Предместье
Дачный
– Йоська! – Голоса злые, смешливые; так звучит безнаказанность. – Жираф Йоська! Жираф Йоська, жирдяй Йоська, шел по доскам – бух в колодец, – гогочут, рифмуя невпопад. Заваливают каменное окно в небо сухими ветками, ржаво-рыжие листья падают Йоське на лицо, царапают пухлые мокрые от слез щеки. Гошка уходит последним и, разумеется, забывает сбросить вниз ведро.
Йоська стоит почти по грудь в воде и горько плачет. Ему бесконечно жаль себя. Деревенские злые, как комары летом; дразнятся, жалят обидными словами, добро бы просто жирдяем звали, как в школе, так ведь еще и прицепились с этим своим жирафом после того, как Иосиф имел неосторожность показаться во дворе с ног до головы в пятнышко от зеленки — ветрянкой болел, вот бабка и намазала. И бабка тоже хороша! Настояла, чтобы Йоську мать назвала Иосифом. Что за имя такое дурацкое — Иосиф?! Нет бы, там, Димкой звали, Максом, да даже Ванькой или Антошкой! Копал бы себе картошку в дразнилках, подумаешь!..
Подвернутая щиколотка болит. Кожу щиплет от затхлой воды. Нестерпимо хочется в туалет. Холодно, гадко, обидно – страх. Йоська плачет в голос, тихо подвывая от боли. Мерзнет. Бьет пухлым кулачком по склизкой стенке колодца и гадливо морщится. Кричит до хрипоты, слышит гогот – не ушли. Поди разожгли там костёр неподалёку, жарят сосиски (при мысли о последних у Йоськи сводит живот, запах нанизанных на ветки, ароматных, сочных чудится почти реальным), Гошка обжимается со Светкой, курит украденные у деда самокрутки, важничает, сплевывает в сторону сквозь зубы и скалится, глядя на подобострастные лица тех, кто готов едва ли не кеды ему лизать, чтобы позволил докурить окурок. Гошка-Гошка. Йоське хочется иногда быть похожим на этого мрачного, злого, умеющего казаться крутым подростка. Чтобы все боялись и уважали. И жирафом не дразнили. И Светка чтобы льнула к груди. Сама.
Металлическая цепь и закреплённое на ней ведро с лязгом падают вниз. Йоська вздрагивает от неожиданности, густо краснеет, чувствуя, как растекается по ногам теплое.
Колодец не очень глубокий. Если немного подтянуться, можно дотянуться рукой до прорехи в кладке: кирпич выпал еще вечность назад, дыра поросла мхом, как и та, слева, чуть выше. Уцепившись за широкие крепкие звенья и дотянувшись до выбоин, можно выбраться. Йоська пыхтит. Вытирает мокрые руки о ворот футболки. Унимает дрожь в уставших ногах, с трудом вскарабкивается в ведро. Подтягивается на цепи. Карабкается, соскальзывает, срывая ноготь в кровь, взвывает от резкой боли.
Выбирается Йоська почти за полночь. От затоптанного костерка – едва уловимое тепло. В кустах слышен шорох и какой-то сдавленный не то вскрик, не то смех. Йоська дрожит от холода и усталости. Вслушивается. Сплевывает наземь, почти как Гошка. Бредёт домой.
**
Йоська сдаёт выпускные, подает документы в институт – формальность, он уже знает, что поступил, и дело даже не в том, что дядюшка подсуетился и расстарался, а в блестящем на лацкане пиджака золотом значке ГТО и внесенном в портфолио дипломе победителя олимпиады по праву.
Йоська стоит, набычившись: широкий покатый лоб, косая сажень в плечах — буй тур Всеволод, ждет Катьку. Должна прибежать на вокзал после экзаменов, но что-то запаздывает. Электричка отправляется в восемь, есть еще минут двадцать, можно даже поехать на одиннадцатичасовой, но обещал уже матери покормить ужином бабку – совсем стала плоха.
Катя прибегает за три минуты до отправления поезда, Йоська уговаривает её доехать до Сортировочной, зажимает в тамбуре, ласкает податливое теплое девичье, блузка мнется под пальцами, пуговка на груди отлетает и теряется где-то среди бесконечных рельс и шпал.
Йоська идёт по сонной деревне, почти вымершей, вытесненной разросшимся неподалёку дачным поселком куда-то на окраину – даже сельпо закрылся, остался только работающий до с десяти до семнадцати хлебный; хочешь еще чего – езжай в город или иди вон полтора километра, а то и все два, в Дачный.
На дороге сидит Светка и горько плачет. Йоська невольно замедляет шаг, смотрит на поблекшую, выцветшую совсем – растеряла свою красоту аккурат после того, как Гошка её… словом, в жены Гошка, конечно, её взял, но под венец Светка шла уже на девятом. Бил её Гошка нещадно, но Светка ему всё прощала – идти ей куда было? Отец у Светки был суров. С Гошкой поговорил по-мужски, пригрозил обрезом, бают, сговорился, чтобы, коль решился ячейку общества создать на сеновале, так пусть в ЗАГСе намерение подтверждает – кому Светка нужна-то будет брюхатая? Но больше с дочерью не знался, дом только подарил молодым в Дачном, чтобы, стало быть, поближе к цивилизации.
А у Светки, кстати, родился сын. Ванюшкой назвала.
Йося сам не замечает, как так оказалось вдруг, что он уже сидит со Светкой рядом, рассеянно гладит её по спутанным волосам, слушая горькие жалобы, как Светка тянется вдруг со всей бабьей жадностью целовать, шепча его имя едва не с мольбой, оголяя загорелую ляжку. «Бабку же покормить надо, – думает Йоська, – матери обещал.» Светкина кожа пахнет сеном и молоком.
– Убью, тва-арь, – размытая фигура Гошки маячит где-то на горизонте, Йоська вскакивает, Светка неохотно поднимается следом, одергивает мятую блузку, юбку, оголившую часть бедра. Гошка замахивается и ударяет, у Йоськи по-детски щиплет в глазах, тронутые первым юношеским пушком губы предательски дрожат, и Йоська отвечает на удар ударом. Гошка сплевывает кровь сквозь щель в зубах.
