тому же шторы мои задвинуты и свет уличных фонарей не проникает в комнату.

— Привет, Боря. Ты завтра не в смене случайно? Есть одно дело.

Время было уже двенадцатый час ночи. Я, признаться, не ожидал столь позднее сообщение от отца Александра. Перезвонил ему.

— Привет, Боря. — Приветствовал радостный голос.

— Привет, отче. — С улыбкой ответил я.

— Извини, что так поздно беспокою. Завтра, если у тебя получится, нужно будет выезжать спозаранку.

— Все хорошо. Ты ведь знаешь, я ложусь поздно, как и ты.

— Так как у тебя завтра со временем? — Спросил отец Александр.

— Я в деле.

— Отлично. Тогда завтра поедем вместе. По телефону не хотелось бы раскрывать все подробности. Встретимся и детально все разъясню. — Несколько настороженно ответил мой друг. — В шесть утра у нас уже электричка.

— Понял. — Ответил я отцу Александру и мимолетно пронеслась нотка грусти у меня внутри. Повисла короткая пауза. Затем отец Александр сказал:

— Помни, мой друг, что и в частичке грусти есть очарование и таинство любви. Грусть бывает не только безысходной, но и светлой.

В эту секунду мне показалось, что сам Господь разговаривает со мной через отца Александра. Наше общение повергло меня в шок. Мои глаза округлились. Я присел на диван. У меня образовался ком в горле, из-за чего я прокашлялся и ответил:

— Ты как всегда проницателен и точно все подметил. — А сам про себя думал, как у него это получается? Общаясь сейчас с Александром, я улыбался, был радостен. Повода для его такого ответа не было. Но тем не менее он все-таки произнес именно эти слова.

Мы договорились о месте встречи и пожелали друг другу спокойной ночи. Долгое время я ворочался и не мог никак уснуть. Я был потрясен ответом Александра. И все же уставшее тело погрузило меня в крепкий сон до следующего утра.

Лампада так и осталась гореть на столике с иконами.

***

На следующее утро я проснулся в пять часов отдохнувшим, что было удивительно для меня самого. Лампада продолжала гореть, вернее сказать она уже догорала. Я потянулся в кровати, зевая и издавая хриплый звук, свесил ноги на мягкий, синий коврик, который лежал возле кровати и подошел к столику с иконами. Набрал в легкие воздух и затушил лампаду. Огонек отклонился от меня в противоположную сторону так, будто хотел убежать, но он тут же погас.

Я раскрыл шторы. Солнце встречало меня с рассветом. Вдалеке раздавалось пение птиц. Небо ясное. Ни облачка. За окном кто-то уже гулял с собакой, а кто-то прогревал автомобиль. “Интересно, куда люди собрались так рано выезжать?” — Подумал я, нахмурив брови от непонимания.

***

Мы встретились с отцом Александром и поехали в Звенигород. Повстречали друг друга крепкими, дружескими объятиями, обменялись парой фраз и сели наконец в электричку. Александр был как обычно в добром расположении духа. Мне казалось, что ни одна новость не способна испортить его настроение. Он всегда радовался и улыбался. Только временами задумчиво смотрел в одну точку, будто находится в этот момент совсем в другом месте, взгляд его выражал серьезность и полное вовлечение в процесс глубокомыслия. Он даже не шевелился.

Когда мы ехали в электричке, Александр по своему обычаю почитывал томик “Сокровищница духовной мудрости” и было видно, как он с наслаждением перелистывает страницу за страницей, порой улыбаясь. Когда, например, я читал эту книгу, то не испытывал такого удовольствия, как мой друг. Поэтому спрашивал его:

— А что здесь такого воодушевляющего?

— Подожди. — Отвечал мне отец Александр. — Придет и твое время. Мы, люди, не умеем ждать. В большинстве своем хотим все и сразу. А в итоге наступаем на одни и те же грабли, ударяя черенком себя по лбу. Испытываем неимоверную боль. И даже этот случай нас ничему не учит. Так что, Боря, будь терпелив. — Все это он говорил с сияющими глазами и лучезарной, ободряющей улыбкой, которая вселяла надежду.

— А что в итоге у нас сегодня за мероприятие такое? — Спросил я с живым интересом.

