Презумпция невиновности

Глава 1

Начальник котельной Сартр Хвалынович Лапиков, тучный мужчина наружности спелого арбуза, переваливаясь с боку на бок, дошел до окошка раздачи талонов.

— Куда? — спросила регистраторша.

— Как все, — ответил Лапиков.

— По какому вопросу?

— По личному.

— Ваш номер на сегодня девятьсот первый, ждите.

— Угу, — он взял номер и отошел в сторонку.

Вторая очередь начиналась где-то еще до входной двери и разношерстной извилистой змеей проползала по длинному коридору сквозь узкий проем под аркой, теряясь в глубине темного коридора. Лапиков оглядел соседствующих с ним очередников — с ними предстояло провести несколько утомительных часов.

Прямо перед ним бабушка с кошелкой из синего кримплена, в галошах и залатанном халате, надетом поверх кофты из ангорской шерсти и габардиновой юбки, озабоченно пересчитывала мелочь в кошельке-портмоне, надвинув очки на самый кончик носа. Перед нею не то бомж, не то пилигрим с окладистой бородой и котомкой из протертого до основы кожзаменителя, воровато озирался по сторонам — ища глазами, что-нибудь полезное, что можно «прихватизировать» ненароком. Он перебирал четки, закатывал глаза и мысленно читал молитвы, картинно складывая губы бантиком.

За ним пристроились две размалеванные девицы в красных мини-юбках и черных колготках в крупную сеточку. Они пританцовывали на высоких шпильках и кокетливо поправляли застежки полупрозрачных блузок из узбекской органзы. Блузки, сшитые в «облипочку», готовы были вот-вот лопнуть на груди, но даже под заинтересованными взглядами почему-то оставались целыми. Пилигрим прерывал молитву, когда девицы особенно громко смеялись, — он смотрел на них более чем укоризненно, призывая их к соблюдению тишины и не забывая между делом пройтись взглядом по ладным бедрам и крепким икрам, так нарочито выставленным напоказ. Сопротивляясь грехопадению и соблазнению женским естеством, аскет спасительно хватался за четки и, снова закатив глаза к серо-зеленому потолку, уходящему куда-то в невообразимую высь, неслышно бубнил молитву.

Очередь жила по своим собственным законам — кто-то выяснял с кем-то отношения, невзирая на присутствие чужих людей, кто-то пытался познакомиться с соседями, дабы скоротать время ожидания, кто-то безучастно молчал. Далее за девицами пара забулдыг в драной и несвежей одежде с холщовыми сумками грязно-коричневого цвета покачивалась из стороны в сторону — им явно не хватало точки опоры. Они регулярно заглядывали вовнутрь и проверяли содержимое. Из одной сумки торчали горлышки полулитровых бутылок, из другой — батон хлеба, палка колбасы и банка, закрытая наспех белой полиэтиленовой крышкой, наверное, с солеными огурцами. Где-то далеко впереди маячила группа омоновцев с полным боевым снаряжением.

Следом за Лапиковым заняли очередь несколько полицейских-гаишников в дождевиках с черно-белыми дубинками. Они судорожно пересчитывали смятые купюры с Джорджем Вашингтоном на номинале и перешептывались: «Тебе одну, мне две, шефу три…»

В холле было пусто и неуютно — ни кадки с привычной пальмой или фикусом, ни аквариума с сомиками или гупиями, ни ковровой дорожки, призванной гасить топот ног посетителей. Белые и давно некрашеные стены, по углам заросшие серо-грязной паутиной. Нигде не висело настенных часов или, хотя бы, электронного табло с датой, временем, температурой, давлением и радиационным фоном. Отсутствовали окна, лампы или иные светильники. «Ни день, ни не ночь, ни мрак, ни свет», — определил Лапиков, критически осматривая казенное помещение. «Жаль, нечему тикать, отмеряя часы, минуты, секунды или иные отрезки времени между причиной и следствием, — опечалился Лапиков. — Никакого уважения к посетителям»! Лишь живая очередь свидетельствовала о продвижении дел в здешней канцелярии.

