Приграничье

Квадрат первый

– А в назначенный час тебе вера в Танатоса прийти не позволяет? – вместо приветствия поинтересовалась Эмма. Как всегда – не со зла. Как всегда – с той неизменной раздражительностью, за которой скрывалась долгая, тягучая, словно туман, усталость.

Клод не удивился. Это было ожидаемо, привычно, рутинно. Что-то вроде такой традиции, без которой очередной длинный и сложный день пойдёт ещё тяжелее.

– Да Стеф опять…полночи в крике, горячка, – объяснил Клод, хотя Эмма и без того всё знала. Не первый год они работали вместе и Эмма частенько прикрывала своего напарника перед начальством, позволяя ему ускользать, когда его дочери снова нельзя было оставаться на попечении одной только няни.

Стефе не повезло с самого рождения. От Великой Катастрофы не прошло ещё и трёх месяцев по последнему исчислению, когда она родилась, и вся дрянь, ползущая из тёмных временных порталов, разверзнутых от последнего взрыва, ещё свободно кружила по планете. У девочки не было ни малейшего шанса. Конечно, никто всерьёз не верил в то, что будет что-то страшное. Но страшное случилось, и Стефе нельзя было остаться здоровой в рухнувшем мире, в котором все временные потоки смешивались и разделялись, проникая и уходя через вскрытые порталы.

Ушли годы, чтобы порядок стал хотя бы чем-то, что может походить на порядок. Но и сегодня, семнадцать лет спустя, работы было много. Лечить время оказалось неблагодарным занятием, но и за это кто-то должен был взяться. Выхода и отклонения не предполагалось.

– Да знаю, – Эмма вздохнула, – в дежурке график смен поменяли.

– Опять? – Клод почувствовал, как горло сжалось в дурном предчувствии. Едва ли Штаб нашёл кем разбавить их команду – повсюду нужны были руки, и их отделение, занимающееся зачисткой монстров и нечисти, лезущей со всех временных линий, было необходимым, но потока добровольцев сюда не находилось – опасно, слишком опасно. Одно время сюда даже заталкивали обманом. Говорили, что будешь работать на очистке полей от древней заразы, что выползла и дохнула на поля, ты верил, и если переступал порог Штаба с вербовщиком, то быстро понимал – полей не будет, будет лишь беспощадная схватка с безумием прошлого мира.

Из плюсов – можно взглянуть на реальную историю, что всплывала из покалеченного времени то тут, то там. Иногда даже удавалось перекинуться словом с каким-нибудь из известных, уже отживших, но вернувшихся после Катастрофы. Впрочем, в этом таился и минус – многие события, как оказалось, которые складывали привычную историю, закованную в книги, оказались…слабоваты и нагло переписаны.

Клод сё ещё отчётливо помнил своё разочарование, когда, например, вступил в зал, где гордые мужи думали насчёт Декларации о независимости и понял, что половина из них пьяны…

– Опять, – рубанула Эмма и отвернулась, значит, совсем всё плохо. – Третьей смены не будет. Малко неудачно рванул за какой-то хищной ящерицей, она как-то умудрилась пройти незамеченной, и… всё.

Ящерица? Когда-то Клоду это показалось бы смешным. Но не теперь, нет. Древние ящерицы – это не повод для шуток. Это огромные существа, зачастую хищные, сильные, страшные. Пережуют и не заметишь. И лезут же, лезут.

Хуже только древние насекомые. Клод их вообще опасался, даже в маленьком размере, а когда на него села однажды муху величиной с его собственную голову, чуть не отдал душу свою на месте! А ещё есть обозлённые люди, напуганные всеми эпохами, пытающиеся проникнуть в реальный искалеченный мир, болезни, оружие…

– Они не хотят нам кого-нибудь прислать? Хоть стажёра? – раздражение Эммы передалось и Клоду, он даже со злостью грохнул выдвижным ящиком, в котором держал всё, что снимал лишнего перед выходом на смену: в Приграничье запрещались собственные часы, украшения, ножи, да и вообще – острые предметы, булавки, шпильки… словом, ничего лишнего – только тёмно-синее форменное одеяние, сделанное из устойчивой к перепадам температур ткани, да оружия – и то… калечить выходцев из других времён нельзя – можно только оглушать, пугать шокером, побить дубинкой, усыпить.

– Они видят, что мы справляемся! – громыхнула Эмма. Она уже была готова. Тёмно-синее одеяние делало её лицо ещё более бледным, болезненным. Собранные в тугую косу тёмные волосы яркости и живости её образу не добавляли.

Это тоже было правдой. Они всегда думали, что не выдержат. Нагрузка за нагрузкой, задание за заданием, а ресурсов на послабление никаких. Штаб иногда расщедривался, но это было словно одолжением, которое нужно было ещё и отработать. А они, несчастные, справлялись! Увеличивали число смен – справлялись! Расширяли очищенную зону, то есть добавляли новые разрывы времени – справлялись! Порода такая, что ли, у людей…

– Привет, ребята! – в комнату зашла Регина, сменщина. Она была уже в привычной одежде, значит, сдала смену и доложила. Но почему осталась? Их ждала?

– Привет, – сказал Клод. Регина была ему близка – у них было общее горе: у него больная дочь, у неё сын. Это их роднило. Но Клод понимал, что поменяться и встать на смену с Региной будет плохой идеей – у неё те же просьбы, что и у него, и та же необходимость отсутствовать то там, то тут. Эмма была надёжнее. Да и успешнее, если уж на то пошло. Они почти всегда выходили в удачу на смене.

Эмма Регине только кивнула.

– Слышали, что нам жалование повысят? – спросила Регина, глядя на Клода. – Со следующего месяца!

Надежда была прекрасна. Стефе требовался повышенный уход. Но Клод отмолчался. Он был на службе не первый день и знал что такое повышение жалования. Эмма не осталась в молчании:

– Ага, спасибо большое. Там повысят жалование, а наши допы подрежут! Надбавка за тяжесть труда и ночные будет меньше. Вот и всё. То на то и выходит, как и всегда.

Регина помрачнела. Ей хотелось верить в хорошее, но Эмма была реалистом и не щадила тех, кто не был готов к реальности.

– Нам пора, – напомнила Эмма, не давая Клоду смягчить свой выпад, и первая пошла к дверям.

– Удачи, – прошелестела Регина.

***

Приграничье уже шумело. Пара дежурных, не имеющих ни полномочий, ни возможностей, пытались на ломаной смеси обрывочно-известных иностранных фраз и языка жестов донести до топчущихся грозных рыцарей, что надо идти назад.

– Да твою ж…– Эмма на ходу переключила наушник, позволяющий ей понимать гневливую речь рыцарей, и рванула на переговоры.

Клод за ней. Но он сначала оценил рыцарей. Кони в железных сбруях, сами рыцари в тяжёлом и неповоротливом…щиты? Понемногу Клод начал разбираться и в геральдике. Навскидку он бы сказал, что это выходцы из немецких земель тринадцатого-четырнадцатого столетий.

Рыцарей можно было понять. Они были растеряны и злы. Они наверняка ехали со своим господином на охоту и тут… выехали не в привычный лес, а чёрт знает куда. К другим людям, в другое время.

Эмма уже размахивала руками, пытаясь объяснить рыцарям, что всё хорошо, надо просто повернуть назад, и всё закроется само, и что их, наверное, уже ждёт их господин, и надо последовать к нему, но лошади били копытами, звенело железо, один из смельчаков спешился и потянулся к мечу, одновременно шагая к линии.

– Цурюк! Битте, цурюк! – повторила Эмма как заклинание. Она тоже опознала рыцарей как выходцев из немецких земель. Запас её знаний в геральдике и языках был немного выше, но проблема была в том, что учились они по современным книгам и словарям. Языки же, как узнал и Клод, изменялись очень активно. Однажды он, прямой носитель французского, четверть часа не мог узнать тот же французский из пятнадцатого столетия!

Рыцарь остановился и что-то резко и грубо спросил. Клод, чертыхнувшись, потянулся к переключателю языка, и это было ошибкой. Рыцарь обернулся к своим, крикнул им что-то и железо зазвенело со всех сторон.

Нет, схватки не было. Щит границы, был активирован дежурными. Красноватый свет полыхнул, ослепляя рыцарей – ненадолго, но жутко. Они отступили, не понимая, пугаясь. Эмма активировала свой шокер. Пользы от него было больше именно в виде треска и бегущих линий тока. Сам удар не всегда был ударом, особенно барахлило в переступке времён, когда приходилось заглядывать в порталы. Там вообще всё летело и полагались лишь собственные силы, но треск был страшным, а по разработке штабных, ещё и усиленным. Это сработало.

Взметнулись плащи, громыхнули щиты, лошади, напуганные больше людей, понесли назад и образовалась уродливая куча из бегущих людей, лошадей и железа.

– Закрывай! Закрывай! – кричала Эмма, но Клод закрывал и без неё.

Наскоро задвигал он портал, набросив на пульсирующий разлом, который кругом чернел прямо перед ними, прозрачную плёнку. Портал боролся ещё несколько мгновений, но плёнка победила, сцепила края и затянула собой круг. Круг ещё несколько раз беспомощно моргнул и угас. Пространство стало ровным.

– Тринадцатый или четырнадцатый век? – спросил Клод, тяжело дыша. Плёнка, созданная тем же Штабом, тяжело отклеивалась от рук, и легко липла ко всему подряд. Оторвать её было тем ещё приключением, а тут ещё ему пришлось сигануть через щит, преодолеть несколько метров, молясь, чтобы рыцари не обернулись, и затянуть…

– Тринадцатый, первая половина, – ответила Эмма, чуть успокоившись, – Добринские братья. Если мне не изменяет память, то только у них на гербах красный стоящий меч и звезда. Хотя, уже не могу ручаться. Буйное время было. Хотя, как сказать что оно было?

Эмма хрипло засмеялась и тут же оборвала себя, сделала знак дежурным, те, довольные до жути, поспешно сбежали – ещё бы – настоящие приграничники явились! Пусть и отвечают, им за это платят, а дежурные и вовсе не должны стола покидать – они сидят у экранов, их отслеживают!

– Как ты всё помнишь! – привычно изумился Клод.

Эмма пожала плечами:

– Ничего необычного. Мы думали, что ответы надо искать в прошлом. Когда-то даже пытались наладить контакт. Ну, с прошлым. Знаешь, с кем почти удалось договориться? С Тутанхамоном!

Эмма снова засмеялась, но Клод не последовал её примеру, и она обернулась на него.

– Ты здесь что, с начала? – прежде Клод не спрашивал её об этом. Знал, что она работает дольше, но не настолько же?

Эмма не ответила и это, наверное, можно было расценить как ответ.

– Холодает, – сказала она, отвлекаясь от своих мыслей. – После того, как разлом времени сшит, так всегда, заметил?

– Заметил, – Клод не стал настаивать на откровенности, в конце концов, они не друзья, а напарники. – И всё-таки, я иногда думаю, как же они, возвращаясь назад, всё это объясняют?

Эмма прошлась вдоль очищенной границы, на самом деле, пора было менять участок, но здесь было спокойно, а что там, дальше? Кто ж его ведает! И хорошо, если время порвётся где-нибудь у границ, а если дальше? Это опаснее. Дежурные, конечно, предупредят, но здесь было как-то спокойнее.

– Как-как…– ответила Эмма, – не поверишь, сколько в истории, если оценивать уже с нашей точки зрения, весёлого! Помнишь, внутри всяких уцелевших пирамид майя нашли рисунки каких-то фигур в скафандрах?

Клод неуверенно кивнул. Всякие теории заговора он не любил, впрочем, какие могли быть теории, когда судьба стала непредсказуемой и грянуло великое бедствие временного разлома?

– Ничего не хочу сказать, да и не могу, но первые костюмы Штаба были как скафандры. Боялись инфекций и радиации, и населения, – сказала Эмма и отвлеклась на наушник, – да, что такое? Какой квадрат? Идём.

– Что ещё хорошего случилось? – Клод решил пока не реагировать на слова Эммы по поводу скафандров и майя, всё-таки, это было давно и не могло его потрясти. Во всяком случае тогда, когда дежурный ей что-то сказал.

– Время тончит на двадцать пятом. Но там место проклятое, сам знаешь, – Эмма уже спешила. Переходы по квадратам отнимали много времени, благо, раз оно истончилось и полилось, начало лопаться, грех было не использовать это для перемещений. Нужно всего-то добраться до одного из чистых квадратов, где закон времени ещё был твёрд. – Готов?

– Готов, – Клод чуть запыхался, Эмма почти летала по его мнению, – сколько до двадцать пятого? Минут сорок если на машине?

– Почти пятьдесят, – Эмма отмахнулась. – Давай.

Тонкая круглая пластинка, как фишка или плоская пуговица лёг в руку Клода, привычно кольнул пальцы, и дрожь от укола разошлась по всему телу…

– Живо-живо! – Эмма уже вскакивала на платформу перемещений, – ну?

Клод, которого всегда мутило от соприкосновения со временем и его сжатием, поспешно переставлял ноги, надеясь, как и всегда, что его не стошнит. Платформа дождалась, когда он соизволит подняться на неё, дрогнула, поехала…

Клод закрыл глаза. Платформа стучала по чёрным лакированным рельсам, проложенным по всему периметру очищенного пространства.

– Когда-нибудь будет легче, – пообещала Эмма, опускаясь рядом с ним. Клод не видел, чувствовал её внимание. – Меня вообще рвало первые пару неделей. Потом привыкла.

– Я же не первый год здесь, – напомнил Клод, не открывая глаз. Он знал, что сейчас вокруг скачут чёрные и белые переходы других платформ, готовых отвезти воителей на любой квадрат Приграничья. – К этому нельзя привыкнуть.

Эмма помолчала, затем сказала, видимо, желая его отвлечь:

– Знаешь, нас многие видели уже. В истории-то. Та же Жанна д`Арк. Она видела не ангела и слышала не бога. Это были мы, приграничники. Просто представь – ты живёшь где-нибудь в средние века, где правит власть церковь, а кое-где и инквизиция. И тут здрасьте – ниоткуда не возьмись ниоткуда не взялось. Свет, разлом и мы стоим чёрт знает в чём и молвим так ласково, брысь, мол, отсюда, не суйся!

Клод, не открывая глаз, усмехнулся, представив эту картину.

– А безумных можно назвать одержимыми по мерками какой-нибудь испанской инквизиции. А чем-то понятным там и не пахнет – объяснения может быть два: дьявол морочит голову или божественное явление. Кстати, можно совмещать, как с Жанной.

Платформа остановилась, Клод открыл глаза.

– С перевесом взяла, – проворчала Эмма, – эх! Что ж такое-то, но ладно, в дежурке подгонят.

Квадрат встретил тишиной. Зловещей тишиной, какая бывает только перед разломом времени. Пока никого не появилось, но всё же… время тончает, признаки налицо.