Александр тяжело вздохнул, прикрыл книгу и понурил голову. Досадно произнес:

— Сегодня встреча с дьяволом, Боря.

Я испугался. И больше всего меня напугали эмоции Александра, а не содержание его слов. “Значит сегодняшний день нам сулит что-то очень неприятное и отталкивающее.” — Пробежали у меня вдруг мысли.

Остальное время мы ехали в тишине. Мой друг продолжил читать свою книгу, а я на телефоне открыл свою — А.П. Чехова собрание сочинений — и читал неторопливо, со вниманием.

***

Мы успели на начало Божественной литургии.

В одной из церквушек служил мой друг. Каково было мое удивление, когда он вошел в алтарь, а вышел из него в золотистом облачении произносить молитвы и совершать таинство исповеди. Я не знал, что отец Александр будет сегодня проводить богослужение в Саввино-Сторожевском монастыре. Моя душа переполнялась энергией жизнерадостности. Внутри было по особенному легко.

Этот замечательный монастырь, чарующий своим видом, находится в негустом лесу близ шоссе. Обнесен высоким каменным белым забором. Шесть башен. На территории расположены две церкви, колокольня-звонница, трапезная, келейный корпус, стрелецкие палаты, царицыны палаты и прочее.

Заходя на территорию монастыря, оказывался словно в другом мире, на другой вселенной. Красоты, которые наблюдал не поддавались описанию. Чувства, которые испытывал, переступая порог монастыря, не передать. Их нужно прожить самостоятельно.

Проходя мимо меня с кадилом во время службы, мой друг остановился и шепнул на ухо:

— Исповедуйся, полегчает. Дело не в Боге. Достаточно перед собой что-либо признать и уже освободишься от тяжкого груза бытия.

Так позже я и поступил.

***

После службы нас отменно и вкусно покормили в монастырской трапезной.

***

В Звенигороде проживал Василий Петрович со своим сыном недалеко от монастыря. После трапезы отец Александр позвонил Василию Петровичу, договориться о встрече. Василий Петрович упорно настаивал встретиться у него дома.

— Я пришлю за вами личного водителя, отче. — Строго сказал Василий Петрович.

— Спасибо, но мы можем и сами доехать. Тут ведь поблизости. — Добродушно ответил Александр.

— Нет. Если я сказал, что пришлю за вами водителя, значит он подъедет. Тем более он в пути и будет у вас с минуты на минуту.

К главному входу монастыря подъехал черный майбах. Я сильно удивился такому жесту этого настырного человека. Оттуда вышел водитель с угрюмой гримасой. Поздоровался с нами и открыл заднюю дверь пассажирского сиденья. Мы удобно уселись и тронулись с места. Ехать было минут десять, не больше. Я попросил водителя подключиться к блютуз и включить свою музыку.

— Ох… Боря, Боря. — Протяжно произнес отец Александр. — Любишь ты свой клубняк этот включить. — Уже с иронией он сказал, а потом продолжил. — Так, что там у тебя по новым трекам? А? Давай включай немедля. — Улыбаясь попросил мой друг.

***

Мы проехали первый Контрольно Пропускной Пункт, затем проехали второй КПП и за нами опустился тяжелый, полосатый шлагбаум, закрылись массивные, чугунные ворота. На КПП стояли вооруженные автоматами ребята в темно-синей форме при погонах и в фуражках. Первая моя мысль: “Какой-то очередной богатенький обнаглел донельзя. Договорился с правительством, чтобы фсо охраняли его персону.”

Роскошный автомобиль остановился возле аллеи. К нам подошел дворецкий, учтиво поздоровался и сопровождал до дома в молчании. После аллеи последовал большой, круглый, красивейший фонтан, испускающий струи воды с некоторым уклоном в сторону и вверх, что издавал звук, похожий на белый шум. Заглядение одним словом. Эта картина здорово успокаивала.

Я обернулся назад и увидел, как водитель по микрофону, прицепленному к уху, что-то сказал, затем сел в автомобиль и уехал на стоянку.

Левее от фонтана была построена маленькая церквушка, правее — двухэтажный гостиничный домик с продолговатым корпусом. Видимо, там отдыхала прислуга.