Очередь продвинулась вперед. В правом углу рядом с аркой высилась стеклянная скульптура в стиле постмодернизма. Название «Вечность» отражала настроение людей, «целую вечность» уже проведших в очереди. «Вечность» застыла хрупкими изгибами ветвей. Каждая изображала отдельно взятую реальность с прозрачными листьями: «карьера», «семья», «власть», «известность», «богатство», «друзья» и многое другое. Ветки тянулись друг к другу, переплетались, свивались, развивались и убегали, оживая кое-где разноцветными плодами — фонариками. Слева от скульптуры на журнальном столике лежала кипа рекламных буклетов, приглашавших совершить тур по красивейшим пещерам Земли. Слоганы с обложки взывали: «Стань спелеологом и ты получишь все сокровища мира»!

***

Вот и нужный кабинет. Замигало табло: «Девятьсот первый». Лапиков ободренный тем, что достоялся все-таки, открыл дверь, вошел, отдал талончик секретарю — сухонькому старичку в сером неприметном костюме в очках. Тот взял папку, открыл и начал монотонно читать:

— Биография. Лапиков Сартр Хвалынович родился в городе Хвалынске …ской области в семье преподавателя философии. Отец, мм-м, понятно, мать — домохозяйка. Образование Сартр получил в воронежском политехническом институте по специальности «контрольно-измерительная техника в жилищно-коммунальном хозяйстве». Опыт работы, так-так, и дослужился до начальника котельной. Область интересов — философия. Увлекался идеями Жан-Поля Сартра. Лапиков, как и тезка, — противник бессознательного и прочих базовых аспектов фрейдизма. Девиз: «Нет презумпции «невиновности» — человек знает, чего хочет и чего добивается». Я ничего не перепутал?

— Верно.

— Значит, вы ярый противник презумпции невиновности?

— Настаиваю.

— Ваше право и выбор. Держите бейджик!

— Простите, здесь написано не Лапиков, а Апиков?

— Да-да. Процедура досмотра в Чистилище следует тому же параграфу, что и ваш девиз. Согласно Уставу мы забираем Первую букву фамилии и десять килограммов от исходного веса клиента-грешника.

— Я хотел бы стать спелеологом, — ухватился Лапиков за призрачную возможность остаться при полной фамилии (потеря десяти кило при весе за сотню его не беспокоили), тыкая пальцем в рекламный буклет.

— Это решает Сам. Не задерживайте очередь, Апиков. Левая дверь, по ступенькам вниз до первого распределителя. Передавайте привет Ыну от Ова!

***

Скользкие бетонные ступени и мокрые шероховатые стены встретили Лапикова сразу за выходом. Влажный воздух невидимыми капельками воды висел в пространстве пещеры, круто уходящей винтовой лестницей куда-то глубоко вниз. Кальцитовые натеки сверху — сталагмиты и такие же наросты снизу — сталактиты, и далее сросшиеся сталагнаты украшали подземный мир, образуя фигуры колонн из царских дворцов, слонов и верблюдов, мамонтов и динозавров. Неровные своды потолка с разным уровнем нависающих минеральных пластов создавали ощущение нереальности происходящего. «А может быть, это «по-ту-сторонность», или правильнее сказать «по-ту-странность» и есть»?

Лапиков насчитал сто пятьдесят ступеней до первой горизонтальной площадки с перилами. Группа людей с фонариками на касках ожидала новенького для дальнейшего спуска в недра Земли.

— Где первый распределитель? — спросил он. — Меня просили передать привет Ыну от Ова.

— Я Ын, — подскочил невысокий мужичок в брезентовой робе и оранжевой светящейся жилетке. — Ну как он там, держится?

— Зачитывает биографии клиентуры.

— Вырос, значит в должности. Держи робу и каску, одевайся! Старую одежду складируй в красный рундук там, у перил.

— Группа, пошли, не отставать! «Туристы», растуды вас в качель!