– Я бы решил, что просто сошёл с ума, если бы увидел что-то вроде нас, – признался Клод.

– Безумство – это клеймо дьявола, – отозвалась Эмма, – впрочем, я бы тоже так решила. Представь, ты какой-нибудь крестьянин…

– Чего это я крестьянин? – прервал Клод, – почему сразу крестьянин? Почему не король? Не принц, не граф?

Эмма посмотрела на него внимательно, затем вздохнула:

– Правду говорят, нет взрослых людей на свете. Ну хорошо, представь, что ты король. Ходишь в церковь, молишься, держишь пост, показывая пример всем поданным, думаешь о казне и войне, мире и свадьбе, которая всего лишь дипломатический шаг. А попутно, вокруг тебя, смешение грязи и роскоши. И всё привычно, понятно, а тут ты едешь по лесу и выезжаешь к какому-то куполу, который словно с неба спущен. И не по твоему, заметь, приказу! И люди тебе какие-то, совсем чужие, одетые странно и непривычно, говорят тебе безо всякого почтения, чтобы ты убирался вон.

– Ну да, – Клод поморщился, – согласен, так легко сойти с ума.

– Но если ты король, тебе немного легче. А вот если ты крестьянин, то привет – у тебя вся жизнь сужается до того, чтобы выжить и детей накормить. А там неурожай, зерно плесневеет, а другого нет! Плюс сырость, вонь, болезнь, холод, и тут ещё сталкиваешься чёрт знает с чем. А у тебя из объяснений – дьявол да бог. Но на бога мы мало тянем, страшные, шокерами пугаем, дубинками, костюмами…

Клод хотел уже пошутить, но Эмма посерьёзнела:

– Начинается. Будь готов!

Она была права. Небо зачернело и заалело одновременно, словно синяк – иссиня-чёрный, кровавый, а потом – лопнуло! Только брызнуло на землю едким дождём. А в следующее мгновение вырвалось из очередного светящегося круга что-то длинное, многолапое…

– Это ещё что…–у Эммы даже голос охрип.

А существо, покрытое панцирем, похоже, слепое, словно из одних щетинистых лап и состояло. Оно тянулось и тянулось из разлома и, кажется, никак не могло закончиться, а ведь уже было в человеческий рост!

– Исполинская многоножка, – Клод, который тоже почитывал энциклопедии, валявшиеся в дежурке, мог бы даже вспомнить заковыристое название твари. На рисунке она была омерзительна, но хотя бы не вызывала паники. А здесь, в живую. – Рост до двух с половиной метров.

– Вижу, – заверила Эмма. – Травоядное, надеюсь?

– Не знаю, – честно ответил Клод, – ни на одной окаменелости, что дошла до наших дней, ничего похожего на рот не сохранилось.

Эмма выругалась. Тварь же выползла окончательно и, переставляя многочисленные ноги-лапы, поползла, неожиданно резво, в их сторону.

Бой был мрачным, решительным. Самое плохое было в том, что даже таких особей убивать было нельзя. Не в реальности. Нужно было вернуть, спровадить, закрыть разлом – только так.

А если уничтожать – в её времени. И то – крайне нежелательно. Но с насекомых и животных ещё не так спрашивали, как с людей. Людей можно было уничтожить в их времени, если это было то самое время, где они умерли по официальной версии.

– на меня гони! – кричала Эмма, выворачиваясь от цепких задних лапок. – Разверни её! Нет! Не надо!

Эмма оступилась, нога её подвернулась и Эмма едва не потеряла равновесие.

– Жива? – Клод, выпустив в многоножку целый разряд мелких электрических зарядов, с трудом увидел за телом чудовища напарницу.

– Да, – она перевела дух, – разряд по лапам. Или что это…

Многоножка была быстрой. Хищной или нет выяснять не хотелось. Но она была либо голодна, либо дружелюбна, потому что очень рвалась к знакомству то с Клодом, то с Эммой. Она крутилась, вращалась, перебирая множеством лапок, а то и пыталась дотянуться ими и её тело, словно резиновое, удлинялось.

– Сказала же – по ногам! – проорала Эмма, выпрыгивая откуда-то с камня прямо на панцирь многоножки и перекатываясь по нему от хватки многочисленных ножек чудовища.

Клод слышал! Просто не попадал. Лап было много, но они слишком быстро сучили по земле, переставлялись, передвигались и нужно было ещё уклониться от захвата этой лапочкой!

– Сама попробуй! – возмутился Клод, теряя, в отличие от Эммы, равновесие.

Впрочем, это было на руку. Множество ножек нависло над ним, и Клод выпустил без всякого промедления и расчёта последние заряды по ногам. Попал.

Многоножка зашипела изнутри, извиваясь, поползла назад, явно желая пережить обиду. Эмма скатилась с неё и выпустила свои заряды по ногам, подгоняя древнюю нечисть ласковым намёком.

Многоножка замешкалась у самого разлома. Новый мир, кажется, ей казался соблазнительным, хотя и обидело её тут! Но там ей было всё знакомо, а здесь ещё нет.

– Пошла! Пошла! – подгоняла Эмма, множество мелких шариков, каждый не больше бусины, заряженных на болезненные разряды электричества, слетало с её руки, отделялось от боевого браслета, и жалило противное насекомое.

Многоножка сдалась. Она долго запихивала себя в разлом, что-то скрипело внутри её тела, ножки казались бесконечными, но всё же закончились.

– Закрывай, – прошелестела Эмма, опускаясь на землю. Нужно было перевести дух, да растереть слегка ушибленную ногу.

Клод уже заклеивал разлом привычной липкой плёнкой. Он видел, что многоножка предприняла ещё одну попытку вырваться на свободу, но плёнка стягивала разломанное время намертво. У неё ничего не получилось.

– Всё, – Клод протянул руку, – вставай.

Эмма не стала спорить, поднялась. Её лицо на мгновение исказилось от боли, но она не пожаловалась. Клод, который до появления многоножки хотел попросить её прикрыть своё отсутствие в следующей смене, решил, что момент будет неудачным. Эмма, конечно, не отказывала ему в подобных просьбах, но всегда подчёркивала, что это не очень-то и правильно – каждая смена риск.

Вместо этого, переводя дух, он спросил:

– Как думаешь, а разломы из будущего бывают?

Эмма взглянула на него слишком быстро и тут же отвела глаза. Клод встревоженно ждал.

– Обед скоро, – отозвалась Эмма, – давай лучше об этом подумаем.

Клод решил не наставить, но реакцию Эммы запомнил.

(*) Приграничье откроет врата где-то во второй половине августа.

Квадрат второй

(*)

Звук вызова был противным, скользким и тревожным. Но что хуже, так это то, что Клод прекрасно понимал – просто так не будут вызывать. Если что-то случилось, то случилось. Не было ещё такого, чтобы кнопка вызова запищала, налилась алым цветом, а когда он принял сигнал, вдруг оповестила его тем, что последствия Великой Катастрофы кончены, или временные разломы больше не появятся, или то, что Эмма померла.

Впрочем нет, последнего Клод не желал. Во-первых, они хорошо сработались, Эмма была раньше в Приграничье, чем он и уже знала столько всего, что Клоду даже и не снилось, так что на неё можно было положиться. Во-вторых, она прикрывала его порою и не обо всех его просчётах да отсутствиях докладывала. Но резковата была, это правда. Но с этим Клод уже давно смирился.

Тревожно глянув на бледную дочь, Клод всё же принял вызов. Голос Эммы (легка на помине! – кажется, так говорили до Великой Катастрофы) наполнил комнату:

– Клод? Тебя что, черепахи покусали? Ещё медленнее можно было?

Когда-то Клод может и сам усмехнулся бы с фразы про черепах. Но уже давно не теперь. Он видел черепах из доисторических времён – те тоже, бывало, засовывали головы в временные разломы Приграничья. Общая длина одной такой черепахи была четыре метра, вес – около двух тонн, размах ластов около пяти метров… добавить к этому некоторый испуг животного, которое оказалось не в своём времени, и получается довольно страшная картинка. Кстати, электрические разряды её панцирь не прошибли, пришлось гнать её сеткой, словом, намучались, но черепахи перестали казаться смешными Клоду на всю жизнь. Так раньше было с ящерицами, разного рода насекомыми и много кем ещё. Клод считал, что с людьми, заглядывающими то из одной эпохи, то другой через временные разломы, всё же проще. Люди хоть сколько-нибудь разумны, да пугливы.

– А по мне животные проще, – отмахнулась тогда Эмма, – с людьми возни много. Кстати, когда читаю какие-нибудь древние документы, догадываюсь, что они повстречали разлом. Только назвали это чудом или дьявольским происком.

Сказать сказала, и отправилась есть черепаший суп. В отместку за долгую возню в квадрате.

Клод остался при своём мнении. Люди лучше, разумнее! Даже если это выходцы из буйных раннесредневековых времён!

– Принял как смог, – буркнул Клод, отогнав мысли о черепахах, невольно пробуждённые Эммой.

– Ну ладно, – смилостивилась та, – я с плохими новостями. Регина не может сегодня выйти, так что…

Клод попытался подавить раздражение. Конечно, сейчас разломы не так буйствуют, но всё же они есть и опасны. Но Штаб живёт по странному спокойствию: справляются, мол, и ладно! А то, что отдыха между сменами нет или почти нет, Штаб не волнует. Каждый раз – риск. Каждый день может быть последним. Но Штаб словно не видит этого. Он посылает людей на разбор земель, восстановление, сбор новых урожаев из полупластиковых продуктов (а что ещё вырастет после Великой Катастрофы?), но почему-то не посылает в Приграничье, разве только дежурных. Так те ж не сунутся. Оно им не очень-то надо.

– Я не могу, – напомнил Клод и снова глянул на дочь, ей сегодня было нехорошо. Да и не могло быть хорошо, она родилась через три месяца после великой катастрофы. Когда всё бушевало вокруг, у неё не было и шанса на здоровье. Так было со многими детьми и чудом можно было считать уже то, что Стефа прожила дольше многих из них.

Услышав отца, Стефа подняла почти прозрачные глаза. В них не было слёз, не было уже ничего, кроме усталости, прошелестела:

– Всё хорошо.

Клод вздрогнул. Он не ждал, что она заговорит, думал, что спит. В последнее время Стефа всё чаще была в какому-то полусне-полуяви, доктор заговаривал о том, что ей нужен новый комплекс для крови – такие только пошли в продажу.

Но всё упиралось в средства…

Даже Эмма притихла. Услышала, конечно. Нет, она знала, что Клод растит больную дочь. Такая история была у многих, в том числе и в Штабе. И она часто шла на некоторые уступки ему, то отпускала раньше, то позволяла задерживаться, и считала справедливым, что и ей можно пойти на уступки, раз Эмма на них идёт.

– Стефа, у тебя лихорадка начинается, – возразил Клод, на мгновение забыв про вызов, – я…

– Я уже взрослая, – заметила Стефа, – я знаю где лекарства.

В её словах был резон. Она и правда была взрослой. Впрочем, по её щуплому, тонкому виду этого нельзя было сказать.

– Меня устраивает, – вклинилась Эмма, напоминая о себе.

Клода это не устраивало.

– Эмма, она больна.

– Здоровее не станет, – Эмма вздохнула. – Сегодняшний выход будет оплачен.

Клод колебался. Оплаченная смена, это, конечно, хорошо. Но как оставить Стефу? И потом – по графику его смена уже завтра.

– Я тоже не в восторге, – продолжила Эмма, начиная раздражаться, – короче, я своё тебе сказала. Хочешь подзаработать – приходи.

И она сбросила вызов. Её голос потух. Клод сообразил, однако, не сразу, и ещё пару мгновений смотрел на кнопку. Он уже знал, что пойдёт. Деньги лишними не бывают. Но про себя как было не возмутиться? О чём этот Штаб вообще думает?..

Клод успел как раз тогда, когда Эмма снимала с себя всё лишнее и складывала в ящик стола. В Приграничье запрещались личные вещи, вплоть до украшений и часов – в принципе, это было разумно, ведь могло произойти всё, что угодно, и любая вещь могла проскочить в разлом. А кто знает как пойдёт эпоха людей, если, скажем, в первобытное общество попадут электронные часы?

Вот ничего и не допускалось, кроме тёмно-синих одеяний из тканей, легко адаптирующейся к разной температуре, да вооружения – дубинка, шокер, сеть и ещё пара вещиц, которые лично Клод использовал редко.

Эмма не удивилась, только коротко кивнула:

– Только глазами не сверкай, пользы не будет, а энергия расходится.

– Я просто не понимаю… – Клод чертыхнулся, с Эммой спорить было бесполезно, да и по итогу она его не тащила, и явно готовилась выйти и сама в патруль. Про её жизнь Клод ничего и не знал, но полагал, что и она живёт весьма тяжело, видимо, ей были нужны деньги, а может быть и чувство ответственности победило.

– Хороший девиз, – согласилась Эмма. Она прислонилась к шкафчику, взглянула на Клода устало и мрачно, – только не строй из себя жертву и не ходи с кислой рожей, я тебя умоляю! Лучше иди тогда домой, к дочери.

Клод проглотил этот крайне дружелюбный совет. Глупо было идти домой. К тому же – деньги нужны.

– Что с Региной-то? Почему она не вышла? – он спросил о другом, застегивая синее одеяние и проверяя вооружение.

– Что-то с сыном.

– А её напарник? – Клод не догадался спросить об этом сразу, но пока добирался до службы, сообразил, что упустил именно это из виду. – Почему он не заменяет?

Эмма помолчала, как бы взвешивая ответ, затем честно призналась:

– Вызвать не можем.

Клод даже замер.

– Чего-чего?

– Того! – огрызнулась Эмма, оглянулась на дверь дежурных и снизила голос: – вызвать его не можем. Он на службу не явился. Регина-то предупредила, извинялась, словно её извинения кому-то, мать его, нужны! А вот Макс как в воду канул. Вызванивали, даже на дом к нему послали… никого!

Это было что-то новенькое.

– А как же это… – Клод даже про своё негодование забыл. Растаять в воздухе, когда тебя ждёт Штаб? Нет, это не шутки. Работы ныне не так много, рук, конечно, не хватает, но по сравнению с постоянным сбором полупластикового урожая, да разбора развалов от Великой Катастрофы, у них ещё ничего, да и снабжают получше – паёк дают побольше.

– Как-как… опаздываем мы, вот как! – Эмма даже подтолкнула Клода к выходу. С Эммой всегда так, она, может, и скажет чего, а тут же на работу прерывает. Работа для неё прочего важнее.

***

Платформа подвезла их к нужному квадрату быстро, но Клод всё равно ступил на землю с чувством тошноты. А как иначе? По всему обжитому периметру эта жуткая Платформа металась как бешеная, скорость набирала и поворачивала резко, Клод не мог привыкнуть, хотя Эмма и обещала, что рано или поздно это случится.

