Правильные вопросы

Глава 1

«Внимание — это редчайшая и чистейшая форма щедрости»

— Симона Вейль

Год назад в поселке городского типа с забавным названием Починки пропала восьмилетняя девочка. Утром вышла в школу, но не дошла. Нашли ее только через трое суток, сидящей на скамейке недалеко от дома. Живая, без единой царапины, она сидела и молчала. Прибывший по вызову фельдшер написал в заключении слово «спокойная», а потом, почему-то, зачеркнул и исправил на «уравновешенная». Дело благополучно закрыли, но в базе оно осталось со странной пометкой, которую Нина за двенадцать лет работы видела впервые: «обстоятельства пропажи и возвращения не установлены, особый учет».

Когда из тех же Починок поступили новости о пропаже мальчика, начальник Нины, полковник Виктор Павлович Рудской позвонил сам. Рудской звонил лично только в двух случаях: когда был очень доволен и хотел похвалить, или когда требовалось что-то сделать тихо, не привлекая внимания других служб и уж тем более прессы. Голос в обоих случаях был одинаковый.

— Нин, ну ты съезди, посмотри.

— Так там не мой профиль пока.

— Пока да, — согласился он. — Но все равно съезди. Разузнай, что там к чему.

Нина положила трубку и долго сидела в задумчивости. Потом открыла нижний ящик стола и достала коробку из-под обуви.

Она собирала чужие кассовые чеки уже шесть лет. Поднимала с асфальта, вытаскивала из луж, подбирала из-под скамеек в парках. Чужие списки покупок, чужие суммы, чужие даты — сотни маленьких бумажных полос, хранившихся в коробке без какого-либо порядка. Иногда она открывала коробку и просто смотрела на чеки. Зачем — не знала. Никому об этом не говорила.

Нина медленно закрыла коробку, задвинула ящик, взяла папку и вышла.

Дело пропавшей девочки вел капитан Гринев. Педант, делал транскрипты всех записей, за это его не любили в отделе и за глаза называли «Протоколычем». Нина изучала дело в машине на заправке и увидела, что транскрипты внезапно обрываются за три недели до закрытия дела — последняя страница датирована январем. Дальше — ничего, как будто человек просто вдруг перестал этим заниматься, не закончив и не объяснив почему.

Нина достала телефон и набрала его номер. Никто не ответил. Через несколько минут она повторила попытку с тем же результатом. Тогда она позвонила ему на домашний. Трубку взяла жена.

— Добрый день, а Александр Игоревич дома?

— Саша не разговаривает по рабочим вопросам.

— Я его коллега. Это важно.

— Он вообще сейчас не разговаривает, — сказала женщина без раздражения: так буднично сообщают о том, что магазин закрыт по выходным. — Молчит в основном. Сидит и молчит.

— И давно?

В трубке было тихо — достаточно долго, чтобы Нина успела подумать: «Не ответит». Потом:

— Вы из Починок звоните?

— Да, — ответила Нина.

— Я так и думала, — тихо ответила жена Гринева и положила трубку.

Всю оставшуюся дорогу до Починок Нина думала про эти слова. Про женщину, которая сидит дома и словно ждет звонка из места, которого сама никогда не видела, — и не удивляется звонку из Починок, и говорит: «Я так и думала». Что значит «так и думала»?

Радио она не включала. Ехала в тишине и смотрела на дорогу, и дорога была обычная, осенняя, серая.

Нина всегда считала шаги в чужих домах.

Не специально. Просто входила в незнакомое пространство, и где-то в голове само начиналось: один, два, три. Она никому об этом не говорила, потому что объяснить было нечего — не привычка даже, просто так устроена, просто так получается. Очередная маленькая странность совершенно обычного человека.

В доме Ферапонтовых от порога до кухни было девять шагов.

Нина вдруг остановилась, пересчитала, вышла на крыльцо и посмотрела на фасад: семь, от силы восемь. Зашла обратно, посчитала. Девять. Она записала в блокнот «9 (7?)» и не стала думать об этом дальше — просто зафиксировала, как фиксируют что-то непонятное, что, возможно, потом окажется важным, а возможно и нет.