“Вот ведь зажрался. Сам не поехал в монастырь, а вызвал нас, построил у себя церковь, гостиничный дом, прислуга у него, личный водитель. А машина какая. Небось числится на…” — Поток моих раздумий остановил отец Александр, сказав:

— Боря, мы не видим всего. Так что выводы могут и подождать.

— Ты читаешь мои мысли что-ли? — Спросил я, вскинув брови от удивления, и простодушно рассмеялся.

Мы прошли мимо лужайки и цветочной поляны, на которой упорно трудились рабочие. Их лица выражали сильную усталость: они морщились от солнца и от тяжелой, долгой, монотонной, изнуряющей работы, их рты искривлены, а движения к концу дня медленны. Мне стало жаль работников этого богатея. Мне казалось, если подойти к работающему на поляне и спросить по поводу его деятельности, то он ответит, что больше всего устал от такой жизни, устал прислуживать, словно он какой-то раб. Но изменить пока ничего не может, так как находится в окружении собственных проблем. Эти проблемы клещами сдавливают его внутреннее состояние, от которого становится еще хуже. Глядя со стороны на прислуг сразу понимаешь, что данная работа для них каторга, но деваться некуда.

Я поймал на себе взгляд одного такого рабочего, который удобрял в саду деревья. Мне так стало его жалко. Этот взгляд пропитан болью, досадой. Он похоже молил о помощи, просил вытащить его отсюда, спасти от этой пагубы.

На крыльце трехэтажного дома нас ждал Василий Петрович собственной персоны. Увидев нас, он улыбнулся и пошел к нам на встречу. Я шел позади отца Александра. И первым с кем поздоровался богатей — уж очень он мне не понравился исходя из его поступков, поэтому с пассивной агрессией я буду называть его богатеем — это был соответственно мой друг. Василий Петрович сначала протянул руку, затем резко ее убрал. Он замешкался вдруг и не знал как поздороваться. Отец Александр с пристальным вниманием наблюдал за действиями богатея. Мне было интересно, как он себя поведет сейчас. В итоге богатей приобнял отца Александра и сказал с натянутой улыбкой:

— Здравствуйте, батюшка. — Покончив с обниманиями, он посмотрел священнику в глаза и дежурно спросил. — Как добрались?

— Слава Богу, хорошо. — Ответил священник, прищурив глаза.

Мне на секунду показалось недоверие со стороны отца Александра к богатею.

Василий Петрович подошел ко мне и протянул руку, как будто бы делая одолжение.

“Что за отношение?” — подумал я и протянул свою руку в ответ. Это был высокий темноволосый мужчина лет так пятидесяти пяти. Худощавый, но с таким мерзким животом. С золотыми ролексами на правой руке, толстенной серебряной цепочкой на шее поверх черной майки без каких-либо надписей и спортивные темно-синие шорты. На ногах сланцы с резинкой между первым и вторым пальцами. На сланцах рисунок пальм и оранжевого солнца.

От его вялого рукопожатия мне стало еще больше противно и бушующее внутри недовольство вырывалось, конечно же, наружу. Я отдавал себе отчет, что если я что-то ляпну, что не понравится богатею, то мы с моим другом в лучшем случае вылетаем в миг, а в худшем… Страшновато даже представить, что будет в худшем случае.

Он провел нас в свои хоромы на второй этаж, где жил его сын Павел. Обстановка внутри не подлежит описанию. Потому что я не могу подобрать таких слов, чтобы передать то, что увидел я. На строительство этого дома, мне показалось, потрачены не миллионы, а миллиарды.

— Отец Александр, он часто переодевается в женский образ, меняет голоса, ходит по ночам, как лунатик. Иногда орет как резанный. Боюсь в комнату его заходить, когда он в припадке. — Жаловался богатей. И вид у него был нервный, усталый.

— Сейчас во всем разберемся. Мне нужно с ним поговорить.

Мы остановились против нужной двери. Василий Петрович опустил ручку вниз и толкнул дверь.

— Василий Петрович, вы постойте здесь, а мы с моим другом алтарником Борисом войдем внутрь. Ни при каких обстоятельствах не входите. Слышите? — И отец Александр поднял указательный палец вверх и воскликнул в последний раз, наморщив брови. — Не входите.