Дежурные уже их ждали. Временной разлом готов был выпустить кого-то. Эмма сделала знак рукой и дежурных как ветром сдуло – конечно, им не платят за то, чтобы тут рисковать. У них другая работа, её они и должны выполнять, а в иное и не лезть.

– Это человек? – Клод выдохнул, когда разлом обнажился, лопнул, являя перед ними силуэт.

Эмма не ответила, напряжённо вглядываясь в пространство. Она знала, что люди тоже бывают разными. Так однажды в её группу метнули копьё – это было племя древних людей, и они жутко испугались разлома, и отреагировали так как умели.

Но копья не было. Был только человек – один, спокойный, любопытно озирающийся по сторонам, облачённый в одежды, которые Клод мог бы определить как монашеские – он видел схожие на картинках в обучающих презентациях, рассказывающих о том, как было раньше.

– Остановитесь! – крикнула Эмма. – Вы понимаете меня?

Человек остановился. Теперь можно было разглядеть его лицо. Клод бы сказал, что ему около шестидесяти лет, но осанка и весь облик были словно выточены твёрдостью.

– Не понимает, – вздохнула Эмма и перевела свой наушник в режим автоматического перевода. Её голос зазвучал иначе из-за звуков чужой для уха Клода речи. Он поспешно перевёл и свой наушник, чтобы понимать о чём она говорит и, если что, добавить.

А Эмма уже вовсю вещала:

– Остановитесь и не паникуйте. Мы вам не враги. Пожалуйста, сделайте несколько шагов назад и вернитесь в то место и в то время, из которого шли. Для вас это не будет иметь никаких последствий. Пожалуйста, сохраняйте спокойствие.

На памяти Клода только пара-тройка людских гостей послушалась её. И то, после долгих уговоров. Люди, попадающие сюда, находятся в другом времени и не могут реагировать так, как отреагировали бы у себя, в родное время. Здесь всё иное: и если глаза ещё видят что-то схожее с людьми, которые стоят у полупрозрачного, но освещаемого тёмно-фиолетовым свечением забора, то вот уши слышат тишину, которой нет в их времени.

Что делать, если в настоящем времени нет ни птиц, ни насекомых, ну кроме тех, что выведены лабораторно? Почти нет ветра, а если и есть, то и он другой.

И запах… Эмма говорила, что именно запахи сбивают человека и пугают больше всего. Вот он шёл, допустим, мимо леса или реки – пахло деревом, травой или тем особым водным запахом, а тут раз – и нет больше запаха привычного, и есть лишь тонкая прослойка враждебного, непривычного, незнакомого прежде запаха жжённого пластика – всё, это как последняя капля, и здравствуйте, испуг и агрессия.

Но человек, явившийся из разлома, не собирался проявлять агрессию. Он был явно испуган, но всё же отступил, вглядываясь в них с любопытством и тем же испугом.

Эмма вздохнула – контакт есть.

– Сделайте ещё несколько шагов назад, – сказала она незнакомцу, – отступите туда, откуда пришли, и вы сюда больше не вернётесь.

Пришлый взглянул на неё, выслушал, склонив голову, а затем спросил:

– Вы антихристы?

– Антихристы были до нас, – ответила Эмма. Клод не вмешивался. Он знал, что она лучше как переговорщик. Да и права она. Антихристы и святые могли быть только до Великой Катастрофы, а сейчас остались лишь люди – одновременно соратники, служители и солдаты. Без меланхолии, без жалости к себе, с готовностью работать. Потому что выживать надо всем. – Мы не антихристы. Мы…

Иногда Эмма отвечала правду. Мол, мы, из будущего. Но так получалось только с теми, кто был готов к диалогу и в ком Эмма видела возможность образованности и некоторого философского размышления и интеллекта.

– Мы не местные, – а вот так отвечала она чаще. – Мы здесь э… гости. Мы работаем. И чтобы наша работа не мешала вам и не навредила, прошу вас покинуть эту территорию. И никому не говорить.

Пришлый посмотрел на неё, потом на Клода, покачал головой:

– Стало быть, случилось?

А вот это было неожиданно. Эмма переступила на несколько шагов, явно не расположенная к беседе. А вот Клод не удержался, спросил:

– Простите, что случилось?

Эмма прожгла его взглядом, но ничего не сказала. У неё было правило – при пришлых чужаках, да и при своих дежурных никогда замечаний не делать. Все выволочки строго между собой.

– Катастрофа случилась, – спокойно ответил пришлый, – а они говорили, что я безумен.

Эмма явно нервничала. Она не любила, когда что-то шло не по плану.

– Катастрофа? – у Клода сжало горло. – Какая катастрофа?

– Пламя вырвалось тысячью языков и прошло по земле в день Луны, явившейся во всём своём блеске. И воздух стал ядом, и земля зашлась алым, и вода стала чернее неба. И многие пали в первый день, но ещё больше пало в дни грядущие. А от всего до шаткого мира семнадцать лет, – пришлый был всё также спокоен, теперь он смотрел на Клода и совсем не смотрел на Эмму.

А у Клода всё внутри перевернулось от ужаса и непонимания. Пламя и правда было. Был и отравлен воздух, и земля была красной, и вода… но как об этом мог знать пришлый из другого времени? И семнадцать лет. семнадцать лет назад всё было именно так!

– Ступайте в свой мир! – рявкнула Эмма, теряя терпение, – если вы всё так знаете, то незачем здесь толпиться. Вам всё равно не дожить, господин…

– Нострадамус, – пришлый вежливо отвесил поклон, – Мишель Нострадамус.

– И вам того же! – Эмма красноречиво указала рукой в разлом. Гость как-то странно улыбнулся и пошёл прочь, медленно и спокойно, словно не было в его жизни никакого столкновения с нереальным.

Клод смотрел на Эмму с укором. Ему казалось, что она совершила ошибку, ведь с этим человеком можно было поговорить, можно было спросить его больше – откуда он всё это знает, например?

Нострадамус обернулся уже у разлома. Оставался ещё один шаг, но он всё равно обернулся.

– Храни вас бог, а я не могу, – сказал он и шагнул в своё время.

Эмма не отреагировала. В её времени уже давно не было богов.

– Зашивай! – велела она Клоду, смущённому до жути таким непривычным напутствием и сама принялась за дело.

Нострадамус не стал ждать их действий. Он уже шёл прочь, шёл медленно и спокойно, больше не останавливаясь и не оглядываясь. Он был прав. И, кажется, теперь знал это.

– Ты дурак, – сказала Эмма, когда дело было сделано, и разлом скрылся за запечатанным швом. – Понял?

– А? – Клод аж растерялся. – Почему? Он же сказал всё верно… и пламя, и вода. Только что за день, когда Луна была в полном блеске?

Эмма помолчала. Она явно не хотела объяснять, но, видимо, пришлось. Негодование в ней копилось слишком долго. При госте она стерпела, зато сейчас стерпеть уж не могла.

– Правило семь помнишь? – спросила она, всё про себя взвесив.

– Помню.

– Озвучь.

– Никогда не разговаривать о прошлом или будущем с пришлыми, не спрашивать их о том, что было и не отвечать на вопросы о том, что будет. но, Эмма, он же знал!

– Не разговаривать о том, что будет, – напомнила Эмма. – Клод, честное слово, иногда так и тянет дать тебе подзатыльник, но, боюсь, последние мозги выбью. Правила написаны и отступать от них нельзя. написаны они кровью и пылью.

– Я знаю, – заверил Клод, – но откуда он знал? А?

Рядом с Эммой Клод нередко чувствовал себя мальчишкой, хотя был всего ненамного младше неё. По его собственным оценкам – лет на пять, вряд ли больше. Но она смотрела на него с высоты своего опыта, явно таинственного, не подлежащего обсуждению, а он так и оставался обывателем.

– Я тебе сейчас скажу, но ты не будешь задавать вопросов, требовать объяснений и вообще вспоминать об этом, – Эмма посерьёзнела и как-то помрачнела ещё больше. – Просто, чтобы ты больше не попадал в такие рискованные ситуации.

– Понял, – растерянно согласился Клод.

– В мире – в нашем, в прошлом, неважно, всегда были безумцы. Ну кое-кому и правда надо лечиться, а кое-кто сталкивался с тем, что не мог объяснить пределами своего времени и возможностями. Например, один французский революционер считал, что всё вокруг нас состоит из невидимых глазу частиц. Так он интуитивно раскрыл молекулы, но его знаний и ресурсов того времени не хватило для того, чтобы это подтвердить. Так и во многом. Из таких вот непонятных идей и шли многие слухи о безумстве.

– Это я знаю, – сказал Клод осторожно, – ты говорила, что так часто бывало.

– Не перебивай, – напомнила Эмма, – не знаешь. И, надеюсь, не узнаешь. Помнишь, ты меня как-то спросил, бывают ли разломы из будущего?

Клод застыл. Да, было такое – он задал вопрос, Эмма ушла от ответа.

– Бывают, – ответила Эмма, – но скажешь об этом кому-нибудь и Штаб тебя прикончит. А заодно и меня. это большой секрет. Разломы бывают разные. И иногда кто-то из тех, кто сидит дальше, чем мы, заглядывает в мир, который уже прошёл. Основная версия – для того, чтобы что-то перекроить. Полагаю, что Нострадамус из числа тех, с кем контактировали те, кто опередил нас во времени. Но к нему вообще лучше не лезть. В архиве Штаба есть целая папка о нём.

– О Нострадамусе? Почему? – Клод помнил, что Эмма требовала не задавать вопросов, но не удержался.

– Потому что он и правда много пророчил. То ли восприимчив к нам, то ли ещё чего, не знаю. Но ты об этом забудь. Не нашего это ума дело. И разломы будущего тоже. мы кто? Приграничники. Вот и всё! – Эмма строго взглянула на него. Клод боролся с собой ещё мгновение, его так и тянуло задать пяток-другой вопросов, но он удержался, зная, что она не ответит.

– Я никому не скажу, – пообещал Клод.

– Вот и славно, – одобрила Эмма и потянулась к наушнику, – дежурный? Да, возвращаемся.

– Возвращаемся? – не понял Клод. – Мы не идём дежурить дальше?

Но Эмма не отвечала. Она спешила к Платформе – жуткой, готовой снова развить бешеную скорость. Во время самого движения Клод молчал тоже, но уже вынужденно – его снова замутило, да ещё пуще прежнего, так, что выдуло все мысли о разломах будущего и Нострадамусе прочь из головы.

И только прибыв в дежурку, Клод понял почему Эмма так рванула, не отвечая на его вопросы. И почему их выдернули с дежурства. Макс нашёлся. Вернее, его тело.

– Ну вот и нашлась пропажа, – процедила Эмма, взирая на мёртвое тело. Она уже понимала, что произошло что-то очень плохое. В противном случае, его не потащили бы в дежурку, отвезли бы сразу в Штаб. Впрочем, это могло означать только одно.

– Нашли в шестом квадрате, – объяснил дежурный. – Там разлом не закрыт.

А вот это было совсем нехорошо.

– Кто вышел? – спросила Эмма. Её голос хрипел от напряжения. Дело было не в том, что Макс умер. И даже не в том, что он вышел на службу, когда они не могли его найти и считали обратное. Дело в том, что служба сегодняшнего дня была для него последней. По-видимому, он вступил в борьбу и проиграл. И тот, кто убил его, вышел в мир.

В их мир.

– Человек, – ответил дежурный, – всех подняли. Тревога была. Запоздалая, конечно, но что есть. по приблизительным оценкам – один человек. Примерный период – вторая половина тринадцатого века. Точнее нельзя сказать. Штаб рвёт и мечет.

– Штабу надо было людей присылать побольше! – рявкнула Эмма, но тут же махнула рукой. Дежурный тоже человек, он не виноват. Не он решения принимает.

– Что делать-то? – Клод никогда не был в такой ситуации. И мёртвых он, хоть и видел, но убитых колотой раной… да ещё и на службе? Нет, такого раньше не было.

– Искать будем, – ответила Эмма, – и заталкивать обратно.

Искать? Выходец из прошлого убил одного из них, и вломился в реальность? Да он же может быть где угодно! А если он ещё кого-нибудь убьёт?

Всплыла мысль о дочери. Стефа одна.

– Стоять! – голос Эммы отрезвил его¸– дочь твоя в доме. Дом под кодом. Она в безопасности. А вот нам надо поработать в полевых условиях. И побыстрее!

(*) Предыдущий рассказ из мирка Приграничья – «Квадрат первый»

Квадрат третий

(*)

Клод никак не мог понять почему Эмма так спокойна. Подумать только – в разломе времён появилась дыра, из этой дыры убежал в их, по крупицам восстановленный, неуютный, потерявший прежние краски мир, человек. А перед тем ещё и убил этот человек одного из немногих их коллег.

А Эмма спокойна: ходит взад-вперёд, неспешно переговаривается с дежурными, восстанавливает всю картину. И выходит какая-то несуразица. Прежде люди из разломов не проходили через Приграничье. Да, звери и насекомые, ломанувшись из прошлых времён, могли ещё бунтовать. Но люди обычно боялись. Особенно те люди, что были родом из средневековья и древнего мира. Люди из времени, которое принято было называть Новым или даже Новейшим (ведь всякое иное время и вся история померкли после Великой Катастрофы), ещё были полны наглости и от них можно было ожидать прихода.

Но люди средних веков?..

Это было странно. Для Клода это были люди тёмные, трусливые… нет, может быть, они процветали в своих битвах и деяниях, но в настоящем мире, мире, пережившем Великую Катастрофу, они были трусливы, не представляли никакой угрозы. Ведь так?

– Тебя что, вообще это не пугает? – спросил Клод, когда Эмма чуть замерла в своём расследовании.

– Что? – не поняла она.

– Не пугает? Человек прошлого вышел к нам! Разве это… не странно?

Эмма оглянулась на дежурных, писавших отчёт, спросила:

– Сколько времени до прибытия зачистки?

Зачистка – это плохо. Зачистка приезжает редко, Клод вообще с ними лично ещё не имел дела, но уже знал, что зачистка может всё, потому что в мире, восстановленном после Катастрофы, не до конца восстановленном, но уже возрождённом, важнее всего – порядок, и они готовы на сохранение этого порядка ко всему.

Если человек из прошлого заупрямится, они его переубедят. Убивать? Нет, не убьют. Нельзя нарушать ход истории. Но будут весьма неласковы в обращении.

– Где-то минут семь, – ответил дежурный мрачно. Ему тоже не нравилось происходящее. Вообще происходящее никому не нравилось и всех нервировало: Клод переживал за дочь, оставшуюся дома, за их коллегу, за это происшествие.

Дежурные переживали за отчётность. Да и за то, что их смена не будет закончена до тех пор, пока ситуация не разрешится, либо не будет стабилизирована.

Одна Эмма была спокойна.