Мать мальчика, Светлана, сидела за столом и держала кружку обеими руками, хотя чай давно уже остыл. Отвечала со странной задержкой, как будто взвешивала каждый ответ прежде произнести вслух.

— Коля вышел в половину восьмого. Я слышала, как хлопнула дверь.

— Он в школу ходил один?

— Да. Тут ведь не далеко, — Светлана помолчала, глядя в кружку. — Вы же потом про Серого спросите?

Нина подняла голову от блокнота.

— Простите, про кого?

— Да пес наш, Серый. Он иногда за Колей увязывался. Но в то утро дома был, у батареи спал, — Светлана не подняла глаз. — Просто в прошлый раз следователь тоже про животных спрашивал.

Но в материалах капитана Гринева не было ни слова про животных. Нина перечитала дело дважды и помнила это отчетливо.

Она записала: «пес Серый, дома». Ниже, мельче: «в прошлый раз?» — и обвела кружком. За правым глазом начало слегка давить, тихо и равномерно.

Она списала на усталость от дороги.

Гостиница в Починках была обычным старым домом, который называл себя гостиницей по какому-то недоразумению. Нина разложила блокноты на столе, поставила телефон на зарядку и внимательно переслушала дневные записи.

Разговор с семидесятилетней соседкой, бабой Тоней. Нина помнила его хорошо: стандартный, немного путаный, старуха несколько раз теряла нить разговора и возвращалась к тому, что уже говорила. В общем, ничего интересного.

Она перемотала к середине и нажала воспроизведение.

— Значит вы заметили, что Коля в последнее время вел себя иначе?

— Да, тише стал. Раньше носился, орал, нормальный был мальчишка. А последнее время ходит и смотрит под ноги все время.

Нина потянулась записать. Остановилась.

Отмотала назад.

Между ее вопросом и ответом было что-то — не пауза, паузой это было бы слишком просто назвать. Воздух, из которого вынули звук: три секунды совершенной пустоты, в которой не было ни дыхания, ни шороха, ни той живой тишины, которая стоит между двумя людьми в одной комнате. Нина не помнила этого провала — баба Тоня ответила сразу, она была уверена в этом. Но на пленке был странный провал, и в нем не было ничего, и это ничего было хуже любого звука.

Она открыла транскрипты Гринева, нашла его разговор с соседкой машиных родителей. На полях виднелась запись, сделанная карандашом: «она ответила на вопрос, который я еще не задал».

Нина закрыла папку. Налила воды из-под крана и выпила стоя, глядя в стену. Потом разделась и легла спать.

Утром нашли Колю.

Он сидел на качелях буквально в ста восьмидесяти метрах от его дома и смотрел в землю — держался за холодные цепи, уставившись вниз с таким видом, будто там было что-то очень важное, что требовалось запомнить точно, до мельчайшей подробностей.

Фельдшер скорой отвел Нину в сторону, пока мать плакала и обнимала сына.

— Физически с ним все в порядке, — сказал он и замолчал. Нина ждала. — Я ведь Машу Окуневу осматривал. Год назад.

— И?

— Ну, они... одинаковые.

Нина ждала продолжения, но продолжения не было, — фельдшер постоял, посмотрел в задумчивости на мальчика, потом пожал плечами и пошел к машине скорой.

Нина подошла к Коле последней. Он поднял глаза, когда она опустилась на соседние качели, — без удивления, будто ее давно уже ждал.

— Меня зовут Нина Сергеевна. Ты помнишь, где ты был?

— Нет.

— Тебе было страшно?

Коля подумал — по-настоящему, не для вида, с той детской серьезностью, которая дороже любого взрослого ответа.

— Нет.

— А как было?

Он посмотрел в землю, и несколько секунд просто смотрел, как будто ответ был там, в темном асфальте под качелями.

— Там было... тихо, — после непродолжительной паузы ответил он.

Нина открыла рот, собираясь задать следующий вопрос.

— А ты...

— Вы уже это спрашивали, — перебил ее Коля.

Нина закрыла рот.

Она ничего этого не спрашивала. Она впервые с ним разговаривала — впервые видела его живым, а не на фотографии, вклеенной в дело.

Коля слез с качелей и не спеша пошел к матери, все также глядя себе под ноги. Нина смотрела ему вслед и считала шаги — не специально, просто само считалось, как и всегда.