***

Лапиков шел за Ыном и пытался представить, как выглядят аборигены Преисподней? Разглядывая пещерные своды и высоченные стены, падающие под большим углом, чем Пизанская башня и чудом поддерживающие массу горных пород над головой, он два раза поскользнулся на гладких, вышарканных сотнями ног, ступеньках, но удержался, вцепившись в холодный железный поручень.

— Апиков? — выкрикнул нарисовавшийся вмиг «абориген» — маленький лысоватый черт с отвисшим ниже пояса пузом.

— Я!

— Получай наряд в котельную. Сегодня работаешь на ответственном участке — будешь обслуживать служебное помещение. Понял?

— Так точно.

— Исполняй приказ.

Лапиков проверил вентили, датчики давления, не текут ли трубы, сладко зевнул и отправился спать в каптерку. «Ад, как ад, ничего можно и тут обитать вполне», — подумал он, устраиваясь на узкой кушетке.

***

Его разбудил ото сна мороз, пробравшийся под фуфайку, накинутую на ноги. Он почувствовал дыхание зимней стужи, кружившей где-то за хлипкими дощатыми стенами каптерки, и подскочил с кушетки, пытаясь спросонья попасть босыми ступнями в валенки. Картина, возникшая за дверью, парализовала его волю. Отопительная система Преисподней сверкала первозданным льдом, глянцево блестевшим на вентилях и кранах, трубопроводах и клапанах, системе спаренных котлов и контрольно-измерительных приборах. Хрустальный «трубизм» смахивал на Ледяной Дворец времен императрицы Анны Иоанновны, построенный для потешной свадьбы, когда она решила сочетать узами брака любимую карлицу с проштрафившемся князем. О чем вдруг вспомнил Лапиков, — сравнения пришли на ум из недавно просмотренной телепередачи, — и, сочувствуя самому себе, покачал головой: «Щас начнется светопреставление».

Где-то в глубине сознания и души Лапиков был убежден, что в инфернальном мире царит атмосфера геенны огненной, и морозная погода есть параноидальный бред его полусонного воображения. Он украдкой перекрестился: «Авось пронесет»! Грянул гром, запахло сероводородом. Виновник услышал нервный цокот копыт по лесенке, ведущей наверх в контору Преисподней, — это прибежал «абориген», всучивший ему наряд на дежурство. Выпученные желтые глаза вращались как у хамелеона в разные стороны, он брызгал слюной и извергал непереводимые на человеческий язык ругательства:

— Апиков, тебя на ковер, Сам вызывает! Допрыгался!

В кабинете для совещаний за плоской глыбой льда сидели синие черти в соплях и сосульках на пятачках, рожках и копытцах. Молодые грызли сосульки, сбитые с носа, а старшие танцевали «сиртаки» под руководством греческой гетеры, ускоряя бег после каждого круга.

— Это кто? — Сам, словно сошедший с портрета средневековой библии, грозно глянул на нарядчика.

— Я Апиков, — пролепетал бывший начальник котельной Лапиков. — Да вот, заснул нечаянно.

— Ты не Апиков, ты Пиков, или даже Иков. Выдать ему бейджик на Икова! — пускал дым из ноздрей Сам.

— Хочу в спелеологи, — вякнул было Лапиков, но тут на него напала икота, и он смолк.

— Не достоин! От работ в служебной котельной отстранить, отправить кочегаром в народную варочную! — гремел бас Самого.

— Не извольте беспокоиться, — завилял хвостом нарядчик. — Уже сделано. Из воздуха он достал новый бейджик и заменил «Апикова» на «Икова», и отнял еще двадцать кило веса.

***

Изрядно похудевший Лапиков-Иков с помочами на полуспущенных штанах и ленивым прищуром в глазах изучал новый фронт работ. Посреди пещеры крутилась огромная карусель. Давным-давно в парке «Культуры и Отдыха» он видел такую же, и в детстве катался на ней вместе с братом, когда мамка деньги давала. Ничего особого — устройство примитивное, без нанотехнологий. В «отдыхающих» же он признал грешников из очереди — пилигрима с окладистой бородой, двух размалеванных девиц в красных мини-юбках, красноносых забулдыг в драной и несвежей одежде, полицейских-гаишников в дождевиках. В поддоне «карусели» находилась жаровня. Дрова работнику Икову предстояло подбрасывать в открытую топку после сгоревшей предыдущей вязанки.