Войдя внутрь, я закрыл дверь.

— Ооо… Батюшка… А я все ду-у-умал.., где-е-е… ты… хо-о-одишь. — Протяжно, писклявым и тоненьким голосом говорил кто-то в темном углу. Мне сделалось очень жутко. В комнате глухая, всепоглощающая темнота. Не видно не зги. Одно единственное окно и то маленькое и то забито плотно досками, помимо досок оно зашторено не просвечиваемой широкой шторой.

Я услышал шебуршания и инстинктивно сделал шаг назад.

Когда отец Александр включил свет, то люстра тут же лопнула. В моих глазах что-то чудовищное сверкнуло в углу и вновь ушло в траурную темноту.

— Дитя мое, давай поговорим. — Тихо и спокойно сказал священник. — Ты уже неделю не выходил из комнаты по словам твоего отца. Я бы хотел узнать тебя поближе.

Теперь я слышал плачь в углу комнаты. Он быстро сменился диким смехом и во время смеха Павел все шире и шире раскрывал рот, от этого его смех становился громче и наводил больше ужаса.

— Дитя. — С ненормальным и душераздирающим гоготом проговорил Павел. — Сейчас я покажу тебе дитя! — Уже со злостью закончил свою фразу и зарычал как хищное животное.

Павел набросился на отца Александра и повалил его на пол. Я принялся разнимать их, но мой друг сказал, чтобы я не вмешивался. И вышло так, что отстраненно стоял в стороне, наблюдая за схваткой Павла. Почему только Павла? Потому что священник лежал спокойно, давая нанести себе увечья, он не сопротивлялся.

— Ты что совсем меня не боишься? — Тихо спросил Павел. А дальше он заорал. — Не боишься?! Да?!

Только сейчас я вспомнил про одну важную вещь. Чемоданчик с церковными атрибутами, который мой друг всегда носил с собой он оставил в машине, на которой мы приехали.

После продолжительного бездействия отца Александра Павел в гробовом молчании отпрянул назад. Я слышал неуверенные, удаляющиеся шаги. Будто он с опаской пятился в полном недоумении. Я помог в это время подняться на ноги отцу Александру.

— Саня, ты как? — Настороженно спросил я его, продолжая действовать на ощупь, ибо до сих пор было ничего не видать.

— Порядок, Боря. — Затем он обратился к Павлу. — Паша, я знаю твою боль.

Павел перебил священника словами:

— Да ничего ты не знаешь!

— Я тоже терял близких. Я понимаю каково это, когда уходит родной человек, а перед этим вы строите планы, о чем-то мечтаете. Но ты не успеваешь с ним проститься. Вроде только днем вы виделись, общались, смеялись. Спустя время его уже нет. По началу думаешь, что ты находишься в бредовом сне. Пеленой покрывается разум.

В ответ тишина. Слышно было только, как Павел скатился вниз по стене.

Во время их разговора я вспоминаю, что богатей моему другу священнику никаких подробностей не рассказывал за исключением того, что он беснуется и неделю как не выходит в свет.

— Многое в наших руках, но и также многое нам не подвластно. Всем располагает Бог.

— Нет твоего Бога! — С ненавистью крикнул Павел.

— Даже если Бога и нет, как ты говоришь, то родного человека не вернуть. — И отец Александр глубоко и шумно вздохнул.

Александр предложил раздвинуть шторы. На что Павел согласился. Они беседовали еще так долгое время. И нам становились известны и другие подробности.