Одиннадцать.

Она посмотрела на расстояние между качелями и Светланой. Для взрослого семь шагов, для ребенка может восемь или девять, но никак не одиннадцать.

Достала блокнот. Записала: «11 (9?)».

Рядом с «9 (7?)».

Долго смотрела на оба числа, на эти скобки с вопросами, на разницу в два шага — мозг не мог найти разумного объяснения. Закрыла блокнот.

Маша Окунева жила в десяти минутах ходьбы. Нина решила отправиться к ней пешком. Дверь открыла сама Маша, и посмотрела на Нину без удивления, как смотрят на человека, которого ждали и который пришел именно тогда, когда и должен был.

— Вы из-за Коли?

— Да. Можно поговорить с твоей мамой?

— Она на кухне, — Маша посторонилась. И когда Нина входила, негромко сказала:

— Он такой же теперь.

Не вопрос. Просто констатация.

Нина с удивлением повернулась:

— Какой такой, Маша?

Но девочка не ответила. Опустила голову, развернулась и ушла в комнату.

Нина разулась и прошла на кухню. Мать, Людмила, стояла над кастрюлей. Нина представилась и села за стол, достала блокнот.

— Как себя Маша чувствует?

— Нормально, — сказала Людмила, и произнесено это слово было таким тоном, что Нина записала его в блокнот просто так. — В этом-то и проблема.

Людмила говорила не останавливаясь, глядя в доску: что Маша боялась темноты так сильно, что три ночника оставляли включенными — такая была живая, все чувствовала, из-за любой ерунды могла расплакаться — а вернулась вот такая. Ночник не нужен, ходит по квартире ночью в полной темноте, спрашиваешь почему, говорит: «Просто так». И улыбается. Обычной своей улыбкой улыбается, которую Людмила знает с роддома.

— Я год не могу к ней привыкнуть, — с горечью сказала Людмила. Нож у нее в руке остановился. — Да, это моя дочь. Я ее родила, я знаю, как она дышит во сне, я знаю эту улыбку с первого дня. И все равно смотрю сейчас на нее и все никак... все никак...

Нина писала. Где-то на полях, не глядя, написала «Катя» — и только потом увидела. Зачеркнула.

— Вы помните следователя Гринева, который в прошлый раз приезжал? Вы с ним после общались?

— Ну он звонил пару раз. Последний раз в январе, — Людмила снова взялась за нож, но резала значительно медленнее. — Голос у него был какой-то странный. Я спросила: «Что случилось?» Он говорит: «Ничего, просто хотел узнать, как Маша».

— Что значит «странный»?

Людмила помолчала, подбирая слова.

— Ну… как будто он не там, откуда звонит, — сказала она наконец. — Понимаете? Голос здесь, а сам... где-то в другом месте.

Нина записала эти слова дословно и дважды подчеркнула.

Нина уходила, когда из комнаты вышла Маша — уже в куртке, с рюкзаком, с расплетающейся косой.

— В школу?

— Угу, — Маша застегивала молнию, не глядя на Нину. Потом вдруг подняла голову. — Вы записи переслушивали?

— Да.

— Пустоты нашли?

Нина замерла — с недоумением смотрела на девочку.

— Да.

Маша кивнула — спокойно, как кивают, когда услышали то, что и ожидали услышать. Открыла дверь.

— Маша, — сказала Нина. — Подожди. Расскажи, что там было? Где ты была?

Девочка остановилась в дверях, спиной к Нине, и некоторое время молчала — не потому что не хотела отвечать, а потому что слова были не те, нужны были другие, которых, возможно, и не существует.

— Темно было, — сказала она наконец. — Но совсем не страшно.

— Почему не страшно?

— Там кто-то был, — произнесла она медленно. — Не видно его было, но он был. И смотрел, долго смотрел, — помолчала и добавила: — Я никогда не думала, что так бывает.

— Как?

— Ну, — Маша переступила с ноги на ногу, — когда ты говоришь одно, а думаешь другое, и врешь себе, и устала врать, и тут — вдруг все сразу видно. И все равно не уходит.

Она открыла дверь и вышла, и звук ее шагов на лестнице затих быстро.