– Пошли, – предложила она Клоду и первой покинула неуютный, но почти привычный закуток, где они переодевались, обменивались новостями – короткими и рублеными, да ругались на очередные графики дежурств. Кстати, похоже, снова возникала проблема: если Макс умер, кто-то должен был занять его место. И это не говоря о том, что сегодня они и без того работали не в свою смену, а Штаб как-то не видит их беды.

Клод покорился, пошёл за напарницей.

Они вышли в наполненный болезненным синеватым цветом коридор, Эмма прислонилась к стене, вздохнула:

– Не так всё и плохо, на самом деле. Но… плохо.

– Почему ты так спокойна? – Клод не понимал. Прежде, в первые дни знакомства с Эммой он узнал, что самое страшное, что может случиться во время их работы – это проникновение из временного разлома кого-то в их мир. Потому что историей это не предусмотрено и может нарушить реальное положение дел.

Позже, работая, он понял, что некоторые люди из исторических деятелей, и в самом деле встречались с будущим. Только одни принимали это за безумие, другие за пророчество, а третьи как-то ещё. Не умея объяснить, они несли то возвышенные, то безумные, то пророческие речи, и по-разному их принимал народ. Зная это, перечитывать историю было тошно, будто бы они сами расписались какой-то собственной гнилью будущего на том, что вообще не имели права трогать.

Получалось, что человек испачкал воду, землю, воздух, себя самого и всё же дотянулся до прошлого. Тошно становилось от мысли, что человеку оказалось подвластно всё, вот только распоряжаться этим он так и не научился.

Так Клод оставил все исторические труды. Это уже не имело смысла. Всё, что было написано, могло иметь след будущего. Та же Жанна д`Арк, случайно вышедшая из своего квадрата, приняла их за ангелов; а в другой раз какой-то древний викинг-воитель пал на колени и, кажется, звал их богами…

Это всё было неправильно.

– Потому что тот, кто вышел в наше время, в своём скоро умрёт. Перед тем его будут пытать, – спокойно ответила Эмма.

Клод поперхнулся от неожиданности. Нет, он знал, что Эмма – это не оплот сочувствия и добродетели, но так спокойно говорить о подобном, и знать? Это что-то новенькое.

– Прости? – не понял Клод. – Можно как-то… поподробнее?

– О пытках? – она издевалась. – Можно. Человека этого разденут донага, а затем огромной металлической…

– Не о пытках, – Клод почувствовал подступающую тошноту. Он не любил жестокости, ведь жестокость была пережитком прошлого, и в настоящем и будущем следовало отречься от всякой жестокости во имя мира и процветания.

Эмма вздохнула:

– Жаль, изобретательные были люди, вот честно. Но да ладно. Человек, которого мы ищем, вернее, которого скоро найдём, и правда очень быстро уничтожат. Он не опасен.

Не опасен? Он убил их соратника! И может быть, убьёт кого-то еще!

– Не опасен, – повторила Эмма, – у него хватает проблем в прошлом. Знаешь кто он?

Откуда бы?! Эмма не делилась информацией.

– Толком неясно когда он родился, но с выходцем немного просчитались, он родился во второй половине тринадцатого, да, но известнее стал уже позже, в начале четырнадцатого, после похода в Святые земли. Об этих землях ты хоть слышал?

Клод слышал. После Великой Катастрофы в богов не очень-то и верилось. Но Клод знал, что когда-то на земле жили люди, которые воевали и погибали за веру, которые несли её в чужие уголки земли, защищали, гибли, и считали это честью. Они несли тяжёлые мечи, и рукоять их была в форме креста. Крестоносцы.

– Ну хоть что-то, – Эмма внимательно на него смотрела, – в принципе, у этого выходцы обычный для тех лет послужной список. Попытки реформации ордена, попытки захвата то одного куска, то другого, кто-то среди его сторонников прославился грабежом да насилием, не без этого, но война на то и война, даже если она за святыни.

– Да как его зовут-то? – спросил Клод, но Эмма или и правда не услышала, или сделала вид, что не слышит, продолжила:

– Я когда-то читала о нём, много читала. Все источники отмечали необычайную тягу к мистическому у этого человека, особенно к концу всего. Говорили о заговоре против всех светских монархий, говорили о множестве разветвленных связей, мол, один из орденов крестоносцев хочет всю власть себе забрать, а из Святых земель навезли много золота и каменьев. На мой взгляд, стандартная историческая ситуация. Я всегда думаю, что истина где-то посередине. Может быть и хотели чего-то продавить, захватить, но вот прямо против всех монархий… нет, в это я не верю. Зато верю, что приехали, пожалуй, эти друзья-крестоносцы не с пустыми руками, и отчасти золото их было нужнее короне. Понимаешь?

Клод смутно улавливал общую нить. Эмма разговаривала будто бы сама с собой. С ней такое случалось, когда она иногда начинала размышлять вслух, вроде бы обращаясь к нему, а вроде бы оставляя его фразы и ответы без собственного внимания.

Но пока Клод ещё понимал. Выходило, что кто-то во время войны нажился, и об этом стало известно, да и власть в это увязывалась. Но с какого бока тут тот, кто сбежал в их мир?

– Так что арестовали нашего с тобой бродяжку! Пытали, чтобы выбить показания. А потом сожгли. Имущество его и его соратников, которых тоже пораскидало, конфисковали.

Эмма взглянула на Клода:

– Понял?

– Кто этот человек? Ты не назвала его имени.

– А его имя и запретят скоро, – улыбнулась Эмма. – И потом, что тебе толку от имени? Ты же оставил все исторические книги, так не ищи теней, считай, что это всё незнакомцы.

– Но ты его знаешь?

– Знаю. Говорю же, всегда было интересно, как он к тому пришёл. Некоторые говорили, да, отмечали и в процессе расправы над ним, что он говорил о странных вещах. Да и перед смертью обвинён был в колдовстве и оккультных практиках. А я всегда думала, как же это возможно? Он был человеком богобоязненным. И тут такое! А оно вон что – он нас повстречал. Макса нашего счёл, наверняка, за какого-нибудь беса или ещё другое. А может тот ему слишком уж резко ответил, не знаю.

– Тебе его вообще жаль? – Клод, задавая этот вопрос, имел в виду, конечно, Макса, поскольку его смутило равнодушие в голосе Эммы, когда она говорила о павшем соратнике.

Но Эмма снова оказалась собой.

– Конечно, жаль! – Клод успел даже с облегчением выдохнуть, когда она договорила: – ведь он был скромным человеком в дурных обстоятельствах! Любая реформация, попытки объединения, которые он предпринимал, это всегда риск.

Клод даже не нашёлся что ответить: группа зачистки появилась вовремя. Они двигались бесшумно, настоящие тени в мире живых. И лиц их разглядеть было нельзя.

– Оставайся здесь! – велела Эмма и это было именно повеление. Иногда Клод забывал, что она работает дольше, Эмма вела себя с ним на равных, ну или как старшая сестра, но рявкала и велела редко. Зато метко. Ослушаться её желания не возникло.

Эмма двинулась вперёд, навстречу теневым фигурам, махнула рукой, они о чём-то зашептались и Эмма пошла по коридору прочь от дежурки, от Клода (словно его и не было), а тени за ней. Клод же остался стоять дурак дураком. Какие-то крестоносцы мешались образами в его мыслях, смешивались с тревогой, и не с кем было разделить эту тревогу.

Клод постоял, потом вернулся к дежурным. Надо было куда-то деться, не в коридоре же висеть?

– Усвистела? – спросил с сочувствием дежурный, увидев его, – не переживай, она всегда так.

Смысл сказанного не сразу дошёл до Клода.

– Всегда?

– Ну а то. Всегда такой была! – дежурный покачал головой, затем протянул лист Клоду, – прочти и подпиши. Твой рапорт.

Надо же! За него всё сделано. Что ж, отчасти может и верно – рапорт надо подать, но ведь сделать это нужно верно.

– Подписывай, не робей! – усмехнулся дежурный, – мы уж опытные, знаем как.

И впрямь… по листу выходило, что никакого происшествия толком и не случилось. Макс, дескать, погиб по собственной невнимательности, не рассчитав… энергетический баланс временного разлома?

– Я… Франциск, кажется? – Клод чувствовал себя идиотом, заговаривая с дежурным. Тот вроде бы делал благое дело, но что-то было не то.

– Франц, – поправил дежурный спокойно, – что не так?

– Что такое «энергетический баланс временного разлома»? – Клод не понимал. По его сведениям Макс был убит прорвавшимся из мира прошлого гостем. Какой ещё баланс?

– А я тебе что, напишу, что его мечом рубанули? – поинтересовался Франц. – Да Штаб нас за такое сожрёт с потрохами!

– Почему? – Клод совсем растерялся, – мы ведь докладываем правду, то есть то, что было!

– Это кто тебе такое сказал? – Франц усмехнулся, – ты что, новенький? Или Эмма наша тебя не пускала к отчётам?

– Ты там чего вякать смеешь? – грозный голос Эммы оказался весьма некстати. Она умудрилась вернуться в дежурку тише, чем следовало бы и застала их врасплох.

Франц побелел, потом покраснел, наконец позеленел.

– Да я же… я же думал… как надо, так и сделать!

– Пошёл вон! – посоветовала Эмма. – рапорт оставь.

Он послушался и вылетел, иначе не назовёшь, прочь из дежурки. Эмма выругалась, закрыла за ним дверь, глянула на Клода:

– чего он плёл?

– Какой-то рапорт, баланс…– Клод вообще не понимал происходящего, но в груди ещё теплилась надежда, что Эмма сейчас всё расставит на места.

Впрочем, она не подвела. Расставила. Проглядев лист, кивнула:

– Подписывай. Ну? Клод, поверь мне. Так надо. Если мы будем докладывать Штабу так, как оно было, Штаб нас новым куполом закроет, вообще выходить не будем, а то и примет решение, что прошлое для нас опасно.

– так оно и опасно! – Клод не понимал. – Эмма! Оно опасно! Эти огромные ящерицы, насекомые, дикари! Это ненормально!

– Если закрыть нас вторым куполом, то временные разломы не исчезнут. Мы просто перестанем быть для них доступны, – Эмма понизила голос, обернулась на дверь, – прошлого не будет, да. Дикари не будут лезть к нам, кочевники и первобытные не будут пытаться похитить у нас огонь, а фараоны не будут проклинать нас силами Нила.

Она вздохнула, собираясь с силами.

– Но будущее тоже не будет для нас доступно. А это важнее. Мы должны… должны знать.

Клода как из ведра окатило. Нет, Эмма обмолвилась как-то, что в будущее тоже есть ход. Если есть разломы во времени, они будут не только позади прожитого, нет! Но Эмма как будто опасается, что Штаб узнает об этом?

– Это что, втайне? Штаб не знает? – осознание было ужасным, но именно этот вариант на взгляд Клода объяснил бы поведение Эммы.

– Кто-то знает. Но Штаб управляется Советом. Весь Совет не должен знать, – уклончиво ответила Эмма.

– Ты говорила, что в Штабе есть архивы…

– И я не лгала. Но всё сложнее, чем ты думаешь. Клод, подпиши рапорт. Не нужно нам проверки. Не нужно, понимаешь? Никто не сбегал к нам. Никто не убивал макса. Он сам не рассчитал. Сам!

Клод увидел её как будто впервые. Бледная, круги под глазами. Сколько у неё смен помимо их общих? И потом, когда он приходит – она уже на месте. Теперь ясно почему. Она не просто стражник времени, она явно плетёт интриги, она скрывает тайны. Тайны самого Штаба – тех теней, которые недоступны такому простому человеку как Клод.

– Подпиши, – повторила Эмма, – пожалуйста.

– А группа зачистки? Не просто же так они здесь? Это уже не скроешь.

Клод не знал как поступить. Эмма с её непонятными интригами и тайнами – нет, она была всего лишь его напарницей, но верной. Она прикрывала его, когда ему нужно было быть у дочери, выбивала премии, но что она творила на самом деле? Не втягивала ли она его в ещё более опасные дела?

– Не твоя забота, – ответила Эмма грубовато, – всё уже… схвачено.

Значит, в Штабе кто-то и правда утаивает истинное положение дел на границах времён. Как знать, может по этой причине Штаб и не расширяет их численность? Зачем, мол, вам люди, если у вас всё тихо?

Значит ли это, что беднота их службы, обмундирования, численности – это следствие всей недоведённой информации?

– Подпиши, – повторила Эмма, голос её чуть охрип от волнения, – доверься.

– Тебе? Ты столько скрываешь, и требуешь доверия? – спросил Клод. – Всё верно?

– Так тебе и не нужна правда. Её можно так пережрать, что тошнить будет. А уже никак! Не выплюнешь! И живешь, живёшь… подписывай! – у неё, наверное, сдали нервы, и Клод покорился. Что ж, с ней спорить у него никогда не получалось, а вот расспросить следует. Только позже, пусть придёт в себя.

Пальцем по планшету, рукой по бумаге – копия и оригинал. Всё, Макс сам виноват в своей смерти, пренебрег средствами защиты, вышел к разлому без нужного одеяния и страховки.

Эмма повеселела:

– Я объясню тебе… чуть позже. Но знай, ты прав.

Сам Клод в этом сомневался. Благо, он вырос уже из детских иллюзий – Великая Катастрофа помогла. Сейчас его больше занимала судьба его дочери, чем правда Эммы, и досадное, едкое чувство, что она знает больше, чем он.

Всегда знала, дрянь.

– Всё правильно, – успокоила Эмма не то его, не то себя. – Всё правильно, так, как должно быть.

***

Группа зачистки, посланная Штабом или кем-то из Штаба, Клод уже не знал во что верить и кому, справилась быстро. Высокого человека, пленника, с белым лицом и острыми чертами, удивительно яркими глазами они почти втолкнули в комнату.

Поймали, обезоружили, и, судя по кровоподтекам, были весьма грубы в работе.

– Открывай, – тихо сказал Эмма притихшему Францу.

Клод, присутствовавший тут же, молчал. Он понимал, что у него нет права голоса. Вообще ничего нет. Только присутствие и тревожное чувство неправильности происходящего. И всё же – случилось.

Разлом запылал, расходясь уже по воле дежурного и Эммы. Человек дёрнулся, явно не зная что ждёт его за сиянием серебряно-синего света.

– Успокойтесь, – сказала Эмма тихо, – это вам не поможет. Мы не желаем вам зла.

Человек уже не сопротивлялся. Он дёрнулся раз-другой и застыл, смиряясь. Губы его зашептали молитву, когда безучастные тени, скрывшие лица, подтолкнули его к сияния. Эмма стояла перед ним, последний барьер. Кажется, она должна была его просто проводить, но она что-то тихо сказала ему.

И Клод, стоявший рядом, не расслышал. Человек испуганно взглянул на неё, потом на зачистку, на комнату, и в конце концов, на Клода. И это было хуже всего. Что-то ужасное было в его ясных глазах… испуг, мольба.