— Мой отец изверг, — сказал парень очень тихо, он убил мою мать на моих глазах, пичкает меня таблетками и убеждает, что мне все показалось. Он внушает мне то, что якобы она нас бросила, а от меня она отказалась. — Павел сделал длинную паузу. Затем, собравшись с силами, продолжал речь дрожащим голосом. — Он никуда меня не выпускает, иногда держит на привязи. Он нашел замену моей матери, Маргариту. Она стала его любовницей. Порядочная женщина. Маргарита ничего не знала и мне отец не давал возможности поведать ей всю правду. Он начал избивать Маргариту, когда она вступалась за меня или после словесной перепалки. По утру, когда мой отец был на работе, она собрала вещи, попрощалась со мной и уехала, сказав напоследок, что вызволит меня из заточения, сообщит в полицию. Но все оказалось тщетно. — Повисла очередная пауза и Павел начал всхлипывать. Чуть успокоившись сказал. — От убийства он откупился. От побоев Маргариты, я так полагаю, тоже откупился. В суде было доказано, что она упала и отца оправдали. После суда Маргарита не объявлялась. Я не знаю, жива ли она вообще? У него очень много денег и большие связи. Мне жаль, что все так вышло. Мне безумно страшно. Спасите меня, пожалуйста. — Подбородок его затрясся, а губы образовали подкову, выражающую горе. Его сердце переполняла нескрываемая и безысходная скорбь.

Сквозь щели плотно забитых досок прорывались слабые и тонкие лучи света. В этих лучах я увидел, как Павел бросился обнимать священника.

— Он действительно думает, что я одержимый.

— Все хорошо. Теперь ты под защитой. Одержимый у нас совсем другой человек. — Сказал отец Александр приобнимая Павла за плечи. — Тебе поесть бы. А то смотри как исхудал. — И Александр взглянул на тощее тело Паши.

— Паша, — обратился я к нему, — может прогуляемся на свежем воздухе? Пройдемся по аллее, цветочной поляне, мимо фонтана. — И застыл в ожидании ответа.

— А давай. — Ответил Павел.

Мы с Пашей вышли из комнаты. За дверью поджидал богатей и двое охранников. Богатей изумленно посмотрел на нас, потом перевел взгляд на отца Александра, который сидел за столом в комнате Павла, сгорбившись и опустив плечи.

При свете дня я рассмотрел Павла. Это юноша лет двадцати пяти не больше, среднего роста, узкие плечи, впалые щеки и глаза, вокруг глаз тени недомогания в виде синяков, пошкарябанные предплечья и побои на руках, как будто он оборонялся что ли.

Богатей отпустил двух своих верзил, одетых в классический черный костюм — пиджак, из которого топорщилась кобура под мышкой, белоснежная рубашка и такой же черный галстук. Он вошел в комнату и мы услышали щелчок замка. Дверь закрылась. Наступила мрачная и зловещая тишина. Никаких разговоров за дверью. Мы с Пашей остались и пока никуда не уходили.

Спустя некоторый промежуток времени послышались громкий стук в дверь и топот ног, крики “Спасите! Помогите!” Это молил о помощи Василий Петрович. Подбежали охранники, минуту назад ушедшие. Встав возле двери, они потянулись рукой под пиджак, достали пистолеты из кобуры и пытались ударами сначала плеч, следом ног выбить дверь. Но у них ничего не выходило. Тогда один из охранников выстрелил в замок и дверь отворилась.

Богатей одной рукой сжал шею отца Александра, другой направил пистолет ему прямо в висок и медленно начал выходить из комнаты. Мы все были в замешательстве.

— А ну отойдите от меня все на пять шагов назад! — Металлическим голосом сказал отец Павла.

Его никто не послушал. Все оставались на своих местах. Богатею это не понравилось и он выстрелил в потолок, проделав в нем дырку. Немного штукатурки осыпалось под ноги отцу Александру. Я вздрогнул от выстрела. Мы осознали серьезные намерения богатея и сделали как он просил. У Павла выступили слезы на глазах.

— Ведь точно также он убил и мою мать. — Поделился откровениями со мной Паша, чеканя каждое слово полушепотом. Никто кроме меня этого не услышал.

— Значит так, — сказал Василий Петрович одному из охранников, — сейчас стреляем этих двоих и закапываем глубоко в лесу. Никто их там не найдет.

От такой картины у меня кровь застыла в жилах. Паша уставился на своего отца округленными глазами. Мне показалось, что богатей произносил эту фразу не единожды. Его вид был хладнокровным, голос спокойным.

Я подумал, что моя песенка спета. Вот и настал мой черед.

Отец Александр корчился и кряхтел от боли, желваки играли на его лице. У него вздулась шишка на лбу, губа разбита, прослеживался удар в скулу рукоятью пистолета.

Богатей прошел еще пару метров по длинному коридору и продолжал давать напутствия своим охранникам.