— Иков, не забывай ворошить кочергой и следить за тягой, чтобы не задувало огонь.

— Ага, — зевнул Лапиков. — Следить за тягой? Понял.

Он присел на табуреточку и принялся ворошить кочергой дровишки. Поленья споро горели, пахло сосновой смолой и дегтем. Лапиков-Иков засмотрелся на извивающиеся огоньки, летящие вверх искры и завораживающее превращение древесины в золу. Дремотное тепло охватило его суть или то, чем-он-там-был, и сон предательски сморил кочегара.

Хрустальный звон бокалов шампанского снился Лапикову, когда он вздрогнул и открыл глаза. Карусель плавала в морозном тумане, ледяные фигурки пассажиров едва угадывались на платформе, а кучка золы в топке посерела.

— Иков, ты хоть как-нибудь представляешь себе законы, работающие в инфернальности? — наседал нарядчик. — Символы, блуждающие в твоей голове и есть предметы этой реальности, они живут до тех пор, пока за ними наблюдают. Отвернулся, заснул и… тю-тю, — исправные котлы, горящие дрова превращаются во что угодно. Сибиряк-зимовник! Уловил?

Лапиков пожал плечами:

— Черт, его знает!

— Что? Как ты посмел, вызывать меня? — рассердился Сам, являясь из клубов дыма, разворошив пепел золы. Он оглушительно чихнул:

— Будьте здоровы, — по привычке брякнул Лапиков.

Сам сверкнул глазами, выдохнул из ноздрей адское пламя и захохотал:

— Ты знаешь, что положено отвечать в таком случае? Знаа-аешь! Где послужной список этого СпелеОлуха?

Нарядчик боднул рогами помощника, — тот исчез и появился вновь, дунул-плюнул, и в воздухе материализовалось досье на Лапикова. Сам зачитал цитату: «Нет презумпции «невиновности» — человек знает, чего хочет и чего добивается».

— Занятно. Что есть мера невиновности? Отвечай, Лапиков-Иков!

— Ответственность.

— Пожелал мне здоровья? Добрый человек! Я не могу сказать «спасибо», — не положено по чину, но могу пересмотреть меру ответственности. Считай, что звание спелеолога, а равно как и экстремальщика, ты получил. Могу предложить взамен работ в Преисподней пройти новые испытания на грешной земле.

— Я не понимаю, — Лапиков растерялся. — Что это значит?

— Шанс на иную судьбу. Оно, конечно не мед, но все-таки синица в руках. — Сам исчез, оставив сизый дымок, запах серы и горелой шерсти…

***

Сартр Хвалынович Лапиков, стряхнув подкрадывающуюся дремоту, дошел до окошка номер «девятьсот один».

— Документы?

Он подал пухлое досье. Регистраторша просмотрела бегло бумаги и шлепнула гербовую печать Полярного Института на «Заявлении»:

— Поздравляю, Лапиков Сартр Хвалынович, вас утвердили в должности начальника котельной в поселке Восток на весь период зимовки. Меру ответственности перед полярниками и президентом страны, надеюсь, понимаете. Ледокол «Академик Федоров» отбывает в рейс через час. Завидую белой завистью — Антарктида ждет своих героев!

— Спасибо.

— Послал, так послал. — Лапиков, хлопал себя рукавицами по новенькой темно-синей, из гагачьего пуха, куртке с эмблемой полярника.

Он шел в порт и с удивлением ловил заинтересованные взгляды парней и девушек, разглядывавших эмблему.

— Оно, конечно не мед, но все-таки синица в руках, — повторил он, и глупая улыбка расплылась на его пухлых щеках.