Клод вспомнил слова Эммы, что человек там умрёт. Кем он там был? Клод не знал. Сияние истончалось, а Клод не мог отвести взгляда от сияния, от исчезающей фигуры. Он обернулся только тогда, когда хлопнула дверь. Зачистка исчезла. Выполнив свой долг, шла отчитаться неизвестному хозяину. Не всему Штабу, а какой-то его части. Какой?

Клод не знал, нужно ли ему это узнавать.

– Всё нормально, – сказала Эмма, – всё хорошо, в первый раз всегда так.

В первый? Сколько же раз Эмма проворачивала подобное?

Но Клод не стал спрашивать об этом, его интересовало другое:

– Что ты сказала ему?

– Я? – она улыбнулась, устало, но довольная собой, – я сказала, что смерти больше нет. Он бессмертен благодаря тому, что сделал при жизни и тому, как уйдёт. Больше второму, чем первому, но это наш с тобой секрет, а не его. И ещё я сказала ему, что король, судья и тот, кто читал ему приговор, не переживут его больше, чем на год.

– А как же правило? Нельзя говорить о будущем? – Клод не уставал поражаться её лицемерию.

– Так это тебе нельзя, и всем, кто на тебя похож, – Эмма даже не смутилась, – потому что вы не понимаете что нужно сказать, а что нет. Часть слов – это история, а часть – небытие.

Клод покачал головой: с него хватит. И этого дня, и прошлых дней.

– Я подаю в отставку, – сказал он.

– Не подаёшь, – возразила Эмма, – за сегодняшний день ты получишь премию.

Деньги нужны. Стефа больна. Но быть в болоте, не зная, из чего болото состоит? Куда ведет и что этому болоту нужно?

– Потерпишь, – Эмма решала за него, слишком хорошо изучила его нерешительность и слабость. – Не так тебе это и важно. Ты даже не знаешь кто у нас сегодня был.

– Как его зовут?

– Ну Жак де Моле, – Эмма фыркнула, – а тебе-то что?

Ничего. Вообще ничего.

– Не рыдай, – посоветовала Эмма, веселея, завершённое дело действовало на неё привычно, – рыдания не засчитываются. Засчитываются лишь дела. Ну и те, кто дела готов вершить.

Она замолчала, затем посерьезнела, глядя на него:

– Вот ты, Клод, готов к делам?

И было в этом вопросе что-то большее, чем простая насмешка.

(*Предыдущие рассказы Приграничья – «Квадрат первый», «Квадрат второй»)

Квадрат четвертый

(*)

Клода не покидало чувство, что они с Эммой не договорили. Конечно, сначала было не до этого – прибыла группа зачистки, чтобы исправить прибытие гостя из прошлого, проникнувшего через разлом времён, потом надо было заштопать портал, прежде сплавив туда гостя… но и потом они толком не поговорили – Эмма куда-то исчезла.

Нет, разумеется, ей надо было сотворить какой-нибудь рапорт о произошедшем, причём так, чтобы не было ни на ком особенной вины – Эмма всегда пыталась выкрутить обстоятельства таким образом, будто бы они сами собой произошли, эти обстоятельства.

Но последний вопрос её не шёл у Клода из головы. Она спросила легко и как-то насмешливо:

– Вот ты, Клод, готов к делам?

А дальше её позвали и он даже не успел ответить. Конечно, можно было бы предположить, что разговор завершён, что она спрашивала о его готовности служить на Приграничье Купола, который был расчищен для жизни после Великой Катастрофы. Да, можно было подумать и так, но Клод почему-то был уверен, что Эмма говорила не об этом. Она не просто так говорила с ним, очень осторожно, но говорила же! – о деталях, которых он не знал. Полунамёками-полуправдой открыла, например, то, что есть и разломы из будущего…

Может и шутила, кто её разберёт?! Но Клоду хотелось верить в то, что это не так, и она примеривается к нему, мол, из какого теста он сотворён. И подвести не хотелось.

Хотя, чего это – подвести?

Когда на Клода находило осмысление всего, что крутилось в его голове, он был готов злиться на себя. Что он, мальчишка что ли? У него дочь! Больная дочь, которую угораздило родиться в тяжёлое время, и за которой нужно следить. А он? он ведь устроился на службу в Приграничье из-за графика – смены удобнее для того, чтобы заботиться о Стефе! И потом, опять же, из-за специфических условий зависело и жалование.

А тут приплыли – Эмма сказала, Эмма намекнула, и он уже думает о том, что его разуму и неподвластно. Если Штаб чего-то там крутит-вертит, то пусть крутит и вертит без него! А у него дочь. И он не нанимался участвовать в их интригах.

Эта злость, скопившаяся, перемешанная с усталостью смены, вырвалась в нём непривычной решительностью. Так он Эмме и скажет если что! Пусть та только начнёт рассказывать об очередных тайнах Штаба своими глупыми намёками. Конечно, Эмма знает больше. Вот и пусть живёт с этим знанием! А с него хватит и того, что он вышел не в свою смену, а назавтра ведь опять… уже в свою.

В усталости и раздражении Клод добрёл до дома. Небывалая решительность крепла в нём с каждым шагом. Хватит. У него дочь. У него обязанности. В интриги и тайны играть будут те, у кого нет никаких ответственностей. Эмме хочется? Пусть играет.

Себе же Клод дал обещание, что не задаст больше и лишнего вопроса, если тот не будет касаться дела напрямую. Много знать вовсе не полезно!

Стефа, увидев его, попыталась ободриться и даже села в своей постели. Щуплая, сероватая… ей не хватало витаминов, процедур и настоящего солнца, которое было до Великой Катастрофы.

– Ну как? – спросила она с тревогой. – Как прошло?

Клод вздохнул. Правда не могла бы ей помочь. Да и нужна ему эта правда? Хоть кому-нибудь?

– Всё хорошо, спокойно. Никто не сунулся. Может быть в скором времени приграничники станут уже реже выходить.

Это была мечта. Мечта многих, передаваемая шёпотом в дежурках. Кто-то всегда слышал или уже даже видел почти подписанный, ждущий своего часа приказ о сокращении смен или часов службы! Но этого не происходило.

– Я слышала патрули… – виновато сказала Стефа. Она не выходила из дома. Разве только с ним, и то, когда у неё хватало сил. Но слух у неё был. И патрули сегодня тоже были, искали беглеца из разлома.

Но ей об этом необязательно знать.

– Не знаю, – он нарочито небрежно пожал плечами, – не слышал. У нас всё тихо. Как всегда. Ты голодная? Давай поужинаем?

– Я приготовила, – призналась Стефа и у него дрогнуло что-то в горле.

Она, которой не хватало порою сил, чтобы сидеть в постели, выбралась из неё, и сотворила нехитрый, но всё же ужин. Впрочем, после Великой Катастрофы и ужина позаковыристее и не ждёшь. Всё было на вкус почти одинаковым. Питательным, полезным, но… не таким. И готовилось быстро – чаще всего либо заливалось кипятком до набухания, либо варилось не больше пяти минут, либо просто размораживалось.

В мире, где приходилось восстанавливать не только здания, но и почву, и воздух, и воду – не было времени на долгие блюда.

И сил. И той же чистой воды.

Вот и сегодня Стефа поставила на стол пасту. На вкус пластиковую, на вид красивую. Стало бы, сегодня ей лучше?

– У меня голова сегодня весь день не кружилась, – Стефа заметила взгляд отца и опередила его невысказанный ещё вопрос. – Ничего…

Она знала, конечно же знала, что никто ещё из детей первых лет Великой Катастрофы не родился здоровым. Знала и то, что её жизнь уже длится дольше, чем у многих. Но какая-то надежда оставалась в ней. Она боялась поделиться этой надеждой даже с отцом, но хранила её в своем сердце глубоко-глубоко, чтобы никто не прочёл, не узнал, не стал смеяться.

Все стали злыми, всё от усталости. Но она злиться не хотела. И на болезнь тоже. она жила и… надеялась. Не демонстрируя своей надежды, но каждый день просыпаясь, прислушивалась к себе – как оно сегодня? Встанет или нет? закружится голова или нет? стошнит ли?

И радовалась про себя, когда обнаруживала, что пока не так плохо, как вчера, по пробуждению…

Клод опустил глаза в тарелку. Каждый такой день… сколько их было за этот месяц? Шесть или семь, не больше. А сколько раз она не села ужинать? Раз девять-десять. А однажды провела всю ночь в ванной, плакала от непрекращающейся тошноты, а потом ослабла. А ещё было и так, что она ела совсем немного от боли, что жила в её желудке прочно.

Дети Великой Катастрофы. Дети несчастья!

Клод проклинал себя за крепкий желудок, за аппетит, за неумение помочь дочери. Проклинал и не мог никуда деться от собственной слабости. Ругал себя за то, что вообще сам живёт – это было уже малодушно, но куда-то надо было деть ненависть.

Они ужинали в молчании. Говорить было не о чем. Стефа понимала, что отец не хочет раскрывать правды о прошедшем дне, а в Клоде бушевала досада за день, за дочь, за жизнь свою несчастную.

И всё же это был не самый обычный вечер. Когда Клод собирал тарелки, в дверь позвонили. Писк охранной системы был страшен и яростен. Клод и Стефа вздрогнули совершенно синхронно – гости у них были редко и пароль от охранной системы знали.

– Кто… – Стефа побледнела. Волнение нехорошо толкнуло её в желудок, обостряя врожденную черноту болезни.

Клод, не взглянув на неё, чувствуя напряжение во всём теле, щелкнул пультом. Мутноватый маленький экран выхватил знакомую фигуру.

Клод выругался. Ну конечно, кому ещё хватит наглости?

Строго говоря, обвинять Эмму в наглости Клоду бы в голову не пришло. Она не была наглой и границы соблюдала. Но сейчас он злился на неё.

Открыл.

Эмма вошла спокойно, словно была приглашена в гости.

– Прости за поздний визит, – сказала она очень ровно, оглядываясь. Жилище было простым. Даже бедноватым. Но Клоду оно никогда не казалось таким жалким, как в ту минуту, когда Эмма оглядывала его. – У тебя мило.

– Это ложь, – раздраженно сказал он. – Чего пришла?

Эмма не ответила. Она заметила обалдевшую, напуганно-настороженную Стефу.

– Твоя дочь? – спросила Эмма всё также спокойно и деловито.

– Да, – Клод не хотел, чтобы Эмма да и вообще кто-нибудь видел Стефу, говорил с ней, но Эмма уже пришла и от растерянности её внезапным визитом, он не успел её спрятать. – Моя дочь. Что ты тут делаешь?

– Очень похожа, – Эмма его как игнорировала. – А я Эмма, мы с твоим отцом в одной смене состоим.

– А я вас слышала! – Стефе вдруг стало весело и она против воли усмехнулась, хотя это и было неприлично. – Вы папу на смену звали и черепахой назвали.

Клод в изумлении воззрился на дочь. Когда это было? Кажется, ранним утром. Сколько всего произошло с тех пор. Но Стефа? У неё есть силы радоваться… и он давно не слышал даже её смешка.

– Назвала! – радостно подтвердила Эмма. – В самом деле, зову я твоего отца так часто.

– Я Стефа, – представила девочка и глянула на отца, ощущая его раздражение и понимая, что, возможно, очень уж заобщалась с незваной гостьей. – Ой.

– Иди к себе, – сквозь зубы процедил Клод.

Стефа послушалась. Она пыталась быть быстрой, но не смогла. Её движения предавали её. Всё же это были усилия, дополнительные усилия.

Эмма же села в кресло. Он не предлагал ей сесть, но Эмма распорядилась сама. Дождалась, когда девочка скроется в дверях, и сказала:

– Она красивая.

– Ты что пришла? – Клод не был расположен к дружелюбной беседе. Он не звал её в гости и не считал важным свою грубость. В конце концов, и для себя он чётко определил, что больше его интриги и знания Штаба и Эммы не волнуют. У него дочь!

– Извини, – сказала Эмма таким голосом, что было ясно – она и не думает переживать о своём вторжении. – Извини, я не хотела приходить вот так, но это была единственная возможность поговорить с тобой без лишних ушей. Ты дежурный, допуск у тебя почти нулевой, так что слежки у тебя в доме нет.

Она говорила буднично. Слова о слежке ей были явно знакомы.

– Я спросил что ты делаешь? Я не пойду больше в лишнюю смену!

– А мне и не надо, – пообещала Эмма, – пока не надо. Завтра пришлют замену, посмотрю. Но я здесь не для того.

Она помедлила. Слова давались ей с трудом. Только теперь Клод заметил, что она и сама бледна и явно встревожена. Это не доставило ему удовольствия. Напротив, это сжало горло. Если уж Эмма в тревоге…

Нет! Ему нет до этого дела.

– Помнишь, – начала Эмма, собравшись, – я спросила, готов ли ты к настоящим делам?

Это было уже интересно. Но про себя Клод уже определился.

– Нет, – сказал он резче, чем хотел. – Нет, не готов. Я не готов к делам, которые ты зовёшь настоящими. Я хожу в Приграничье на работу. Работа мне нужна для того, чтобы заботиться о дочери. Всё. Больше меня ничего не интересует. Ни разломы, ни то, кого мы встречаем, ни то, что там думает об этом Штаб! Ничего!

Эта короткая речь далась Клоду тяжело, он запыхался, но чувствовал себя правым. Лицо Эммы же омертвело. Кажется, она не рассчитывала на такой отпор.

– Тебе же… – она споткнулась, запуталась в своих же словах, начала снова: – ты же задавал вопросы. И про будущее. Про разломы. Про Нострадамуса. И другое. И что же?

– Я отец. У меня есть обязательства. – Клод был твёрд. Эта решительность была ему нова. Он не давал Эмме ещё толком отпора, и теперь ещё подрагивало в нём это непривычное состояние. Оказывается, совсем непросто спорить!

Даже если в тебе глубокое убеждение.

Эмма молчала. Он никогда не видел её такой – растерянной, оторопевшей даже, потерянной. Она пришла сюда, к нему, с какой-то надеждой, тайной, может быть, за помощью. Но нет, теперь ей ясно – она не получит здесь ничего.

Клод же даже как-то смутился от её растерянности. Он привык к тому, что Эмма не беззащитна. Но сейчас она была какая-то другая, и он впервые подумал, что ничего о ней и не знает. Даже толком сколько ей лет не знает.

– Ты прав, – наконец выдавила из себя Эмма, поднимаясь, – ты прав, извини. Нашим близким выпало жить в тяжёлые времена и мы должны защищать их.

Нашим? Нашим близким?

Клод дёрнулся за нею. Он не понимал, что за «нашим», но не знал как подступиться.

– До смены, – сказала Эмма глухо и пошла прочь.