— Антон, ты меня слышал или нет? Или мне позвонить твоему начальству, рассказать, как ты тут службу несешь? Мигом вылетишь со своего фсо, недотепа. Делай, что говорят. — Взгляд богатея устремился на Антона, стоявшего чуть позади, и блеснул бешенством.

Второй охранник по имени Слава бросился на Василия Петровича и попытался отобрать пистолет. От неожиданности богатей выстрелил и попал в ногу моему другу. Тот упал с криками, взявшись за пулевое ранение. Кровь просачивалась сквозь дырку в рясе и обильно разливалась вокруг раны. Александр мотылял головой из стороны в стороны, зажмурив глаза, прикусывая губы, и продолжал кричать. Его крик свидетельствовал о нестерпимой и гнетущей боли.

Антон, не долго думая, выстрелил в Василия Петровича и он упал на спину. Его черная майка стремительно увлажнялась темно-красной жидкостью в области сердца. Богатей просипел, пытаясь что-то произнести. Сделал свой последний выдох и душа его устремилась в небеса прямиком на Суд Божий, как после говорил в больнице мой друг Александр, когда я его навещал.

***

Весь дом по праву принадлежал теперь Павлу. Он отыскал Маргариту и какое-то время они жили вместе. Она его поддерживала морально, не давала сойти с ума, заботилась о нем. Конечно, она никогда не заменит и не заменила родной матери, но жить ему с ней было более чем комфортно. Нас с отцом Александром Паша часто приглашал в гости. Охрану ту он распустил.

Сам Павел не работал. Работала лишь Маргарита. Так как ее зарплата не позволяла содержать такой огромный дом, работников, дворецкого, а накопившиеся деньги отца кончались, то они его продали за баснословную сумму и купили трехкомнатную квартиру в Москве, куда и переехали.

Паша с Маргаритой частенько ездили на богослужения, которые проводил отец Александр. Позже Павел все-таки устроиться на работу и найдет себе спутницу жизни. Маргарита так и останется в одиночестве. Но произошедшие события оставили свой отпечаток, свой след на всю жизнь в психике Паши.

Переломный момент

Борису на телефон поприходило множество сообщений, пропущено им несколько звонков. Книжка с порванными листами открытая валялась в одном углу комнаты. Догорала лампада, что стояла под иконами в красном, некогда излюбленном Борисом другом углу. Шторы раздвинуты. Полная луна ярко светила и лучи ее попадали на грустное лицо Бориса. Он сидел на диване, сгорбившийся, пальцы сжаты в кулаки и дышал так, словно после пробежки. Наволочка на подушке порвана, сама подушка измята и выброшена с дивана. В мерцании огня лампады, которое весело танцевало, показывались иконы, играли тени на стене. Секунда и огонь погас. В лампаде закончилось масло. Комната погрузилось в сумрачный мрак. Волосы на голове Бориса растрепаны. Дышит он по большей части ртом.

В дверь громко затарабанили. Послышался неясный знакомый до боли голос, который протяжно и ласково твердил:

— Бо-о-оря, открывай.

Борис невольно представил, как человек, сказавший эту фразу, вдруг улыбнулся.

— Открывай, кому говорю. Давай. Я знаю, ты дома.

Борис немного успокоился, встал с дивана, шагнул по прикроватному, шелковому, мягкому коврику, потом босиком пошел по паркету. Он направился к двери. Не посмотрев в глазок, Борис отворил ее. На пороге стоял его друг, отец Александр, и смотрел на него голубыми глазами, улыбался уголками губ, в руке держал черный пакет. Когда Александр увидел внутреннее состояние Бориса, то его гримаса тут же изменилась.

Борис сделал шаг в сторону, молча выставил руку по направлению комнаты, пригласил друга внутрь.

— Так, мне все понятно. — Тихо промолвил Александр и прошел на кухню, положил пакет на стул. Он стоял к Борису спиной и смотрел в окно. В доме напротив был включен свет лишь на общих балконах, в окнах этого дома царила темень. Он заложил руки за спину.

Борис к этому времени закрыл дверь, щелкнул пару раз замком. Из кухни послышался голос Александра:

— Наливай, Боря.