Нина достала диктофон. Нашла запись разговора с Машей в коридоре. Нажала воспроизведение.

Ее голос: — В школу?

Маша: — Угу.

И потом — та же пустота, что была в записи с бабой Тоней, только глубже, плотнее, как будто кто-то не просто убрал звук, а убрал само пространство, в котором звук мог бы возникнуть. Три секунды, в которых не было ничего живого.

А потом ее голос — ее интонация, ее манера придерживать дыхание перед важным вопросом, ее, безошибочно ее — произнес:

— Маша. Расскажи мне. Как оно было.

И Маша рассказывала.

Три с лишним минуты — тихо и ровно. Нина стояла в чужом коридоре и слушала — напрягалась, тянулась за каждым словом — и каждый раз опаздывала на секунду. Слова входили в ее голову, но не задерживались. Три минуты пролетели и оставили только ощущение чего-то важного, монументально, что прошло рядом, но не запомнилось.

Запись кончилась.

За спиной Людмила гремела кастрюлей, булькал борщ, все было обычным, кухонным, живым.

Участковый Прошин. Сорок четыре года, усы, которые он начал отращивать, судя по всему, еще при другой жизни и другом правительстве. Он сидел в кабинете и ел пирожок над бумагами с неторопливой невозмутимостью.

Нина положила перед ним блокнот.

— Маша Окунева, Коля Ферапонтов. Кто еще пропадал?

Прошин не торопясь дожевал. Посмотрел на блокнот.

— За мои семнадцать лет — одиннадцать случаев. Но это только мои.

— А до вас?

— Старожилы говорят: много, — он пожал плечами. — Сколько себя помнят.

— И что, все возвращаются?

— Все, — Прошин помолчал. — Все живые.

Нина ждала. Прошин жевал.

— Маша. Что она сказала, после того, как ее нашли?

Прошин тяжело вздохнул и убрал недоеденный пирожок в верхний ящик стола. Взял со стола ручку — просто так, чтобы чем-то занять руки.

— Я подошел. Она сидит, смотрит в землю. Я говорю: «Маша, все хорошо, мы тебя нашли», — он поставил ручку стоймя на стол, отпустил, посмотрел, как она падает. — Она поднимает голову и спрашивает: «Сколько времени?» Я говорю: «Половина восьмого, утро, суббота». Она думает секунду — вот так, — он показал, по птичьи наклонив голову — и говорит: «Значит, трое суток».

Тишина. Ручка лежала на столе.

— Коля сегодня то же самое спросил, — тихо сказал Прошин. — Слово в слово. Я этоне внес в протокол,потому что… ну не стал, в общем.

Нина смотрела на него.

— Получается, они знают, сколько времени прошло с момента исчезновения.

— Знают. И не удивляются, — он поднял ручку, снова поставил стоймя. — Они вообще, по моему, ничему больше не удивляются.Прямо как зомби какие-то...

Нина ждала. Прошин смотрел на ручку, которая снова упала.

— Есть у меня приятель, Сашка Ломов, — начал он негромко. — Двенадцать лет назад пропадал. Хороший парень, работает в автосервисе, жена, дети, все дела, — он помолчал. — Так вот как-то на его дне рождения мы хорошо погудели, выпили само собой. Все уже разошлись, и мы остались с ним вдвоем. И я вдруг взял и спросил его… — Прошин опустил взгляд на стол. — Двенадцать лет хотел спросить и все не решался, а там выпил… ну и спросил... А он долго молчал, а потом говорит: «Нет, страшно не было. Вообще». Говорит: «Там было...» — Прошин остановился, как будто воспроизводил что-то точно, по памяти. — Говорит: «… было легко. Как будто к тебе внимают… ну то есть слушают внимательно. Очень внимательно. Как ты не умеешь слушать», говорит, «Да вообще никто и никогда из людей не умеет так слушать», — Прошин поднял глаза. — Мы потом еще посидели, про другое говорили. Больше к этой теме не возвращались.

— Почему?

Прошин пожал плечами.

— Гринев, он ведь вам про записи говорил? — спросила Нина.