**
– Дело, Иосиф Витальевич, дрянь, – говорит Семён Павлович, кладет папку перед только вернувшимся из отпуска начальником, – мальчонка пропал в Дачном, недели полторы уже как. Константин Георгич в больницу попал, спустили на тормозах, а теперь вот…, – замолкает, курит у окна.
Йоська понимает, что дело действительно дрянь. Папка тонкая. Улик нет никаких – да их толком, признаться, и не искали, свидетелей тоже, дожди были – размыло всё в округе, когда спохватились – никакие собаки, разумеется, след не взяли. Пропавший был сиротой, жил не то у тётки, не то у бабки – седьмая вода на киселе, дичился, толком ни с кем не общался, частенько сбегал. Даниил звали. Данька. Ровесник Йоськиной младшей.
**
Йоське снится сон. Металлическая цепь с закрепленным на ней ведром падает со скрипучим лязгом, ржавчина осыпается, оседает бурыми пятнами, расползается каплями из виска, Йоська переминается с ноги на ногу, слышит хруст и понимает, что топчется по костям.
**
В пять тридцать Йоська уже на вокзале. Курит, ждет шестичасовую до Дачного. Мигом смотается, к десяти успеет на работу, там можно будет подключать связи, собирать команду на совещание. Но сейчас он должен убедиться сам. Убедиться, что ему попросту показалось.
Йоська курит в тамбуре. Руки слегка дрожат, щетина – не успел побриться с утра – расползлась по щекам. Надо было выпить кофе, хотя бы из автомата. Или водки из графина в серванте. Йоське кажется, будто он видит воочию, как постаревший Гошка зовёт к себе Даньку, чем он там его приманил? Пивом угостить обещал, хлеба дать? Йоська силится себе представить, на что бы повёлся этот остроносый и темноглазый мальчишка с фотографии в тонкой папке. Иллюзорный Гошка зовёт пропавшего, под каким-то предлогом ( Йоська выбьет из Гошки признание) отводит к высохшему колодцу. Дразнит жирафом. Сталкивает. Данька ударяется виском о камни. А Гошка… Гошка ржет и закладывает окошко в небо сухими осенними ветками. Курит. Сплёвывает.
Йоська вздрагивает и едва успевает выскочить из электрички. Чуть не проморгал Дачный.
Идёт решительным шагом к дому. Стучит в ворота. Орёт матом. Тычет в лицо Гошке «корочкой», руки дрожат не то от недосыпа, не то от ярости; Йоська, разумеется, понимает, что он не прав, что надо следовать протоколу, что нет никаких доказательств, кроме домыслов и чего-то зацепившего в показаниях. Йоська хватает Гошку за шиворот, тащит его за собой чуть не волоком все полтора километра. Или два. Гошка едва перебирает худыми своими ногами, как-то неуклюже их подволакивая.
Земля возле заброшенного колодца совсем сырая. Ноги вязнут. Йоська бросает Гошку в грязь, разгребает налипшие на крышку колодца листья, пальцы, замечает вдруг Йоська, в чём-то буро-ржавом, короткие ногти царапают по металлу, он даже успевает удивиться прежде, чем умирает.
Кровь растекается по ржавой металлической крышке, смешивается с подножной грязью, окрашивает собою замшелую каменную кладку. Гошка рыдает, совсем не стесняясь слез, подползает ближе, обхватывает испачканными ладонями чужие ноги, чует живое тепло, утыкается лбом в колени, вздрагивает.
– Почему ты плачешь? Тебе, – слова, обозначающие эмоции, подбирать не так просто, как ударять лопатой с размаху, – жаль его? Но ведь теперь Даньке будет не одиноко. У него есть трое котят, сестра и отец. Как ты считаешь, он хотел бы еще и маму? Мне кажется, он на нее обижается – она его бросила и умерла, еще пока Данька был маленьким, – говорит убийца, склоняется чуть, гладит вцепившегося в икры Гошку по мокрым щекам, – ты хорошо научил меня заботиться, папа. А! Глупый. Это ведь (как я сразу не догадался?) слезы, – запинка почти мимолетна, почти кажется естественной речевой паузой, – радости. Подожди меня здесь. Я схожу за известью и твоей коляской.
Гошка закрывает лицо руками, воет почти беззвучно, вслушиваясь безысходно в удаляющиеся тягучие, чавкающие. Плачет.
Ванюша уверен – от радости.
Малоярцевы
— Авдотья Никитична, ты смотри-ко, опять расцвела, скачет, что коза твоя, в поликлинике давеча повстречались, она, представь, очередь заняла, — Галина Ильинишна переступает аккуратно с ноги на ногу, грузно опираясь на ходунки. Варикозные распухшие, артритом тронутые лодыжки наливаются свинцовой тяжестью.
— Поди с Петровыми-то связалась, — степенно и важно отвечает Зинаида Евграфовна, спицы медленно и неминуемо переплетают нить, синюю и косматую, с запахом цветущих вишен, лоскутьями неба, проглядывающего меж башнями спальных. Зинаида Евграфовна поднимает усталый взгляд на окно — третье слева — пятиподъездной кирпичной четырёхэтажки, мысленно крестится: воочию нельзя, собьется, потом распускать весь ряд.
Трёхцветная, черепаховая, с надорванным ухом и затёкшим взглядом, оттаскивает мёртвого голубя под розовый, нежной зеленью тронутый, куст: бутоны еще махонькие совсем, только наливаются жизнью, нерождённой ещё, предначальной.
Высокие усталые качели надсадно скрипят.
Смеркается.
— Авдотья Никитична, а это кто, там? — Валюша Петрова хлопочет на махонькой чистой кухоньке, заваривает чай, кивает в сторону детской площадки, ладонью касается едва заметно округлившегося живота.
Старушка подходит к окну: горшок с сиротливо зачахшей геранью не позволяет увидеть площадку не поднимаясь. Смотрит. Едва не касается Валюшиного плеча.