Борис подошел к пакету, достал из него бутыль самогона и хрипло сказал:

— Ты ведь знаешь, как я отношусь к алкоголю.

— Давай, давай. Наливай. — Повернулся Александр к Борису и настойчиво повторил.

Борис разлил по стопкам самогона и выпил все в молчании. Налил следом вторую, выпил. Отец Александр еще не справился с первой.

— Может закусь какая найдется?

Борис встал с места, достал из холодильника овощи, нарезал и выложил красиво на тарелке, затем порезал сыр, колбасу, положил на стол редис, икру, хлеб. Все это он проделывал в гробовом молчании. Друг его ни о чем не спрашивал, он в принципе никогда не задавал лишних вопросов и зачастую понимал с полуслова, даже с полувзгляда, а иногда мог понять и на расстоянии. Александра не подводила внутренняя интуиция.

Отец Александр пригубил стопку и закусил, сморщился слегка, тихо и резко выдохнул.

Борис налил себе третью стопку, а отцу вторую. Выпили, закусили. И Борис начал разговор.

— Это был темный лес, в глубине которого кладбище. Лес ее унес. Я не успел, Саня. Я не успел. А потом струсил.

— Кто кого унес?

— Лес! Маленькую девочку унёс лес. Она так визжала, кричала, молила о помощи, молила о том, чтобы ее не трогали. — Глаза Бориса мокрели и наполнялись постепенно слезами.

Отец Александр включил малый свет на кухне, чтобы не сидеть в потемках, сел на место, налил еще по стопке и продолжил слушать историю.

— Было двенадцать ночи. Моя смена на заводе заканчивалась и я должен был идти в оружейку, сдавать пистолет, но услышал пронзительные детские восклицания, которые приводили меня в ужас.

Борис взял небольшую паузу, выпил с другом стопку, закусил и продолжил:

— Я спросил у мужиков, слышали ли они что? Они сказали, что ничего не слышали, что мне нужно больше отдыхать. Сказали, чтобы я подошел к начальнику охраны и попросил у него отпуск. Они один за другим уходили по направлению оружейной комнаты, тогда как я вновь услышал эти возгласы, которые сдавливали мое сердце, отстал от них и вышел на улицу, посмотрел в непроглядный, враждебный, мертвый лес, от которого у меня пробежали мурашки. Прислушался к звукам этого таинственного, пугающего леса и от страха затаил дыхание. Сердце колотилось в горле. Я снова услышал мольбы о помощи и ринулся навстречу детскому плачу. Помимо всего прочего я слышал хруст, ломающихся веток и гортанное рычание.

— И это разве не зверь унес девочку?

— Сначала я тоже так подумал. — Повисла немая пауза. — Но это был не зверь. Далеко не зверь.

Александр округлил глаза, сглотнул, перекрестился и медленно опустил на стол руку, пальцы которой рассекали воздух тремя перстами.

— Я бежал в глубину леса. На бегу достал фонарик и пистолет, перезарядил его и стремительно, как мне казалось, укорачивал расстояние до девочки. На миг я увидел ее белое платьице с голубыми рисунками, которое блеснуло в луче фонаря. Я остановился, а затем начал красться кошкой. До девочки оставалось метров пятнадцать. Я сильно боялся и не мог произнести ни звука, будто мой язык онемел. Я просто аккуратно ступал на валяющиеся ветки, траву, перешагивал тонкие деревца и посматривал под ноги. Резко из-за дуба выскочило что-то или кто-то, зыркнуло на меня, как мне показалось. Девочка в очередной раз закричала. Крики стали отдаляться от меня. Я ускорился.

Тут Борис встал со стула и прошелся по кухне.