— Приезжал несколько раз, — Прошин посмотрел в окно. — Последний раз аж целую неделю здесь проторчал. Уехал, позвонил один раз. Голос — как Людмила про него говорит: не там, откуда звонит. Я спросил: «Как успехи с расследованием?» Ну он мне ответил: «Все хорошо. Дело в архив сдал уже». А потом, в самом конце разговора, он вдруг и говорит мне: «Помни, оно всегда рядом». И положил трубку.

— Оно?

Прошин не ответил. Взял ручку, покрутил в руках, убрал в стакан.

— Гринев вам в папке что-нибудь особенное оставил? — спросил он вместо ответа.

Нина смотрела на него.

— Особенное? Я пока ничего не нашла.

— Найдете, — опустил взгляд Прошин.

Ночью она и правда нашла.

На двадцать третей странице заметила тонкий тетрадный листок, который был вложен слишком аккуратно — не заметишь, пока не начнешь искать специально. Нина узнала почерк Гринева — мелкий и корявый, буквы чуть наклонены.

«Поговорил с Машей наедине. Спросил: «Тебе, я смотрю, совсем и не страшно было?» «Нет, не страшно. Оно не делает больно» — спокойно ответила она. «Оно?» — переспросил я. Она молчала. Я повторял вопрос снова и снова, пока наконец она не подняла руку и не указала пальцем на свою голову».

После небольшого отступа:

«В паузах есть другие вопросы, которых я не задавал. Вопросы, заданные моим голосом, с моей интонацией и манерой говорить, но... не мои. Я вообще не помню этих вопросов. Ни одного. И, что странно, Маша на них отвечала так быстро и так подробно,словно знала,о чем именно я спрошу».

И в самом низу — третья надпись, размашистая и кривая:

«Маша говорит: «Оно не злое». Я ей верю. Это хуже».

Больше ничего. Никаких объяснений и никаких выводов.

Нина сложила листок и долго держала его в руках. Потом убрала во внутренний карман куртки.

За окном трансформаторная будка гудела ровно и низко. Давление за правым глазом было тихим, почти незаметным — уже не боль — просто фон.

Нина легла не раздеваясь и лежала в темноте, глядя в потолок, и думала про Гринева, который написал «это хуже» и закрыл дело и уехал. Который сидит теперь дома и молчит. Жена которого снимает трубку и не удивляется звонку из Починок, и говорит: «Я так и думала». И живет дальше.

Нина провалилась в сон раньше, чем успела додумать.

Утром собрала вещи, умылась, взяла ключи. У двери вдруг остановилась и постояла некоторое время в задумчивости. Потом вернулась, взяла диктофон, включила запись и поставила его на середину стола.

Стояла рядом. Молчала.

Трансформаторная будка гудела. За окном светало, медленно и неохотно.

— Я собираю чужие чеки, — сказала она наконец, и голос ее в пустом номере прозвучал на удивление громко. — Шесть лет. Везде, где их вижу, забираю себе. Там написано, кто что и когда купил. Я храню их дома в коробке.

Пауза.

— Не знаю, зачем. Просто не могу пройти мимо.

Она взяла диктофон, выключила запись и вышла.

Маша стояла на остановке одна, в розовом свитере, выглядывающем из под куртки, и смотрела туда, откуда должен был прийти автобус. Нина притормозила, опустила стекло.

Девочка подошла, остановилась у машины и спокойно посмотрела на Нину.

— Здравствуйте. Уже уезжаете?

— Здравствуй. Да. Коля нашелся и мне здесь больше делать нечего.

Маша кивнула.

Нина смотрела на нее: на расплетающуюся косу, на выглядывающий из кармана куртки телефон с трещиной в углу, на старый потертый рюкзак с детскими значками. Самая обычная девочка. И все же...

— Маша, тебе правда не было страшно?

Девочка немного помолчала, глядя в сторону.

— Нет, Там было... — она нахмурилась, словно подбирая слова. — Там было как здесь, только... без лишнего.

— Я не понимаю.

— Ну, — Маша смотрела на дорогу. — Когда говоришь одно, а думаешь совсем другое. Или знаешь, что надо сделать, и не делаешь, и думаешь об этом постоянно... и все равно не делаешь. Там такого не было. Там все было правильно.

Автобус показался в конце улицы.