— Да ты присаживайся, дочка, присаживайся, устала поди совсем. Я налью сама, — воркует старая, берет морщинистыми пожелтевшими посеревший от старости, но некогда белый чайник, блюдца, чашки.
Валюша Петрова отчетливо понимает, что и правда совсем устала. Опускается в кресло, старое и продавленное, застеленное домотканным разнопёстрым покрывалом, снова касается живота. Аромат чая и неведомых Валюше Петровой ароматных дурманящих трав растекается по углам, оседает на листьях увядшей герани, на пирожках с прошлогодними яблоками — Валюша Петрова пекла, чтобы в гости не с пустыми руками.
— Это Малоярцевых, — говорит Авдотья Никитична, ставит чашку на блюдце, наливает крепкий и обжигающий, ставит с Валюшей Петровой рядом, — Ванечка. Из этих. Приблудных. Жильё им тут дали по госпрограмме, дай бог памяти, дочка, с вечность уже назад. Ванечка, помню, хороший такой, вежливый был мальчик, здоровается со всеми, помочь предлагает: сумки там донести, грядку вскопать. Настоящим почти казался. Ну. Взаправдашним.
Старушка присаживается на табурет. Качели скрипят. Вишнёвый цвет заплетается в чайный густой аромат.
— Спаленок-то тогда еще не понаставили, а дворовые Ванечку избегали. Не обижали, конечно, родители-то оболтусов сразу, как прознали, научили не задирать. Приблуды-то мирные, покуда не осердчают. Да ну знаешь, поди, сама, — Авдотья Никитична подливает гостье настоявшийся.
Валюша Петрова рассеянно благодарит, вслушивается в скрип — жалобный, каркающий, царапающий по вискам, подносит к губам чашку. Авдотья Никитична суетливо кладёт на блюдечко пирожок, мол, есть тебе надо, кормить своего малыша, ласково, по-доброму так улыбается. Тошнота подступает Валюше Петровой к горлу, та вдыхает травяной аромат, делает еще глоток и спрашивает, чтобы только отвлечься на что-то, кроме:
— А дальше что...Малоярцевы?
— Малоярцевы..., — Авдотья Никитична шевелит губами, расправляет салфетку, лежащую на столе, — а что Малоярцевы. Ванюша грустил, конечно, что ребята его в игры не принимают, но шибко на них не сердчал. Ласковый был такой, смышлёный - всё понимал. А однажды увидел Танечку. Откомандировали их сюда, поселили в третьем подъезде, аккурат над вами. У Тани коса была длинная-длинная, глаза голубые, как небо, голос звонкий — пела, что соловей. Не сказали им. С умыслом не сказали, али без — кто теперь, Валюшенька, знает. Подружились-то детки, даром что Малоярцев...
Авдотья Никитична поправляет платок, заправляя за ткань седую короткую прядь:
— Полюбил её Ванечка. А Танюша и рада — тихая она была, застенчивая, болела часто — в школе-то её обижали, а Ванечка баловал. На качелях всегда катал. Подарки приносил. Тамошние. А через год или полтора их сызнова откомандировали, Танюшкиных-та... Ох горько плакала.
Валюше Петровой чудится, будто там, на качелях, кто-то теперь сидит: в светлом, легком совсем, летнем платьице. Качеля скрипит надсадно и жалобно, боль расползается от виска к затылку, а от затылка — опять к вискам. Тошнота накатывает волнами.
— А через сорок годков, представляешь, иду в поликлинику утром раненько, смотрю — стоит, горемышная. Постарела, подурнела вся, косу отрезала, кожа да кости остались. Да глаза — что озёрца, на пол-лица. Пожила тут, там где Варякины, в сорок пятой, померла, сгорела, что свечечка. Отпели, как полагается. Поховали. А месяц спустя, Валюш, глядим: сидит аккурат под подъездом, точно в свои двенадцать, кончик косы теребит — стесняется. Завидела, как к качелям подходит, кинулась: "Ваня, — кричит, — Ванюша, Ванечка! Я пришла."
Валюша Петрова чувствует, как усталость наползает на плечи, клубится в самом низу живота, оплетает паучьими пальцами ноги поверх проступивших сквозь кожу вен:
— Засиделась я, — шепчет Валюша Петрова, едва дыша, отставляет в сторону пустую чашку: болотисто-илистый осадок на дне чудится Валюше свежей могилкой. Ма-аленькой. — Завтра, — ворушит губами Валюша Петрова, — завтра, Авдотья Никитична, ещё загляну к вам.
Авдотья Никитична стоит у окна, смотрит Валюше Петровой вослед, крошит на подоконник пирожки — свежие, с яблоками.
Воробушек прыгает по карнизу. Клюёт крошки. Падает замертво.
Качели скрипят.
— Ваня, — смеется девочка лет двенадцати далеко за полночь, — Ваня! Ванечка!
Оттепель
Встретились мы во вторник, ближе к полуночи.
Безлунье пало на плечи непосильной ношей, камнем сизифовым, толкающим день за днём к пропасти. Моя была цвета ржи и меди с пряным привкусом дешёвого виски и отечественной колы. Я пал так глубоко, что бездне даже не пришлось в меня вглядываться. А холодные пальцы твои двоились, троились, разбивались парами – указательный к указательному, окольцованный безымянный к обнажённому своему собрату. Ты даже шептала что-то, кажется, губы твои дрожали, рождая во мне что-то чуткое, чуждое, и что-то в груди скреблось да царапало, будто нёбо – корочка чёрного зачерствелого.
Смутно помню что-то про бусы из оникса, нет, янтаря? Базальта. Ты то ли забыла их где, то ли выронила и потеряла; мы танцевали так долго, так мягко, так плавно, будто на глади речной покачиваясь. Мне казалось, я видел тебя и раньше, где и как – упрямо не вспоминалось, только что-то рвалось о рёбра, по клети грудной металось, будто вовсе ещё не февраль, а совсем весна.