Клод победил. Клод оставил себя тем, кем видел – отцом и человеком обязательств. Он не был мальчишкой, каким всегда чувствовал, когда Эмма говорила с ним о чём-то, что видела или знала сама. Нет, он был сейчас решительным взрослым. И выбор был сделан.

Выбор сделан, а радости нет.

– папа? – Стефа пришла тихо. Нет, она не могла прийти тихо. Неуклюжесть, дарованная болезнью, делала её шаги нервными, и спутывала даже ноги. Она не могла прийти тихо, это он ушёл куда-то в свои мысли. – Эмма ушла?

– Ушла, – подтвердил Клод, всё ещё не веря в свою победу.

– А чего хотела? – спросила Стефа. – Что-то по работе?

Он не знал. Он не дал ей даже сказать, потому что если бы она начала говорить, он мог бы и передумать. Мог бы вовлечься в разговор, мог бы поверить в то, что она говорит. А она непременно во что-нибудь впутает.

– Да, по работе, – чужим голосом ответил Клод.– Завтра к нам выйдет новый человек.

Стефа молчала. Он понимал – дочь ему не верит. Он бы и сам себе не поверил, если бы услышал со стороны. Но что-то надо было сказать. Что-то, кроме правды.

– Это из-за меня… – тяжёлые слова Стефы были как капли ядовитого дождя, который уничтожал в первые год после Великой Катастрофы последние запасы урожая и даже пробивал Купол.– Из-за меня ты выгнал её. Она хотела что-то предложить тебе… попросить.

Они никогда не говорили об этом, но Стефа ощущала. Ощущала себя обузой. Конечно, в этом не было её вины – не могло быть. Но Стефа ненавидела себя порою за то, что так слаба и больна.

Клод утешал её. Утешал как умел – неуклюже, но искренне. Говорил, что Стефа – это самое дорогое, что у него есть, что она поправится, что Великая Катастрофа виной всему, и только Катастрофа, а не люди… и особенно не Стефа, которая и жизни мирной-то не знала!

Вечер был явно необычным. И позже, ложась спать, Клод понял, как же он устал. От купола, от Приграничья, от пластика, от рутины, от которой не сбежать, потому что нет иной жизни. Давно уже нет.

***

Медленно и мрачно начинается утро. Клод встречает его без сна. Нет никакого повода не спать, но он не может спать. Что-то будет не так, если он уснёт. И он не спит. Глупо, как вся жизнь людская, но это так.

Стефа спит крепко. Редкая удача! Она не задыхалась во сне всю ночь, не просыпалась от болей и тошноты. Спит, пусть спит.

А на службе внезапная новость.

– Как это? – до Клода не сразу доходит смысл услышанного в дежурке. Слова вроде и понятны по одному, а общий смысл ни разу не ясен.

– Приказом Штаба. Уволена, – повторяет дежурный и непонятно, рад он или нет? нет, рад. Очень уж Эмма гоняла дежурных за сон на рабочем месте и лень.

Эмма уволена. Уволена одним днём, приказом. Вчера всё ещё было хорошо, а сегодня? А сегодня её нет. нет её ворчания, шуток про улитку-Клода и её нет!

Зато есть её вещи на столе. Кружка, бутылка с водой, помада, расческа, браслеты. Точно она встала и вышла на службу, и вернётся. Вот-вот вернется.

Клод смотрит на её стол и не верит. Не может быть никакого увольнения, иначе, почему здесь её вещи?

Последний вопрос, как оказывается, он произносит вслух.

– А кто ж её знает! Оставила значит, – для дежурного в этом нет удивления, и Клод понимает, что это означает одно – дежурный совсем её не знает.

Надо идти, готовиться к выгрузке. В одного сегодня, но это ничего. если всё будет спокойно, то никто и не заметит. Но вчера же речь не шла ни о каком увольнении! Она сказала, что назавтра, то есть сегодня, приведут замену…

У Клода голова идёт кругом.

Не помня себя, он открывает её стол. В столе вещи. Резинки, заколка, блокнот, какой-то брелок – мелочевка, которая, похоже, никак не дождётся хозяйку?

Нет, не могут её уволить!

Клод идёт по коридорам, пытаясь найти опровержение в виде самой Эммы. Но её нет. вообще нет. в графиках, вывешенных на стенах, её имя уже зачёркнуто – значит, не шутка.

Эмма приходила к нему накануне, искала чего-то, хотела узнать или спросить, или попросить, а теперь её нет. она уволена, она покинула Приграничье, оставив свои вещи. А он её вчера даже не выслушал.

На душе у Клода муторно и паршиво. Злые знаки он видит в каждой оставленной Эммой вещи. Он знает её хорошо, и уверен – она бы не ушла, оставив все здесь. И потом, вчера ведь, ещё вчера, она говорила про сегодняшний день как про обыденность!

Так почему?!

Клод оглядывается по сторонам. Вокруг обсуждают увольнение Эммы, вернее то, что это было проведено приказом. Значит, напрямую Штабом. Значит – причина была веская. Какая? Эмма справлялась со многими делами, координировала и выпутывалась из разных кризисов, и даже вчера всё обошлось. А теперь приказ на увольнение. Почему?

Кое-кто с любопытством поглядывает на Клода и даже чуть громче говорит о ней. Наверное, надеются, что он прольёт свет на эту историю. Но кто бы что-то разъяснил самому Клоду?..

Клод идёт к выгрузке на Платформу. Служба началась. В голове его бьётся мысль – тревожная, нехорошая мысль: «с Эммой что-то случилось!».

Случилось что-то плохое, и в этом замешан Штаб. Иначе она бы вчера не пришла, не строила бы планы на сегодня, забрала бы вещи.

Случилось, и он не знает как ему быть, ведь он обещал себе, что не вмешается ни во что, не будет искать себе приключений, ведь у него обязательства перед дочерью.

Случилось, и он… что он может?

Может-то он многое! Может пойти в дежурку и взять её адрес, чтобы навестить и убедиться, что она жива, как минимум. И может быть, он даже способен ей чем-нибудь помочь. Но вот хочет ли? это же Эмма!

Эмма, которая была с ним каждую смену, прикрывала его отлучки и брала на себя ответственность. Она разбирала кризисы и даже дралась на равных, прикрывая его самого, а то и даже больше прикрывая его, чем он сам мог бы.

Это Эмма, которая явно знает больше, чем следует, и во что-то влезла.

Клод обещал себе не быть мальчишкой и не влезать больше в то, что его не касается, но выходя к границе, где сегодня было спокойнее прежнего, решил, что от того, что он убедиться в том, что Эмма жива и здорова, вреда не будет. по крайней мере, он успокоится.

А влезать ни во что не будет. просто придёт, спросит, как она? – и уйдет. Всего-то дел! Пять минут!

А то и меньше.

Ну и ещё извинится за вчерашнее. Тогда точно всё будет в порядке.

Решив про себя так, Клод принялся лениво оглядывать сегодняшний квадрат, не подозревая, что его решение не ввязываться лопнет мыльным пузырём уже после смены, да и близкие у Эммы окажутся не придуманными ею для красного словца, а несчастными и живыми, и сама Эмма покажется ему совершенно иначе.

Но всего этого Клод пока не знал и надеялся в пять минут после смены успокоить свою совесть, и довольный этим, даже перестал задаваться вопросами о вещах, что Эмма оставила и про её внезапное увольнение приказом.

(*Предыдущие рассказы Приграничья – «Квадрат первый», «Квадрат второй», «Квадрат третий»)

Квадрат пятый

(*)

Эмма жила не так далеко от него. Откровенно говоря, они с Клодом были практически соседями, и для Клода это стало странным обстоятельством. Он полагал, что Эмма живёт в куда более комфортных условиях и в лучшем районе, ан нет! От его дома до её дома всего-то минут пять-семь ходьбы.

Соседи, стало быть, а Эмма ни разу об этом не упомянула.

Клод и сам не знал точно зачем ему нужно её увидеть. Ну подумаешь, пришла она к нему накануне, странные речи вела, а наутро уволена. Одним днём и уволена. Так мало ли чего случилось? Они с Эммой не друзья!

Но он не мог успокоить свою совесть и рассудил, что если уж она требует, чтобы он убедился в том, что она не пропала совсем и с нею всё хорошо, то надо пойти на уступки.

Рассудив так, подкрепляя себя этой верой, Клод постучал в её двери. Такие же двери, как у него!

Он ожидал вопроса – всё же, не те стояли годы, что прежде, и теперь нужно было проявлять больше бдительности, или хотя бы камеры… Эмма же снова удивила – она распахнула дверь легко и просто, точно ей было глубоко плевать на то, кто там стоит на её пороге.

– Привет, – неуверенно промолвил Клод, которого поразила такая беспечность, – а…

Он хотел спросить как у неё дела, убедится, что всё хорошо и поспешить домой. Но свершившиеся потрясло его: как не боится она такого доверия к людям? Она, Эмма, которая не доверяет вроде бы никому на службе, и так легко распахивает вдруг двери?

И возмущение с удивлением прорвалось:

– Ты вообще не боишься?

– Что? – удивилась Эмма.

– Двери так открывать.

– Ах, это! – она усмехнулась, становясь прежней, подозрительной, всезнающей и презирающей, – у меня нечего брать. Проходи.

И ещё до того, как Клод хотел окликнуть её и заверить, что не хочет отвлекать её от дел, и вообще – у него дело-то на минуту! – Эмма уже скрылась в темноте коридора и ему пришлось последовать за нею.

Клод прикрыл за собою дверь как можно плотнее, хотя это и не успокоило лично его – дверь была тоньше, чем его, и замок на ней был как будто бы повреждён. Впрочем, когда он пригляделся к её жилищу, он понял, что Эмма не лукавила: у неё и правда было нечего брать.

Клод думал, что он живёт небогато, но Эмма жила ещё беднее. Мебель, которая занимала её жилище, кажется, была ещё до Великой Катастрофы. Во всяком случае, в нынешние годы Клод не видел ничего, кроме переработанного пластика и мебели из него же. Эмма же располагалась на продавленном ворсистом диване, вокруг стояли два таких же кресла, и в целом – всё убранство комнаты, кажется, обновлялось ещё в те дни, когда мир был похож на мир и не жил жалкой кучкой под Куполом, и Время ещё не разрывалось то тут, то там, выпуская в мир разных тварей и людей других эпох.

– Садись, – предложила Эмма.

Он сел, чувствуя определённую брезгливость. При приближении к дивану он ощутил какой-то въевшийся запах пыли и чего-то ещё тяжёлого…

– Пришёл похвастаться повышением? – поинтересовалась Эмма спокойно. Она не удивилась его приходу. Может быть ждала, а может быть стала безразличной. Глядя на неё, Клод склонялся больше ко второму варианту. Сейчас было видно, что она как будто бы нездорова и под глазами её залегли тени как от долгой бессонницы.

– Повышением? – Клод почувствовал себя глупцом. Что ж, хоть что-то было как прежде.

– Ты старший по смене, – объяснила Эмма. – Приятно работать в темпе улитки?

Она вроде бы и шутила, но голос её звучал слишком уж весело, и Клод, который всё же знал её, понимал – она готова разрыдаться.

– Я просто был в шоке, – Клод попытался прийти к тому, что не давало ему покоя, – я… у тебя всё хорошо?

Она взглянула на него как-то особенно печально, точно жалела. Только вот не себя, а его. его жалела! Но за что? Потом медленно кивнула.

– Да.

– Просто… вчера ты не говорила, что хочешь уйти или что тебя увольняют, – объяснил Клод, всё больше убеждаясь в том, что зря он полез во всё это.

– Не говорила, – эхом подтвердила Эмма.

– И я хотел бы извиниться. Я вчера был резок, – это было важнее. Для самого Клода важнее. Он чувствовал вину перед нею, и это чувство ему не нравилось.

– Ничего, – бесцветно отозвалась Эмма, – всё хорошо, я не…

Она не успела договорить. Клод сначала даже не понял почему, и не сразу увидел возникшую на пороге девочку – тоненькую и маленькую, которая даже вошла как-то особенно тихо.

– Мам, – позвала она едва слышно, – мам, опять…

Клод поперхнулся и мыслями, и словами. Он не знал, что у Эммы есть дочь. Он вообще мало что знал про Эмму, и полагал, что она живёт совсем иную, бесчеловечную жизнь.

Эмма же отреагировала быстро. Она поднялась, кивнула:

– Иди к себе, Имре. Клод, извини, я сейчас.

Девочка была послушна и, появившись как тень, она той же тенью и исчезла. Эмма же вышла решительно и твёрдо, и, хотя она прикрыла за собою дверь плотно, Клод успел услышать тяжёлый стон. В доме Эммы был ещё кто-то и этот кто-то, похоже, нуждался в помощи.

От всех этих мыслей Клоду было неприятно. Он привык видеть Эмму рабочей и злобной, но при этом надёжной. Сейчас же она представала слабой и живой. Это делало её человечнее, но лишало надёжности. Оказывается, у неё и правда есть семья. Кто-то, о ком она заботится. А он и не знал. И чего вообще пришёл?

Был даже соблазн уйти. Но Клод решил, что это невежливо. Впрочем, Эмма вернулась быстро.

– Извини, – сказала она равнодушно, – надо было поднять сестру в постель.

– Сестру? – и в очередной раз Клод пришёл в удивление. У неё и дочь, и сестра. Может ещё кто есть?

– Да, – ответила Эмма, оставаясь всё такой же спокойной, – сестру.

– Не знал, что у тебя есть и сестра, и дочь, – признался Клод, – ты никогда не говорила.

– А зачем тебе? Тебе разве нужна была эта информация?

– Нет, но ты всегда отпускала меня со смены, когда моя дочь болела или нуждалась в присмотре. А сама, выходит, скрывала… – Клод ощутил острое чувство стыда. Сколько раз он просил у Эммы отлучки или опоздания, приглядывая за Стефой? А Эмма, ни разу не отказав, получается, сама как-то справлялась с дочерью и больной сестрой? И не упрекнула ведь даже!

– Имре – дочь моей сестры, – тихо сказала Эмма. – Но если ты скажешь ей, я тебе горло разорву.

Клод не понял и решил, что спятил. Вот же девочка только что говорила об Эмме, как о матери. Но Эмма уже поясняла всё тем же тихим голосом, в котором не было ни намёка на оттенок:

– Моя сестра родила ребёнка, будучи больной. Мы обе работали на разборе завалов после Катастрофы. Со мной пока обошлось, а её помяло. Я думала, она не выживет. И девочка тоже. первый год был тем, что прежние люди называли адом: то сестра болеет, то Имре. И за обеими нужно было присматривать. В какой-то момент мы решили, что я живу лучше и надёжнее, к тому же, здоровее. Имре стала считать меня матерью и была уже при мне. Сестра же переехала ко мне когда стала угасать. Не знаю, сколько она ещё протянет, но тогда для девочки так было лучше.