— Я дошел до кладбища. Вообще не знал, что оно там находится. Огляделся по сторонам. Темным темно, тихо. Слышен только слабый шум ветра и как сзади шелестят листья. Я посветил фонарем в даль. Картина, которую я наблюдал, сводила с ума. У меня пересохло во рту, колени даже немного тряслись наверно. Меня била дрожь. Сказать, что это жуткое место, ничего не сказать. Дымка заволакивала кресты, памятники, низенькие заборы. И девочка сидела возле дальней могилки и мне послышалось, что она плачет. Мирно так сидит и плачет. Мое сердце словно пронизывали острым копьем. Я удлинил свой шаг, чтобы подойти к ней, утешить, забрать отсюда в конце концов. Как только я пошел быстрее, какой-то черный силуэт метра два ростом опередил меня и огромными лапами, потому что это не назовешь руками, одним взмахом разрезал ее на пополам, кровь брызнула в разные стороны. Девочка сделала последний миллисекундный писк в своей жизни и осталась лежать на сырой земле, которая поросла высокой травой, рядом с могилой, которую девочка оплакивала, по всей видимости. Дымка возле силуэта постепенно рассеиавалсь и я увидел огромную лужу крови, которая продолжала растекаться. Силуэт обернулся и посмотрел на меня. Его зелено-желтые глаза сверкали от луча фонаря, который я в него направлял и от лунного света. Он пошел в мою сторону. Я развернулся и стремглав побежал от него прочь, крикнул одно лишь слово и единственный раз: “Помогите”. Я ударялся о деревья, царапал руки о ветви. Силуэт каким-то образом оказался впереди меня. Не знаю как это произошло. Я остановился и попятился назад. Пистолет держал в руке. Снял его с предохранителя и направил в него. Он продолжал идти на меня. Я испугался еще больше и приставил дуло себе в висок, хриплым голосом произнес: “Давай, давай. Сделай еще шаг и будешь довольствоваться моими мозгами.” Он остановился. А я был готов уже попрощаться с жизнью и закрыл глаза перед выстрелом.

Борис начал пьянеть. Язык его заплетался, речь замедлялась. Он походил, походил по кухне и уселся на место.

— Прибежали ребята и застали меня в положении, где я у виска держу пистолет. Они сказали, что я как будто не видел их, смотрел в одну точку и не моргал, с глаз текли редкие слезы. Они спросили меня, что случилось. Я им все рассказал и показал пальцем место, где произошло кровожадное растерзание. Они прошли туда, но ничего не увидели. Вернулись ко мне, аккуратно и осторожно забрали пистолет, взяли под руки и отвели на завод в комнату для хранения оружия. Я сдал пистолет. Начальник отпустил меня в недельный отпуск. Коллеги с работы меня проводили домой.

Борис выпил еще одну стопку, закусил хлебом, намазанный икрой. После этой стопки он понял для себя, что она крайняя, более пить не нужно, иначе станет плохо.

— Дома я стоял на коленях почти до утра перед иконами, которые ты мне подарил, Саня. Но все это не имеет никакого толку. Я вопрошаю, а в ответ ничего, полный игнор словно. Лишь иконы безмолвно смотрят. Саня, где Он, твой Бог, когда так нужен? Почему столько зла? Почему столько мерзкого в этом мире? Почему Он молчит? Он забыл о нас? Или Он не видит нас? А может Он ставит над нами эксперименты?

И не дав ответить своему другу отцу Александру, Борис оратился к нему с просьбой:

— Ты должен туда пойти. Я знаю, у тебя получится все разрешить и помочь! Рядом с этим кладбищем деревня, и люди в ней поговаривают, что на этом кладбище творится какая-то чертовщина. Туда уже давно никто не ходил, поэтому там все так не ухоженно. Каждый год у них пропадает один ребенок. У кого была возможность и были деньги, уехали из деревни. Но большинство все равно осталось. Псы постоянно лают. Глубокой ночью выходить на улицу из дома опасно. Люди зашуганы.

— Мы обязательно туда сходим. Ты постарайся сейчас немного успокоиться, Боря. Все решим.

— Нет, нет, Саня. Я туда не пойду.

— А как же я без тебя?

— Как и до этого был без меня. Так и сейчас. Я больше в это все не верю. Я долго убеждал себя. Но это всего лишь прибежище для уставшей и утомленной психики. Прости. Да к тому же мне жутко страшно!

— Ладно. Разберемся позже. Ты давай наверное ложись спать, а я приберу все со стола. Завтра все обсудим и поговорим еще по душам.

Бориса уже заметно развезло. Чтобы выйти из кухни, пройти в комнату и не упасть, ему нужно было придерживаться стен. Он спал мертвым сном. Отец Александр остался у Бориса, он постелил себе на кухне на диванчике.