Время цедило безлунную ночь по капле, звёзды были отчётливо пьяными, мы с тобой целовались у старой кирпичной кладки, ты замёрзла почти дотла, мне хотелось согреть, мир маячил огнями реклам, шумом шин, чуть заметным кавказским акцентом – я не помню, как сел в такси, как наличкой платил без сдачи, как царапал ключами упрямо закрытую дверь.
Я не помню совсем, как вдруг понял, что ты не здесь, как сменилось тоской привычное пьяное одиночество, как совсем не хватило ни воли, ни сил собраться, взять ключи и уйти в беспросветность,
в ней по холоду отыскать тебя,
поделиться с тобою сердцем.
День топорщится, ёжится, хмурится – будто злится, по земле разметал серо-сизый полупрозрачный бисер. Я стою у обрыва: потрёпаны ветром ленты, за спиной сине-алые проблеском-маяком. Я, ты знаешь, когда ко среде протрезвел, вдруг вспомнил
эту родинку на щеке, купидонов чуть пухлый лук, шрам почти у виска под прядью в воде потемневших, но высохших – тёмно-русых. Была оттепель в прошлый четверг. Рыбаки увидали – чуть-чуть не прибило к берегу: одна в шёлковом алом, ты – совсем как почти вчера – в сине-белом.
Я стою у обрыва. Бусы (тёмного камня) держу в руках.
Если сделаю шаг,
может встретимся.
И отдам.
Зверь
Беги, милая.
Беги, глупая.Девочка мечется в клети не то деревянных, добротных, дедом ещё струганных, не то в узилище собственных страхов и первородной памяти. Девочка мечется: милая, глупая, ма-лень-ка-я, ложь моя недосказанная, смерть моя неизведанная, сказка, былью проросшая сквозь острие клинка.
Не вздумай, прислушайся.
Не открывай.
Пальцы дрожат, рассыпаются бисером
чужою рукой обозначенные; краткий, небрежный почти экзорцизм: siprasidon, разъедены каплями цифры, не по порядку, не так, как должно, расставленные. Семь-один-пять, в сутки дважды. Тусклый отблеск фольги становится звоном в горниле калёного в дикой монгольской степи металла.
Крики столпились ордою там,
на чужих губах. Копьями тысяч стрел мысли её рассекают пространство и время, бьют испещрённые чретами-резами дикие сонмы копыт, стонет земля, гематомами талых, бурых, травой прошлогодней поросших проплешин тело своё расцветив.
Пальцы дрожат. Болтается ключ на шее, босые пятки сверкают в полночной, луной поцелованной вскользь, безбрежной, в себе притаившей коль не меня, то отзвук,
тьме.
Девочка тонет.
Чувствуешь? Девочка тонет
в ней.
Шаг за шагом во мне утопая всё глубже и глубже.
Беги, милая.
Беги,
глу-па-я.
Сердце бьётся осатанело. Гул монгольских имён настигает в сознание жалящим роем оставивших род свой пчелиный воинов. Змий корягою предболотной голеностоп оплетает посолонь; дом у змия в веками целованном черепе конском.
Я стою чуть поодаль, смотрю, не исчезну покуда, как девочка умирает, криком беззвучным болотную гниль расцветив. Голос моих шагов мхом прорастает на диких чащобных тропах.
Девочка не мечется больше.
Девочка теперь мёртвая-мёртвая. Замерла пленницей, очи недвижные вперила в неба просинь.
Я стою чуть поодаль
Смотрю.
Смеюсь.
Может, девочки и не было
вовсе.
Утренняя Звезда
Влага сочится по камню, мох змеится по стенам, оплетая собою пустоты, где раньше когда-то цвели пестроцветьем нарядные яркие фрески, химерные изразцы, где камень впитал в себя касания пальцев и мёртвых поблёклых слов: чему хранить прошлое, как не камню?
Безлунные ночи пропитаны пустотой.
Смех: хриплый, булькающий, нескладный рождается прежде шага, далекого ещё, почти призрачного, не прозвучавшего даже нигде, кроме грядущего и настоящего — смех касается изваянного из камня истукана, оплетённого трещинами и следами смертоносных для сотворённых по образу и подобию орудий давно отзвучавших войн, едва осязаемым отзвуком. Пресветлый лик хмурится замшелыми трещинами там, под искалеченными временем сводами останков могущественной некогда твердыни.
Почти не тронутый тленом на той своей стороне, которой касается взглядом луна, замирает на подоконнике изваянием, его ожидание пахнет чьей-то уже предсказанной смертью. Хладный далёкий свет серебрит неживую плоть, пронизывает сквозь, касается вскользь оставленных время назад на изогнутой полукружьем каменной коротких зазубрин-отметин: имя им легион, нет им числа. В недвижности кажется, если исподволь бросить взгляд, будто бы камень едва ощутимо вздрагивает, потревоженный этой незваною лунной лаской. Впрочем, кому бы тут смотреть?
Одинокая сизая моль мечется над гнездом, вспугнутая не то отзвучавшей дрожью, не то касанием девственно обнажённых, едва не совсем свободных от плоти к пропахнувшим равно забвением, кровью, потом и спермой, драным на ленты и полосы чьим-то чужим одеяниям. Язык касается взмаха крыльев, жизнь оседает на холодном, скользком, раздвоенном, узком кончике-жале, скрывается в чреве давно измертвевшей плоти.Чудится вдруг, будто колотится медленно, рвано, почти безнадёжно, отчаянно там, внутри, бьётся о клеть из щербатых костей и осклизлой ткани. Чудится. Кажется. Не вслушивайся
и не вглядывайся.
Чужое касание отчётливо пробуждает. Пропахшие потом и страхом, сведённые, дрожащие что тетива лопатки вжимаются в твёрдую и неподвижную плоть истукана. Бурая поросль мха приникает к уже пропитавшим одежды, растёкшимся серым влажным и чуть ощутимо солёным озёрцам-пятнам. Чему хранить прошлое, как не камню.
Стон оседает порохом на стенах.
Пряди струятся шёлком. Нагой, на снова украденной жизни распятый, касается пальцами исполинской каменной длани, облачает недвижные в белый и алый, окольцовывает рёбрами со следами животной, тварной какой-то страсти, поднимается на ноги, снова идёт к окну, и поступь его тверда.