– А Имре… – Клод боялся спросить, но он не мог промолчать. Его собственная дочь, рождённая в первые годы после Великой Катастрофы, тянула жизнь, полную боли, тошноты и слабости уже семнадцать лет. и сколько оставалось ей, он не знал. И не мог помочь, обречённо оставаясь свидетелем её медленного, но верного, полного мук угасания. – Она как?

– Больна, – рубанула Эмма, – не так как твоя, но больна. Иронично, что для человека какие-то пять-десять лет – это всё же малая часть жизни, а для природы и ещё меньше, но поколение твоей дочери больное почти полностью, а уже поколение Имре болеет легче и не так сильно. Хотя разница! – Эмма махнула рукой, – твоей семнадцать? Моей девять. Что такое восемь лет? растереть!

Клод сжал зубы. Эмма прошлась по больному. Его дочь. Обречённая на боль и недолгую жизнь. Врачи говорили разное. говорили и то, что у неё есть шанс, только нужны вложения, средства. Другие говорили, что девочка уже и так задержалась – ведь поколение того года не доживало и до четырнадцати. Слишком много тогда было пыли в воздухе, слишком сильно разорвало прежний мир. Оно и понятно – просто так время, имеющее, как оказалось, образ плёнки, рваться бы не стало.

– Надеюсь, у тебя всё будет хорошо, и у неё тоже, – Клод поднялся с места. Находиться в этом доме, бедность которого стала ему ясна, ведь на попечении Эммы оказалось, как минимум, два человека, стала ему противна. И ещё более противна от того, что она никогда не говорила о своих проблемах. Про больную дочь Клода знали все, даже дежурные. Про больного сына Регины тоже. да и вообще – про всех что-то было известно. А Эмма молчала, и потому казалась им всем далёкой. Клод даже часто обсуждал с Региной, что Эмме не дано понять всех их тягот. Оказалось, дано.

– Будет, – согласилась Эмма, выходя за ним.

Уже у дверей Клод подумал о другом.

– Может быть… у меня не так много денег, но ты ведь осталась без работы, –конечно, и у Клода не было лишних средств, тут бы самому концы с концами свести, и всё же он почувствовал себя обязанным Эмме. Она не жаловалась и не искала сочувствия. И он даже не думал, что она может нуждаться в нём!

– Не нужно, спасибо, – Эмма усмехнулась, на взгляд Клода совсем уж без повода, и отперла двери. – Спасибо, Клод, за участие.

– Если что – обращайся, – фраза была полна облегчения. Клод почувствовал, что он выполнил свой долг, ему стало легче.

– Вообще-то, – Эмма помедлила, и Клод похолодел от ужаса, – если что – заходи через пару недель.

Она замялась и осеклась. В её глазах мелькнуло сожаление, на этот раз сожаление о произнесённых словах.

– Впрочем, нет, не надо! – спохватилась Эмма и улыбнулась. – Я так, шучу.

Она определённо темнила. Не успев одуматься, Клод спросил:

– Что ты хотела предложить вчера? Теперь уж скажешь?

Эмма посторонилась, позволяя ему с большим удобством разместиться у дверей. На этот раз она не просто посерьёзнела, она помрачнела и покачала головой:

– Нет, теперь уже не скажу. Вчера бы ещё сказала, но ты был прав. Ты отец, и у тебя есть обязательства. Это всё. Спасибо за участие.

Но разве у Эммы не было обязательств? И всё же – она темнила. Клод оставлял ей это право, и не хотел вмешиваться, но внутренняя досада оказалась сильнее и злее.

– Ты что-то задумала, да? – спросил Клод и молчание Эммы было красноречивее и вернее любого ответа. – Почему Штаб тебя уволил?

Эмма открыла дверь, она не говорила, что он должен уйти, но намёк был слишком явным. Она не хотела делиться с ним тайнами, не хотела открываться ему. Клод понял – шанс утрачен. Он был вчера, а теперь бесполезно?

– Эмма, мы не был друзьями, но у тебя ведь тоже есть о ком заботиться! – это было вне правил, и Клод сам понимал, что эта фраза куда хуже и страшнее, чем есть на деле. Это практически шантаж.

Эмма тряхнула головой. Тёмные волосы посыпались по её плечам нервно и быстро.

– По этой причине я делаю то, что делаю.

Клод не успел придумать ответ, она взяла уже диалог в свою власть и сказала тихо:

– Для их жизни я иду на это.

– На что? – одними губами спросил Клод, а Эмма уже пыталась выпихнуть его. Что ж, он сам сделал свой выбор вчера. Он сказал, что не полезет ни в какие авантюры, и она хранила его выбор. – Эмма, ты что-то знаешь, верно?

Она знала. Она всегда знала, и даже дала ему тень понимания. Но всё было опасно и неясно, и если Клод настаивал, он должен был это понимать.

***

Они снова сидели в комнате. Продавленный, дурно пахнущий диван, но на этот раз Клоду не было до этого дела. Слова Эммы были опаснее и важнее всего на свете, что значил же на их фоне – диван?

– Это замысел Штаба, чтобы меня не искали, – объяснила Эмма и сделала это почти равнодушным тоном. Она привыкла к подлостям, сама творила их – именами Штаба, именами будущего. И верила во всё, что делала.

Быть исполнительной крайне мало. Разве мало у Штаба хороших солдат и воителей? Много и больше, чем простое скромное «много». У Штаба всегда были воины, но мало было тех, кто способен на какую-то генерацию решений и ответственность.

Эмма не говорила об этом, но и не нужно было. Клод знал её, и этого было достаточно.

А её словам он вначале и не удивился. В самом деле – он знал Эмму! Штаб и замысел. И её не ищут. Выгоняют одним днём для всех, а сами…

Что, собственно?

– Это было соглашение, – повторяла Эмма, - соглашение! День, когда я исчезаю. Откровенно говоря, я понимаю, что сделано плохо, топорно, но меня, кроме тебя, никто и не искал. Поверили, наверное, удобно ведь…

Она задумчиво покачала головой.

– ма-ам, – маленькая тоненькая Имре возникла на пороге непрошенной гостьей и тенью, - опя-ять!

Голос у Имре был не капризный. Он был полон отчаяния. Что ж, было ясно от чего. Если она живёт день за днём в жилище, где умирает человек, понемногу утрачивая всякую связь с миром, невольно отчаяние овладеет тобой. Но всё равно было страшно. Дочь Клода была более доброжелательной и веселой.

А эта?

– Иду, – сказала Эмма просто и поднялась.

– Я помогу! – вызвался Клод, но она остановила его тяжёлым мрачным жестом:

– Нет.

И вышла, не желая объяснять, почему ей помощь Клода не сдалась. Девочка, кротко и быстро оценив обстановку, поспешила за не, за «матерью».

– Извини, – сказала Эмма, возвращаясь. – Последние дни тяжело. Всегда тяжело. Это агония, когда человек не соображает, не узнаёт. Впрочем, может, это и к лучшему.

Клод промолчал. Он боялся смерти. Боялся её теней, боялся её прихода к дочери. А Эмма говорила спокойно и цинично.

– Почему это соглашение? – спросил Клод, переходя на другую тему. Более приятную и простую.

– Потому что люди так поступают, когда заключают договор. Я им одно, они другое.

– Я мучился совестью, – признался Клод, – хотел извиниться за вчерашнее и..

– Не надо, – поморщилась Эмма, – не надо извинений. Я услышала твою позицию и уважаю её. У тебя дочь.

У неё тоже были… не дочь, нет. Но люди о которых она могла позаботиться, и, скорее всего, только она. И всё же – Эмма говорила так, словно ей это было безразлично.

– И не надо совести, – продолжила Эмма. – спасибо, то заглянул, но у меня всё хорошо.

Это было ложью. Очевидной ложью.

– Штаб тебя отправляет куда-то? – предположил Клод, не шелохнувшись. – да? Поэтому тебе прописали увольнение?

Эмма помедлила. Какое-то мгновение ему казалось, что она не ответит. Но ответила. Кивок, всего лишь одно движение, но всё же!

– Да, – через силу сказала Эмма. – отправят.

– куда? – спросил Клод.

Он метался. Любопытство и ужас жгли одновременно сильно.

– Помнишь, ты спрашивал про разломы будущего? – спросила Эмма. – А?

Он помнил. Всего лишь вопрос. Простой, глупый вопрос – странно, мол, что прошлое к нам рвётся через разломы, а будущее нет. И странный печальный взгляд Эммы перед тем, как она рассказала, что будущее тоже здесь, с ними, в их общей печальной глубине. Но то, что она изучает его?!

Это то-то новое.

– Ты… ты в будущее? – не поверил Клод. – Я даже не знаю, что сказать! Это невозможно, это…

– рискованно, – подтвердила Эмма. – Но это мой шанс.

Она не могла ему сказать большего. Клятва, обязательства связали её со Штабом слишком уж в тугой узел. В будущем их проблемы и беды, их близкие излечились бы. Это и стало причиной, по которой Эмма соглашалась на предложение Штаба. Зная, что одной придётся туго, она сдалась и почти открылась Клоду.

Тот струсил, но пришёл каяться в трусости сейчас! Можно ли это было считать исцелением? Эмма не знала, но сказала как есть, рискуя:

– Будущее там, оно ждёт. И там проблемы твоей дочери или моей сестры и племянницы, уже пройденный этап.

Он подорвался. Слишком резко, слишком страшно. Не поверил и поверил одновременно, заплутал, враз заблудился в своих мыслях. Верил и не верил. Боялся спросить, надеялся и страшился…

– Штаб отправляет меня туда, – сказала Эмма спокойно, не сводя взгляда с Клода, – по службе. Но мне не нужны сделки. Мне не нужны деньги. Мне нужно лекарство. Там оно есть. Штаб согласен. Придя к тебе, я хотела позвать тебя…

Она стихла. Внезапно взволновалась, и это волнение ей не пошло. Оно исказило её лицо.

– Я пойду с тобой, – не ради себя или будущего, ради дочери, не задумываясь о правильности, согласился Клод.

Эмма покачала головой:

– Нет. Ты отец, у тебя обязательства.

Она припоминала. Издевалась. И он не мог ничего с ней делать. Только вскочить в бешенстве чувств, которые уже ничего не значили.

– И Стефу можно излечить? – не слушая, уточнил Клод. Сердце билось так, что в груди было больно.

Эмма кивнула.

– я… я с тобой, – Клод вскочил. Он не мог сдержать волнения и не замечал, как спокойно и равнодушно смотрит на него Эмма, и не задумался о том, что она даже не пытается его отговорить. – Полетим вместе! Эмма! Помоги моей дочери!

Эмма кивнула. Клод не знал, но Эмме было нужно, чтобы он сам вызвался и сам захотел лететь. В будущее ли, в прошлое – она сама не знала, как исправить свершившееся. Не знал и Штаб. Но нити вели отчётливо и к Клоду.

Эмма не стала его отговаривать. В глубине души она праздновала победу…

(Грядет смена времен...)

(*) (*Предыдущие рассказы Приграничья – «Квадрат первый», «Квадрат второй», «Квадрат третий», «квадрат четвертый»)

Квадрат шестой

(*)

В глубинах Штаба Клод прежде не был. Да и вообще, прежде чем отправится туда, он успел уже мысленно десять раз усомнится во всём плане. Во-первых, Эмма была сама на нервах, хотя и скрывала, и это уже было дурным знаком. Во-вторых, Штаб хотел отправить в разлом будущего её одну. В-третьих, что ещё важнее, кто будет присматривать за Стефой, пока его нет?

И это ещё если не брать мысль о том, что Штаб может отказать ему! Клод даже и не знал, что хуже – отправиться в будущее, где есть лекарство для его Стефы или остаться с нею? Будущее неизвестно и страшит, но реальность… что ж, она хотя бы изведана.

Но куда было отступать? Домой, развернувшись, не пойдёшь. Прежние люди, жившие до Великой Катастрофы, загнавшей нынешнее поколение под Купол и пластик, верили в богов. Боги их не спасли, но сам факт веры был уже приятен и Клож жалел, что он так не может верить и нет у него никаких слов молитвы.

Что у него, в сущности, было? Больная семнадцатилетняя дочь. Разве мало больных детей родилось после Великой Катастрофы? Скорее уж, покажите хоть одного здорового из тех немногих, кто вообще родился.

Ну и надежда – безумная, страшная надежда… на Эмму. На то, что она не спятила. Он ничего не знал про разломы во времени, только то, что оттуда порою лезут древние и средневековые люди да твари, оттого и охраняли они квадратами Купол! Но разломы, что он прежде видел, были из прошлого, как попасть в будущее?

В Штаб пришли не прежней дорогой, а по узкой, неразобранной от обломков прежнего мира тропе. Эмма усмехнулась:

– Для всех меня уволили, помнишь? Будет странно, если я вломлюсь в главную дверь.

Тут она была права, Клод признавал. Но идти неизвестной дорогой было неуютно. Он вообще не знал многих дорог под Куполом, стараясь следовать одними и теми же маршрутами.

На посту их остановили. Два ленивых стражника в синем, видимо, тоже патрулировали квадратами Купол, даже и слова не сказали. Но Эмма и не ждала, вынула пластиковый (а какой ещё в их неживом-то мире) прямоугольник и сунула практически в лицо ближнему стражнику, бросила равнодушно:

– Этот со мной.

В этом жесте было много насмешливой агрессии. Сам Клод предъявил бы пропуск уважительно, с почтением, но Эмма, по-видимому считала, что она может вести себя как хочет. Впрочем, учитывая, что стражник это стерпел, она не так уж и далека была от истины.

А дальше были глубины Штаба. Не те жалкие каморки, в которых ютились хронозащитники, заступая на смену, и не та запылённая, как всё после Великой Катастрофы дежурка, а настоящие коридоры, хоть и простенькие, но отделанные плиткой и чистые!

Эмма заметила его изумление, пихнула под рёбра:

– Чего рот раскрыл? Шагай!

Она оставалась такой резкой, какой и была прежде. Грубой и несносной, как всегда. Но теперь Клод знал, что она живёт совсем иначе, что несёт тоже на себе обязательства, что бедность её жилища легко считывается по вещам из прежнего мира, и она легко распахивает двери, потому что у неё нечего брать.

И никаких жалоб!

Зная всё это, Клод не мог воспринимать её грубость всерьёз. Впервые за долгое время он начинал понимать, что это её способ защититься от чужого любопытства, вопросов и всего, что мешает жить. Сам Клод рассказывал о дочери и бедах своей жизни не стесняясь, не скрывая. Ему сочувствовали и он пользовался своими правами где-то отсутствовать, а где-то и опоздать. Она же, находясь в похожей, если не сказать что худшей ситуации, не сказала и слова, и не намекнула.

Вскоре их встретили.

– Эмма? – нахмурился мужчина в тяжёлом чёрном одеянии, встретив их у дверей. Он явно не ожидал увидеть с нею ещё гостя.