Маша его заметила, рассеяно поправила свой старый рюкзак и медленно пошла к остановке. Потом повернулась и тихо спросила:

— Вы ведь не выбросите? Чеки?

И потом, не дождавшись ответа, добавила:

— Оно тоже ничего не выбрасывает.

Первые полчаса Нина держала голову пустой —просто силой воли заставляла себя ни о чем не думать.Только разметка, скорость, указатель на Рязань. Потом перестала. Потому что четыре часа невозможно, потому что мысли все равно раз за разом возвращались к тем вещам.

Думала про одиннадцать шагов вместо девяти в доме Ферапонтовых — про то что пространство там было немного шире чем должно, как будто в нем помещался что-то еще.

Думала про Людмилу и ее «как будто он не там, откуда звонит».

Думала про три минуты записи с Машей, про слова которые она отчетливо слышала, но не могла запомнить. Про ощущение чего-то огромного, что прошло через нее.

Потом думала про Катю.

Не хотела, но думала. Как они последний раз говорили. Из-за чего поссорились. Что она тогда сказала и что Катя ответила. Как обе потом ждали кто позвонит первым и никто не позвонил. Прошло девять лет, а обиды так и не забылись.

Тепло и давление за правым глазом снова напомнило о себе. Она проехала еще километров сорок, потом зачем-то включила радио, послушала новости, потом выключила.

Она ехала еще долго и когда, наконец, достала телефон и нашла в контактах «Катя, сестра», то не сразу поняла, что уже нажала вызов: просто обнаружила, что слушает гудки и не знает, хочет, чтобы ответили, или нет.

Но ей ответили.

— Нина? Это и правда ты?

Такой родной и любимый голос, что у Нины что-то сильно сдавило в груди, стало трудно дышать.

— Привет, Кать, Давно с тобой не разговаривали. Ну и вот… решила...

— Девять лет, — сказала Катя тихо.

— Девять лет, — повторила Нина.

Они говорили долго. Сначала разговаривали на общие темы: обсуждали погоду, политику, общих знакомых. Делали маленькие и осторожные шажки по льду, словно проверяли его на прочность. Потом поняв, что можно больше не стесняться, начали общаться почти как раньше. Катя смеялась — она всегда смеялась чуть раньше, чем было и правда смешно — это была ее уникальная черта, и Нина вдруг поняла, что помнила это все девять лет, но ни разу не задумывалась об этом.

Трасса уходила вперед, серая и прямая, голые деревья по обеим сторонам.

В какой-то момент Катя сказала — тем теплым голосом, которого Нина не слышала девять лет, голосом, когда преграда разрушена и можно говорить откровенно:

— Я так рада, что ты наконец это сказала.

Нина смотрела на дорогу.

— Что именно?

— Ну, про маму. Про то, что ты понимаешь, почему я тогда так поступила, — Катя помолчала. — Нин, ты что, не помнишь? Ты же только что говорила.

Нина держала телефон в руке и смотрела на дорогу, и чувствовала, как что-то внутри медленно сжимается в тугой узел.

— Конечно помню, — соврала она.

— Это очень много значит, — с дрожью в голосе сказала Катя. — Я так долго ждала этого. Я рада, что ты наконец-то поняла меня.

— Катюш, я знаю.

Они еще немного поговорили. Договорились созвониться на следующей неделе. Катя снова повторила: «Я так рада». Нина ответила: «Я тоже». Они тепло попрощалась.

Нина ехала в тишине.

Три, может четыре минуты из середины разговора — не было. Она помнила начало, помнила голос Кати, помнила свой голос — ее голос, нормальный, живой. Но что именно она говорила про маму — словно вырезано. Края так аккуратно склеены, что и не сразу заметишь шов.

Она достала диктофон. Нашла запись. Нажала.

Ее голос говорил с Катей — все как помнила, все правильно, — и потом в какой-то момент возникла та же плотная пустота, то же отсутствие всего живого, что было в паузе с бабой Тоней и в коридоре с Машей.

А потом ее голос сказал Кате то, чего Нина не помнила. Ее голос говорил правильные слова, те самые, которые надо было сказать девять лет назад, и Катя на той стороне плакала и говорила: «Да, да, я знаю, спасибо!»