Шаг чередуется с шагом. Если набросить на плечи крылья, взмыть над руинами, сделать круг, посмотреть у птицы отнятым взглядом — почудится вдруг, будто что-то колотится там, в исполинском каменном теле, как-то рвано, почти безнадёжно, отчаянно бьётся там, внутри, касается пальцами клети из щербатых, морщинами трещин тронутых сводов и замшелых, былью поросших камней, коротких настенных росчерков.
Кому бы тут смотреть,
впрочем.
Золото [по мотивам Diablo II]
Караван шёл на восток.
Я повторил эти слова ещё раз: медленно, вдумчиво, катая на языке каждый оттенок раскатистых гласных наречия народов пустынь. Мой попутчик криво усмехнулся, качнул головой и хрипло, каркающе рассмеялся.
На вид ему было лет тридцать пять, может быть, сорок. Мозолистые руки, длинные пальцы, унизанные драгоценными платиновыми перстнями, все девять. Вместо мизинца на левой руке — уродливая обожжённая культя неприятно-тёмного цвета. Мрачные одежды свободного кроя — под такими только смерть прятать. Седые волосы ниже плеч, бело-пепельные, жёсткие, прямые, хаотично размётанные по плечам. Шрам от виска до подбородка, рассекающий губы. В глаза смотреть не стал. Может, их и не было, глаз.
А он смеялся. Глухо. Страшно.
Я невольно вздрогнул и поёжился. Скорее бы в путь, через золотые пески пустынь, на восток, в отстроенный гостеприимный Кураст, прочь от Лют Голейна, стены которого до сих пор пахнут кровью далёкой войны, а подземные тоннели крадут чужие жизни. Нет покоя в проклятом городе, и не будет никогда. Мне ли не знать.
Рядом с попутчиком заворочался, зашевелился какой-то оборванец, выбрался из-под груды лохмотьев, сел. Осмотрелся. Скользнул по мне хмурым болезненным взглядом с ноткой алчности. Оскалился, обнажая почерневшие гнилые зубы, захрипел сдавленно, сипло:
— Золото... Золото...
Инстинктивно отпрянул. Накрыл ладонью изящную, инкрустированную изумрудами, фибулу на моем плаще, машинально дотронулся пальцами до тугого напоясного кошеля. Оборванец заходился жутким, пугающим криком, то и дело срывающимся на хрип:
— Золото! — Скрипуче возвещал он миру, тянулся ко мне, подползая с каждым рывком все ближе, отталкиваясь от сухих песков сильными жилистыми руками, волоча перебитые ноги, — зо-олото, золото, золото!
На лбу выступили крупные капли пота. Руки едва ощутимо дрожали, но я смотрел на него, как завороженный, мимо воли замечая, что передних зубов у него нет вовсе — выбиты к чертям, глаза серые и сухие, скупые на чувства, кроме, разве, ненасытной жадобы, алчности, волосы темные, когда-то стриженные коротко, но сейчас отросшие, грязные, посеревшие от дорожной пыли. Одежды мертвого святого ордена, павшего в битве за нашу свободу.
Я отшатнулся, когда он оказался совсем близко. От него разило смертью. Припав на локоть, он выбросил вперёд левую руку и жадно вцепился в мою ладонь, сминая её, сжимая до боли, вынуждая отпустить кошель. Сорвал его, притянул к себе, сжимая цепко, крепко — чёрта с два выдерешь-отберешь.
— Золото, — шептал он, прижимая добычу к себе, — золото, моё золото...
Из разбитого рта капали слюни, шёпот перешёл в истеричный смех-плач, оборванец змеем отполз подальше и судорожно дергал не поддающиеся пальцам завязки, плакал, шептал что-то невнятно и неразборчиво, наконец совладал с тесьмой кошеля, зарылся ладонью в монеты и перебирал медленно, скупо, лаская грубую чеканку.
Мой попутчик наблюдал за всей этой драмой на удивление спокойно и беспристрастно. Пожалуй, только опытный знаток лиц человеческих мог бы сказать, что где-то в очах седовласого мятежилась горькая жалость и острая печаль.
Я таковым не был, и для меня тот оставался лишь безучастным наблюдателем. Оборванец наконец успокоился, затих, убаюканный скупым перезвоном монет, прижал к себе кошель бережно и нежно, как дитя, и замер так, глядя куда-то в ночные пески невидящим своим взором.
Мне было не по себе. Седовласый бережно коснулся кончиками пальцев щеки оборванца, стирая с кожи следы слёз, покачал головой, вынул из котомки сосуд с зельем, капнул несколько капель оного калеке на висок. Мягко втёр в кожу. Осторожно выпутал-вынул из сведённых судорогой рук инвалида мой кошель. Вернул. Сожаления в его глазах не было. Впрочем, я смотреть не стал. Может, их и не было, глаз.
— Что это с ним? — наконец выдавил я из себя, цепляя кошель на пояс и предусмотрительно накрывая его плащом. Чертово любопытство.
Седоволосый усмехнулся.
— Он собирает осколки солнца, разбитого его Небом.
И замолчал. Изредка шевелил губами, словно вспоминая давно стёршиеся имена. Переплетал пальцы. Невидяще смотрел куда-то в ночь, и мне чудилось, что ночь смотрит в ответ.
— Тысячи умирают для того, чтобы единицы могли стать героями.
Я вздрогнул от неожиданности, когда смотревший в ночь снова заговорил:
— Он был совсем мальчишкой, знаешь — да зна-аешь, тебе по возрасту знать положено — смешным, наивным, глупым. Аккурат твой ровесник, разве только чутка старше, на год или два. Пришёл в Лагерь вместе с братом Паулосом, одним из монахов ордена паладинов. Меч, щит — ты такие небось и не помнишь уже: серые кругляши из дерьмового железа, — и душа нараспашку, и глаза верой так и светятся. Помню, явился в шатер со своей святой книжицей аккурат когда делили добычу. От вида крови позеленел весь, губёшки дрожат, а туда же, вещать о силе господней, вечном пути, рае для праведников, покое для мертвецов.