– Капитан Армас, – теперь голос Эммы стал непривычным, в нём появилась мягкая просительность и даже какое-то кокетство, – я говорила вам, что мне нужен помощник, что миссия тяжёлая и неизведанная…

– И вы получили ответ, что Штаб подберёт вам напарника, – но на Армаса этот тон не действовал. Впрочем, было бы странно если бы это помогло.

– Который мне не нужен! – взвилась Эмма, – я не желаю работать с тем, кого совсем не знаю!

Клод застыл. По его мнению так разговаривать с кем-то из штабных – это плохая идея! Мягко говоря, такое не должно было приветствоваться.

Но капитан Армас неожиданно отступил в сторону, пропуская их:

– Обсудим.

Эмма усмехнулась, она явно торжествовала победу, а вот Клоду отчаянно захотелось сказать, что эта безумная уверила его в невозможном, ввела в заблуждение и вообще, он пойдёт домой!

– Садитесь, – разрешил Армас, и сам уселся в одно из кресел, конечно же, пластиковых, неудобных, скрипучих.

Эмма села молча. Она была бледна, хотя и отчаянно храбрилась.

– Клод, верно? – спросил Армас, когда Клод, явно чувствуя себя лишним и ненужным, коря себя за доверчивость и слабость, сел на краешек кресла. – Напарник по смене?

– Точно так, - ответил Клод глухо. – Капитан, я всё понимаю…

– Молчи, идиот! – зашипела Эмма.

Капитан Армас улыбнулся холодно:

– Боюсь, что это не до конца так. Полагаю, Эмма открыла вам цель нашего путешествия?

– Разлом будущего, капитан, – кивнул Клод. – Понимаете, моя дочь больна, и…

– Стефания, семнадцать лет, поражение внутреннего и внешнего толка, – перебил капитан Армас всё с той же холодной улыбкой. – Поверьте, мы знаем и сочувствуем. Хочу сразу обозначить, что Эмма не имела права говорить ничего о том, что планируется… правда ведь, Эмма?

– Знаю, – согласилась Эмма напряжённым голосом, – но у него такая же беда. У него дочь!

– У многих сыны и дочери, матери и отцы, – на капитана Армаса её объяснение не произвело впечатления, – моя жена, к примеру, тоже больна, её задело самой Катастрофой, и после, до самого возведения купола, она работала в голых полях, пытаясь перевязывать жалкие обрубки мяса, что прежде были людьми, понимаете?

Клод кивнул. Он понимал. Катастрофа была не самой страшной, хотя и звалась великой. Но после, пока они не ушли под землю, а потом пока строили купол… сколько всего было? Каждый дождь, проливавшийся с неба, обжигал кожу и даже дымился. Да и земля алела и в ночи можно было даже не полагаться на звёзды – земля светилась сама по себе. Воздух был тяжёлым, самый здоровый человек после ходьбы в четверть часа задыхался…

– Я не хочу работать с тем, кого не знаю, – твёрдо и чётко сказала Эмма. – Клоду я доверяю. Я его знаю. Он, конечно, вечная улитка, но он надёжен!

Это было почти комплиментом.

Капитан Армас оценивающе оглядел Клода, он явно размышлял, прикидывал. У Клода сложилось такое чувство, что его выбросят отсюда и никуда он не отправится. Но может быть, это не плохо?

– Я просто хочу, чтобы моя дочь не болела. Чтобы она могла спать и есть, – сказал Клод тихо. – Я не богат, у меня нет денег, чтобы оплатить лекарства…

– Их и нет, – заметил Армас, – в нашем времени.

– Когда они появятся, – сказал Клод, – но я готов на всё, чтобы моя дочь не страдала. Только мне не с кем её оставить, если вы решите отправить нас с Эммой… туда. Эмма сказала, что там лекарство. Оно нужно всем. Моя дочь не виновата! Её даже на свете ещё не было, когда всё случилось.

– Довольно, – холодно прервал Армас, – я понял. Вы хотите спасти дочь, боитесь, что не осилите лекарства, даже если они появятся из будущего и надеетесь на, хм, льготу в счёт заслуг. Даже не знаю что вам сказать. Откровенно говоря, отказать бы вам. Но Эмма уже растрепала. Ожидайте, мне надо согласовать.

Он поднялся легко, словно и не согласовывать судьбы шёл, а так – уточнить чего там на обед. Хотя последнее можно было и не уточнять, чего бы не подали, на вкус всё было одинаково и с запахом пластика.

***

– Ты идиот? – сразу спросила Эмма. – Не мог сказать твёрдо, что хочешь отправиться, готов рискнуть? Что ж ты как пластик-то плавильный?

Она явно была недовольна и зла.

– Тебе ничего не будет за то, что ты рассказала мне? И привела… – сам Клод уже прощался с призрачной надеждой. Очевидно – его с улицы просто так не возьмут. Эмму выбрали, а его? Она его притащила. Очень нагло и очень глупо. А он-то чего? Пошёл! Надо же, как осёл пошёл – видел Клод в прошлой жизни такие картинки.

– Тебе-то что? – возмутилась Эмма. – Без тебя проживу и разберусь.

– Ты не имела права говорить, – напомнил Клод устало. Он знал, что повёл себя глупо, когда пошёл с нею. К тому же, что это дало? Его сейчас развернут как дурачка, скажут, чтоб языком не трепал, благо, ему и негде, и всё – живи как прежде. Впрочем, как прежде не получится. Если Эмма притащит из будущего лекарство, оно и правда ведь будет дорого стоить. Надо копить. Непонятно как, но копить. Денег мало, да и что они значат в мире выживания? Но придётся ужаться… в чём только ещё?

Ладно, об этом он подумает, когда выйдет отсюда.

– Я не имела права отправляться неизвестно куда неизвестно с кем! – спорила Эмма. Спор и бешенство были для неё способом уйти от страха. – Вот на это я, друг мой, и правда не имела права.

– это был план Штаба.

– А мне плевать. Я буду работать с теми, с кем могу работать по-настоящему.

Эмма поняла, что сболтнула лишнего и притихла. Клод уже привык к ней, потому не возмутился и не стал расспрашивать. Всё было и без того ясно – сколько они были в одной смене? Давно. Даже считать уже не стоит. Естественно, Эмме было б комфортно с тем, кого она знает. Вот только Штаб её решение вряд ли разделит и будет прав. Они ведь кого-то готовили, на кого-то рассчитывали!

– Тебе бы не спорить с ними, – сказал Клод, – они ведь и тебя могут снять с задания за такие дела. Что тогда будет?

Эмма должна была закричать, возмутиться, но этого не произошло. Она промолчала, потому что и сама, если честно, начинала понимать, что переоценила свою значимость для Штаба. Ну и что с того, что её вызвали лично? Не она, так другая будет. Кто угодно другой, кому есть за что рисковать.

Но теперь уже ничего не поделаешь, остаётся надеяться на то, что Штаб не станет рубить сразу.

Но ведь она не желала ничего дурного! Просто путь туда – это огромный риск. Кто-то должен быть на подстраховке. А она знает Клода, и у Клода тоже есть о ком переживать! Так разве большая её, Эммы, вина?

***

– К чему склоняетесь, капитан? – голос Распорядителя был равнодушный, словно бы и не так важно было, к чему там склоняется капитан Армас.

– К замене кандидата, – признал Армас и повернулся к советнику.

– Аргументы?

– Он испуган, очень боится за дочь, не имеет никаких дисциплинарных взысканий и не станет пререкаться или задавать вопросы. Ему важно лекарство, остальное его не волнует. Его личное дело простое, жизнь тоже, никаких сомнительных вещей и ничего выдающегося. Если мы не справимся, никто не станет его искать и даже не заметит потери. Если всё получится – он уйдёт в тень с образцом лекарства, – Армас говорил спокойно, как и полагается говорить об орудиях труда и цели.

Распорядитель молчал, взвешивал. Личное дело Эммы выуживали из трёх архивов. После Великой Катастрофы она много где была и много чего успела увидеть. От разбора завалов, до организации Купола, и была на тех собраниях, когда было решено сделать Купол не таким уж и широким… да, он не вместил бы всех, но все ведь и не были нужны там, где не осталось еды и воды?

Тогда было плохо, и такие люди как Эмма, которые не умели сомневаться и могли оттолкнуть лишнее, отрезать ненужное и подписать вместо чьей-то совести, были нужны. Завершить её карьеру можно было достойно, и они надеялись на это. Он сам надеялся.

Но она и правда была неуправляемой.

Менялось, строилось заново, их израненное общество. Прежде растерянные люди разбирали завалы, возводили Купол, выходили на охрану. И это были рядовые. Те, кто принимал решения в первые дни в растерянности, укрепились во власти, но Эмма-то многих из них помнила старыми, испуганными и слабыми! Она помнила дни, когда могла кричать и оскорблять, чтобы встряхнуть кого-то, а то и зарядить пощёчину, чтобы дообсуждать вопрос голода…

Времена изменились. Появилось общество. Возродилось из прежнего мира. Появилось и руководство, а Эмма не примирилась с их властью, осталась прежней. Ей нужен был крик, собственная значимость, контроль…

И поэтому не было ей места ни в Совете, ни при власти. Только место в Приграничье. Важная часть, но полевая – за пределами Штаба.

– Что скажешь, советник? – спросил Распорядитель всё также равнодушно. Равнодушие помогало выживать ему в самые тяжёлые дни и он привык к нему.

Ульмо, советник, откашлялся, глянул на Армаса и подтвердил его позицию:

– Эмма может прекрасно пойти во второй раз, если не удастся первый. Но она поставила операцию под угрозу из прихоти, полагаю, это надо учесть. К тому же, она и в самом деле ненадёжна. Да и в команде работать больше не умеет. В экстренной ситуации она незаменима, но ей не достаёт холодной головы. Я согласен с капитаном.

Распорядитель кивнул:

– Тогда позаботьтесь о том, чтобы Эмма больше не сказала лишнего.

– В камеру её? – спросил Ульмо, поёжившись. Эмма была старше его и была в истоках нового мира. Он помнил, как она делила первые порции безвкусного зерна между семьями и как была равнодушна. Порции были крошечными, зерно пульсировало в руке – ненастоящее, выращенное без истинного солнца…

На раздачу еды нападали. Люди тогда были голодны. Но Эмма никого не боялась, считала, что права. Да и она была справедлива – раздавала всем строго по учёту, по отмеру. Порции были малы, но были у всех.

-- В изоляцию, – уточнил Армас, – если Распорядитель не возражает.

Распорядитель не возражал.

***

– Прошу прощения за ожидание, но ситуация не терпит отлагательств, да и обсуждение сами понимаете… – Армас улыбнулся.

Эмма и Клод ждали его с напряжением. Клод уже знал, что никуда не отправится, безумная надежда сошла с него тенью, уступив место замученной усталости и даже стыду – куда полез-то?!

– На чём сошлись? – спросила Эмма вроде бы как равнодушно, но вся её поза выдавала её истинное состояние.

Капитан Армас не хотел отвечать на этот вопрос честно. Во-первых, так было не принято. Во-вторых, он не любил скандалов. В-третьих, Эмму нельзя уже было переделать и она должна была нести свой долг так, как покажет Штаб, не допуская более никакой самодеятельности, поэтому он сказал только:

– Клод, поздравляю вас, вы отправляетесь на задание.

Эмма облегчённо выдохнула и даже засмеялась:

– Ну видишь?

До Клода же доходило не сразу. Капитан Армас уже вовсю рассказывал как именно присмотрят за Стефой в его отсутствие, какие высококвалифицированные помощницы будут с нею неотлучно, а до него только сейчас доходили слова:

– То есть как? – выдавил он испуганно. – Я… отправляюсь?

– Да, отправляетесь, – повторил капитан, – я же сказал. У вас будет заход на короткий маршрут. Тестовые заходы показали, что это реально, пройти сквозь время именно в будущее, но вам нужно будет пройти по карте, которую мы вам покажем. Если всё пойдёт так, как мы рассчитали, вы привезёте образцы лекарства. В будущем оно есть. Наши специалисты уже знают это и предполагают как его изъять и размножить. Нужен только образец. И вы получите его для своей дочери.

Клод почувствовал, как в ушах зашумело. Разве такое бывает? Он ведь с улицы. Он никто! Но он отправляется!

– Всё так, как договаривались, – вставила Эмма.

– В случае вашей гибели, о вашей дочери позаботятся, вы подпишете все бумаги…

Гибель, да, он мог умереть. Но он мог, и это не точно. А она? Она была обречена без его жертвы.

– Сразу бы так! – Эмма явно повеселела. – А то началось… согласую! Можно подумать, у вас очередь из дураков, готовых неизвестно куда отправиться. Зачем было спорить? Задание всё равно я возглавляю.

– Да, – встряхнулся капитан, – к слову, зайди, пожалуйста, к Распорядителю. Он хотел что-то уточнить по заданию.

Эмма закатила глаза, но по её лицу разлилось смущение. Ей явно было приятно, что сам Распорядитель ждёт её! Она поднялась, вышла за двери.

– Вам надо будет пройти осмотр, – продолжил капитан Армас, стараясь не думать о том, что происходит сейчас в коридоре, – потом вас познакомят с напарником.

Клод моргнул. Он ещё не очень привык к мысли о задании и потому задал вопрос с запозданием:

– То есть как?.. я знаю Эмму!

Капитан Армас холодно улыбнулся, вся его доброжелательность прошла, словно её и не было, остался только разум и расчёт:

– Она не отправится с вами. Ваша кандидатура согласована, а её кандидатуры выбыла.

Клод хотел возмутиться. Он знал, что должен был сделать это.

– Как это? – спросил он вместо возмущения и этот вопрос был признанием в беззащитности.

– Кандидатуры согласованы, – повторил Армас, – она не подходит нам больше. Вы подошли куда лучше.

– Она же не знает! – Клод обернулся на двери. Эмма вышла и не возвращалась. Собственно, ей некуда было возвращаться.

– Узнает, – пообещал Армас, – уже узнала, наверное. Но шанс для вас остался. Отправление завтра, в полночь. У вас много работы. Я советую вам не задавать вопросов и последовать за мной. Штаб не принимает решения без причин.

Клод знал, что это неправильно. Она привела его, чтобы он стал её помощником, опорой, а теперь он сместил её? Разве так должно было быть? Разве не предательством будет отправляться на задание?

Но с другой стороны – это же не Клод решил? Это Распорядитель, Штаб. Она сама привела его! Сама и виновата!

Он вообще не знал и не просился!

Объяснение было слабым, успокоение не приходило, но Клод пошёл за капитаном. Он должен был спасать свою дочь. С Эммой как-нибудь потом поговорит, когда всё кончится. В конце концов, он-то что сделает? Со Штабом будет спорить? Так он не из скандалистов.

(*) (*Предыдущие рассказы Приграничья – «Квадрат первый», «Квадрат второй», «Квадрат третий», «квадрат четвертый», «Квадрат пятый»)