Нина остановила запись.

За правым глазом не было ничего — ни тепла, ни давления, ни того тихого присутствия, к которому она за три дня успела привыкнуть, как привыкают к фоновому шуму трансформатора за окном.

Она думала про Катю, которая ждала девять лет и наконец услышала то, что хотела. Думала про то, что сказанное было правдой — безусловной, точной правдой, именно теми словами которые надо, именно то, что она сама хотела сказать и не могла. Думала: есть ли разница между «оно сказало за нее» и «оно помогло ей сказать». Думала: одно это и то же или разное и с какой стороны смотреть и кто вообще решает с какой стороны смотреть.

Потом перестала думать, потому что Москва была уже близко и дорога требовала внимания.

Дома она разулась в прихожей, поставила чайник. Все как всегда, руки делали сами. Потом открыла нижний ящик стола, достала коробку, открыла.

И начала перебирать.

Она никогда раньше так не делала — просто открывала и смотрела. Но сейчас перебирала медленно, каждый чек отдельно: хлеб, молоко, сигареты, корм для кошки, бытовая химия, лекарства — все знакомое, все ее, все поднятое в разные дни разных лет.

Почти все.

В середине коробки, между двумя чеками, которые она точно помнила — помнила, где и когда подняла, — лежал один, которого она не помнила.

Она взяла его.

Он был... теплым.

Не комнатной температуры, а именно теплым. Нина держала его в руке и чувствовала это неестественное тепло.

Потом посмотрела.

Продукты: хлеб, кефир, шоколадка, жвачка.

Магазин: «Продукты», Починки, улица Строителей, дом 4.

Дата: восемнадцатое октября.

Нина приехала в Починки двадцатого. За двое суток до того, как Виктор Палыч позвонил и попросил съездить, за двое суток до того, как она узнала, что такой ПГТ вообще существует — этот чек уже лежал в ее коробке. Теплый. Как будто из чьей-то горячей руки или из чьего-то кармана.

Чайник на кухне засвистел.

Нина стояла над открытой коробкой, держала теплый чек, слышала свист чайника и не двигалась. В голове не было мыслей — точнее, мысли были, но они не успевали оформиться, каждая возникала и рассыпалась раньше, чем становилась словом, потому что слов для этого, возможно, не было. Или были, но она пока не была готова их произносить даже про себя.

Чайник щелкнул автоматикой и замолчал.

Нина положила чек обратно в коробку. Закрыла ее. Задвинула ящик. Пошла на кухню, закинула пакетик, налила воды в кружку. Встала у окна. Смотрела во двор: фонарь, скамейка, голые тополя, припаркованные машины — все обычное, все на своем месте, ничего лишнего.

Пила чай. Думала про первый чек.

Шесть лет назад, весной, у метро. Она помнила тот день хорошо: выходила из метро было пасмурно, асфальт влажный после утреннего дождя. Помнила белый прямоугольник у бордюра. Помнила как нагнулась и подняла.

Но не помнила — почему.

И потом еще раз. И еще. Шесть лет, несколько сотен чеков в коробке и ни разу — ни одного раза за шесть лет — она не задавала себе этот вопрос. Зачем? Почему? С чего вдруг?

Просто не могла пройти мимо.

Она посмотрела на диктофон, который лежал на столе. Утром она говорила в него в пустом номере. До этого — в коридоре у Маши. До этого — везде, все три дня.

Гринев тоже делал записи. Потом перестал говорить совсем.

Нина не потянулась к диктофону. Подумала: Гринев тоже, наверное, в какой-то момент не потянулся. И это, скорее всего, было правильное решение.

Она поставила кружку на подоконник и стояла у темного окна, глядя на свое отражение в стекле — смутное, зыбкое — и думала: а с каких пор. Не с каких пор это появилось рядом. А с каких пор она не одна в себе самой. И есть ли разница. И было ли когда-нибудь по-другому. И если было — помнит ли она это, или это тоже из тех вещей, которые не запоминаются.

Потом посмотрела иначе — на женщину, которая стоит на кухне в пальто, которое не сняла, и смотрит на себя пытаясь понять: кто именно смотрит.

За правым глазом было тихо. И Нина не знала, с каких пор.