Тут говоривший мрачно рассмеялся, отёр губы, выудил откуда-то из-за уха самокрутку, закурил. Над головами пронеслась стайка летучих мышей.
— Стал-быть, послали мы его к дьяволу с такими истинами. Обижался долго. Все они попервах обижаются. За кордоны лагеря-то его покамест не пускали, он всё больше у Акары сиживал, лекарским премудростям учился. Временами, конечно, и на плацу у Кашии бывал, но не жаловал он воинское дело, шибко не любил. А после тяжкие времена настали, Бродяги стали дохнуть как мухи, вокруг лагеря расставили лучниц, да только ночью со стороны Болот наползало столько тварей, что хоть вешайся. Кой-кто, бывало, и вешался. Этот вот тоже бы в петлю полез, кабы не его вера. Продовольствие урезали, вода стала на вес золота — колодцев в Лагере было мало. Акара не успевала лечить раненых. Караваны ходили редко и приносили не товары, а дурные вести.
Он закашлялся. Я слушал как завороженный. Воображение услужливо рисовало мне картины тёмных дней и тех зловещих событий, отголоски которых еще долго будут звучать в летописи нашего мира.
Молчал он долго. Жёг свою самокрутку, затягивался густым смолистым дымом, кашлял, сплёвывая в сторону густую вязкую слизь мокрот, смешанную со слюной.
— В ту ночь передохли многие, — в его голосе, кажется, звучало какое-то злорадство, смешанное с необъяснимой отеческой нежностью. Он ласково огладил пальцами одно из своих колец и вёл далее, — и Акара после долго говорила со своими духами. А, вернувшись, велела Бродягам идти в Болота, искать логово этих тварей и зачистить его к чертям, как и сами болота, до Холодных Равнин. Работёнка была не из простых, что уж греха таить, и лекарь нам был нужен позарез: без лекаря мы бы и шести миль от лагеря не прошли... тварьми кишело как грибами после дождя. Помню, святошку нашего ещё долго воротило да рвало, когда мы, убив краснокожих карликов из преисподней, жадно обшаривали их трупы в поисках какого-нибудь завалящего кольца или годной одёжи. А пуще всего мы искали золото. За эти глупые кругляши можно было купить немного выпивки, зелья, кожу для брони или, если золота скапливалось много, металл и чаровные камни для оружия. Пожалуй, только страх умереть раньше времени удерживал нас от того, чтобы прикончить того везунчика, нашедшего амулет с сопротивлениями магии или меч с ледяными рунами, способными замораживать врага. Святоша все таскался со своим мечом да щитом. Будь его воля, он бы убиенных монстров в землю хоронил да молитвы над ними читал. Попервах относились с сочувствием, думали, пообвыкнется, поприсмотрится, да будет сам промышлять мародёрством, как все мы. Ничерта!
Рассказчик грязно выругался. Неторопливо скрутил еще одну сигарету и с наслаждением затянулся сладковатым дымом. Я набросил на плечи плед из верблюжьей шерсти — ночи в пустыне холодные. Впрочем, мой попутчик, видимо, холода вовсе не замечал. Как, впрочем, и ничего иного, кроме самого себя и своих воспоминаний.
— А мы все шли на восток. Герои, чёрт бы их побрал. Завалили Сестёр, с Варривом добрались морем до Лют Голейна. Город и тогда, в тёмные времена, славен был да богат. Неделю пили беспробудно, пытаясь забыться, вычеркнуть пройденный путь, стереть из памяти затхлый запах монастырских катакомб, а с кожи - едкое дыхание Андариэль. Сильна была, сука. Шли на восток, да. По пустыне шли, спина к спине, зачищали чёртову бесконечность. И святоша с нами шёл, все так же верный щиту да мечу, исхудавший, голодный, побивающийся чужими подачками, гордый, тварь. От трупов его уже не воротило, но грабить — не грабил. Только, знай, молитвы свои шептал, особливо как скелеты ожившие упокаивал. Размозжит черепушку-то, а потом бормочет: упокой, Госпа-ади... Растяжно так, гнусаво, тихо, чтобы никто не слыхал. А ещё проснётся, бывало, утром, да щурится в ясно небо, улыбается блаженно, любуется солнцем, нежится ласковым.
Снова смолк. Пожевал губы задумчиво, вспоминая али думая, рассказывать ли.
— Недалече ведь, чем сейчас, дошли, аккурат до Затерянного Города — вон башни его видны за барханами. Ты юн-зелен ещё, пыли песчаной не нюхал поди и вовсе, рассветных времен закат только в пелёнках и застал, а? Если батя твой живый был, то рассказывал о Затмении. Были такие твари в пустыне — когтистые аспиды. Вроде нас с тобой, только морды змеиные и разум злобивый. Под Затерянным у них храм лежал — не святой, но покинутый, как в те часы в Травинкале, а свой, гадючий. Они там злобу свою растили, лелеяли, плекали в сердцах, да после, взрощенную, пускали в люди. Да что говорить, не поймёшь... Сталось так, что твари эти колдовством своим заслонили солнце, так Затмение-то и случилось, аккурат когда мы до Потерянного дошли. Паладин-то наш измаялся весь, измучился без светила своего небесного. Посмурнел, всё ходил, хирел, говорил мало, а после и вовсе перестал. Выбрались мы, значит-то, ко храму аспидовому. Сунулись зачищать, и он с нами. Там и потерял сперва левую ногу, после - душу. А, может, напротив, душу сперва. Аспид его за углом подстерег, сухожилия на ноге подрезал. Святоша-то наш в самошитых сапогах ходил, на кольчужные золотишка не напас. Но не о том сказ. Не растерялся малец, вспорол брюхо змеелюдово, размашисто так, широко, а оттуда монета золотая звоном да бликом от факела блеснула. Задрожал, помню, губу закусил крепко, затрясся весь, будто в лихорадке, пальцами дрожащими от крови скользкий кругляш подобрал, сжал цепко, на зуб опробовал, да сунул в карманец, к сердцу поближе. И улыбкой блаженной расплылся, стоит, щурится, и губы в крови, не то своей, не то змеевой. Зельем отпоили, наложили бинты как должно. Жаль только душу не залатали. Жаль.
Цыгарка давно погасла, а он всё жевал её краец машинально, задумчиво. Смотрел не то в ночь, не то на спящего мятежным сном оборванца. Молчал, не то забывшись, не то не желая более говорить, не то заслушавшись, как скрипят в глубинах памяти отворяемые каменные двери Храма Гадюк, как напитываются кровью тугие бинты, как спрело-затхло воняет смертью в тёмных холодных залах. Впрочем, холода он, видать, не чувствовал вовсе.
Я поплотней закутался в плед. Закемарил. Снилось чертово кодло и попутчик мой, бледный и мертвый. Вперил в меня свои очи, а их и нет вовсе, глаз-то. Золотые кругляши чеканные заместо них, и крик сиплый, хворый, гадючьим свистом:
- Золото! Золото!
И воздуха не хватало, словно весь вышел, словно выродился в этот чужой свист, в этот калечий гортанный хрип. Спёрло в груди, силился проснуться, да жилистые пальцы душили умело, намёртво.
— Золото! Зо-олото! — Завыл шакалом оборванец в одеждах святого ордена, заплакал, дрожащими руками вытаскивая из моего кошеля две монеты, оглаживая их любовно, лаская загрубевшими пальцами, нежа, накрывая мои веки, непослушно воруша губами, силясь вспомнить слова молитвы.
Седовласый гладил его по плечам, капал на виски зелье и втирал мягко, стирал с дряблых, изъеденных ядом и временем щек слёзы, говорил что-то ласково, убаюкивающе. Калека дрожал, прижимал к себе кошель, сворачивался клубком у моего тела, забывался тяжелым беспокойным сном.
Мой попутчик усмехался криво, ухмылялся недобро, молчал, вперив очи в свою ночь, цепко ухватив за подол мою не успевшую сбежать душу. Подманивал. Прятал в одно из своих колец, цеповал своей властью над неупокоенными.
Святой, так и не вспомнивший молитву, во сне покрывался испариной, скрежетал зубами и до меня доносилось клёкотом:
— ...зо-ооолото, зо-ло...
Караван шёл на восток.
Палимпсест
— Гаспар! — Мне кажется, твое имя звучит так ярко, так громко, а вся правда в том, что оно — лишь шелест оторванного форзаца; слово ломается, ударяется об истлевшие стены, полусгнившие балки, заражается тленом, как некогда я — лживым своим милосердием; твоё имя смертельно ранено, слышишь, да, оно умирает, вгоняя занозы в глухие твердые, а сонорным напарываясь на ржавый гвоздь. Спиной к стене. Стеной к двери.
— Гаспар, — повторяю я, облизывая сухие бескровные. Упрямства мне не занимать. Я могу произнести твое имя сто сорок четыре раза, деля бытие на короткие паузы — от звука до отзвука. Осталось сто сорок два или тысяча сто сорок два, или. Я повторяю твое имя и разжимаю пальцы. Книга падает на пол, раскрываясь на одной из пустых своих страниц, я смотрю в пустоту, вижу не то себя в ней, не то ее саму, я смотрю и вижу.
Ты не придёшь.
Ты никогда не приходишь.
У мертвецов нет ни совести, ни сожалений.
Мне ли не знать.
Пустота смотрит на меня жадно и осуждающе. Слова упрямятся. Проступают на бледной коже чернильными нитями вен: выпусти. Я знаю, они сызновь меня обманут. Сколько я продержусь? День? Два? Имя?
Подтягиваю колени к груди. Делаю медленный вдох. Выдох.
— Гаспар, — снова зову я, отрешенно, обреченно, натягивая рукава до фаланг больших пальцев — не видеть слов, не вчитываться ни в единое из отзвучавших, касаюсь пальцами скрытых под тканью глубоких шрамов, — помнишь, — говорю, — ты свежевал меня наживо — па-лимп-сест, знаешь, это ведь я во всем виноват, я заразил тебя ими/собою, это ведь я виноват, Гаспар, я испачкал тебя чернилом, не кровью, почему ты не приходишь ко мне опять, я все знаю теперь, я бы тебе рассказал, как убить меня на-всег-да.
По щекам текут строки, пачкают ворот.
Я повторяю снова и снова, касаюсь ладонями переплета, оставляю отзвук себя самого в междустрочьях, имя пришлого в прошлом. Я бесконечно устал; это не наша война, может и наша, но не моя, я свою умер уже, я свою про-иг-рал, от неё мне на память лишь имя и шрамы.
Страницы, прежде пустые, измараны сомнительной полуправдой.
Я усмехаюсь: тебе бы не музу найти тогда, мой дорогой Гаспар, а редактора, мы бы тогда или не встретились вовсе, или встречались бы чаще.
Я смотрю на обложку и медленно, гадко так улыбаюсь.
Ты звучишь там так мёртво, отчетливо, правильно, мой
автор.
Каледвулх
Он сидит на пустынном берегу; ни громкоголосые чайки, ни игривая волна не нарушают его покоя, не то опасаясь потревожить спутника спящего чуть поодаль выкованного не то безымянным покойником, не то хромым скандинавских кровей кузнецом, чьим именем после станут звать чёрта, выщербленного клинка, завернутого в потрепанный жизнью и воспоминаниями плащ, не то попросту не замечая незваного пришлого. Тот сидит неподвижно; издали можно принять его за один из мрачных валунов-утёсов: прошлое разбросало их по округе, вздыбило ими землю, будто гребнями павших в неравной драконов, часть поросла густым лесом, а часть зачерствела настолько, что плодородная почва их чрева стала каменной породой. Гость здешних мест вслушивается не то в собственное молчание, не то в едва слышный плеск ласковых, рожденных ветром, а не течением, волн, еще хранящих в себе глухо рокочущую из забытья память струящегося в их покорно-озёрном умиротворении предвечного океана.
Укрывший плащом ждёт. Он терпелив; терпеливее ночи, сменившей день, дня, развенчавшего ночь, скупой на багрянец осени и на снег – зимы, волн, в полноводье лобзающих сбитые пыльной дорогой ноги, мелких рыбешек, норовящих юркнуть меж пальцами, равнодушного взгляда хмурых уэльских небес.
Мир вокруг привыкает к безмолвному истукану, и однажды тот становится частью этого мира, вдруг усмехается (тонкие губы его скупы на улыбки, но не теперь), смотрит в седое небо (чудится даже, бормочет что-то, грозит ему кулаком), поднимается, будто не тянут к земле цепи прожитых ранее и нет – всё ещё лет, левой ладонью берет (на локоть ниже крестовья) замотанный в ветошь меч, делает шаг, и ещё, и ещё.
Озерная гладь смыкается над главой.
Озерная гладь поцелована кровью; та распускается алым цветком, в сердце которого крестовая рукоять.
Мир привыкает к смерти безмолвного истукана.
Ночи и дни отмеряют лета и годы, всё тише звучит океан в памяти озерца, песчинки, хранившие оттиск меча на себе, давно превратились в ил, берега поросли камышом и осокой, звонкоголосые свили в них гнёзда.
У короля бриттов однажды рождается сын. У народа бриттов – пророчество.
Настоящее встречается с прошлым.
**
Сидит на поросшем высокими берегу; илистый камень напротив смотрит в седое небо, баюкая рану-трещину на влажном своем боку. Меч лежит у пришлого на коленях, туго сплетенные алые ленты – ножны; мир почитает безмолвием обнажившего голову/сердце своё истукана.
– Я нареку тебя Каледвулх, – сын короля нарушает молчание, озёрный утес (чудится) усмехается, трещина-рана медленно расползается, сетью морщин покрывая камень, превращая его однажды в воспоминание.
**
Сэр Томас Мэлори называет клинок "Экскалибур".
Сохрани мою тень
Её звали Эстер.
Я целовал её вечность, а после – ещё день или два, пока плоть не стала под пальцами липко-вязкой, пока во впалой её грудине не завелись черви: мне чудилось, сердце её снова бьётся, как привязанное на нити сердечко Белоснежки Геймана. Я читал ей потом эту сказку: побуквенно, вслух, пока каждое из слов не поблёкло, а губы мои не потрескались, чтобы напоить выцветшие кровью.
Потом я замесил раствор, выложил рыжие в ряды по семь, выстроил дом, снял вместе с плотью гниющей чуть проржавевшую цепь – очищу потом, пригодится ещё. Я знаю хорошее средство. Смыло остатки, что звались когда-то Мари, начисто. Мне по душе порядок.
Эстер заглянула ко мне во сны. Плакала. Гроб выпрашивала. Я был ласков с нею, но строг, отказал – я не плотник, в отличие от Христа, я, как и Пётр, каменщик.
Девочка лет восьми рисует на стенах. Пантера и лев на рыжих, солнцем целованных кирпичах. Дети так тонко чувствуют мир, да, моя богиня Иштар? Я знаю, Эстер не ответит, мёртвым чужды слова, мёртвым памяти – и той не осталось.
– Эта стена, – говорит белокурая крошка маме, – как-то так странно пахнет. Там теперь зоопарк, посмотри, мамочка.
Я заливаю фундамент беседки, выкладываю борт камнем. Дикорастущие маргаритки поодаль ласкает ветер. Мир говорит мне: беседка – место для Маргарет.
Где-то в недрах не то души моей, не то подвала: тусклого, серого, затхлого – звякает цепь. Один из концов её крепко вмурован в исцарапанный рыже-ржавый, другой – оплетает кольцом лодыжку, истёртую в кровь, истерзанную отчаяньем. Кто-то беззвучно плачет. Крика уже не осталось.
**
Я смотрю в тишину. Городок расползается спрутом, змеится кольцами улиц, параллелограммами площадей. Все города построены на костях. Кости этого я знаю по именам.
Руки мои в трудовых мозолях, суставы изъедены артрозом. Спускаюсь, иду лабиринтами стен, касаюсь отдельных взглядом.
Сохрани мою тень, Рэйчел. Сохрани мою тень, Марта. Сохрани мою тень, Карэн.
Та самая
Я почувствовал тебя задолго до того, как мы встретились. Твой гроб был деревом в лесу, двухлетним паростком, а плесень всепоглощающей жажды обладания тобой уже оплела мою душу, коснулась и сердца, и разума. Я выплел твой образ из намёков и недосказанностей, вычитал в знаках.
Нет. Ты совсем не похожа на мою мать. Давай оставим психоанализ профессионалам. Не пытайся меня убедить, что ты – случайность.
Ты – правило. Каждая из тебя.
Русые кудри ниже лопаток. Глаза карие-карие, цвета стылой промёрзлой земли. Губы, чуть бледные и дрожащие. Родинки на плечах и запястьях, шрам на указательном от укуса собаки – сколько тогда тебе было? Пять?
Мы встретились по касательной. Признайся, ты ведь узнала меня уже тогда, что-то вязкое разлилось в середине горячего твоего нутра, липкое, ржавое, с запахом страха. Ладонь на губах не дала тебе закричать.
Мне почти жаль, что я был с тобою неаккуратен в наш самый первый и памятный раз. Ты упала. Разбила коленку. Кажется, даже заплакала. В слезинке, застывшей в глазу, равнодушно хмурилось небо.
Жажда сменилась страхом. Голос отца выхлестом лёг на плечи, лопатки привычно свело, я замер, ожидая росчерк грубым армейским по коже. Тебе, моя девочка, холодно? В моей памяти тоже лёд. Под тяжелым размеренным шагом трещины – паутина не выдержит веса, руки, такие сильные, цепкие, крепкие, исцарапают кромку, а после – замрут, изрезанные. Ты знаешь, он больше никогда не.
Мне чудится, пальцы твои шевелятся, тянутся в поиске нити почти ускользнувшей жизни. Я касаюсь тебя глазами. Ты такая моя. Такая красивая.
Ты – та самая.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
