Михаил Цыганков

Правдивые рассказы русского Человека в Черном.

Предисловие

Правдивые истории Человека в черном.

Предисловие первое, для нетерпеливых.

Если вам неинтересно или лень, читать, кто такие настоящие, отечественные, Люди в черном, то можете сразу пропустить три предисловия и начать читать саму книгу. Там много интересного. Честно говоря, моя жена обычно так и делает. Не любит читать всякую бодягу в начале книги, сразу переходит к сути. А я предисловия читаю. Во-первых, человек писал, старался, как его не уважить, а во-вторых, а вдруг, там что-то интересное окажется?

Предисловие второе. Для любителей загадочного и таинственного.

О ЛВЧ, Людях в черном, знают все. Это такие чуваки в черных, стильных костюмах и черных очках, с буквами вместо имен, контролирующие инопланетян на Земле, стирающие обычным людям память и регулярно спасающий мир от разных космических супостатов. Короче, как говорил Ленин: «Из всех видов искусств важнейшим для нас является кино». А ведь он был не дурак, наш старый вождь мирового пролетариата, Ситуацию понимал правильно. Действительно, зачем читать книги, складывать буквы в слова, напрягать память и вообще, мозги, когда можно просто все посмотреть в кино, или по телевизору. Без всякого напряжения.

Но бог с ним с Лениным, кино и Земекисом. Нас интересует другое - а существуют ли ЛВЧ на самом деле?

Глубоко задумайтесь и согласитесь, что в нашей жизни полно разной чертовщины, которую официальна наука объяснить не может. Т.е. наука есть, чертовщина есть, а объяснений нет. А это, как говорится, тревожный симптом. Любому человеку, а уж тем более государству, ясно, что такие вещи пускать на самотек нельзя. Потому, что опасно. Неконтролируемое развитие событий никогда до добра не доводит.

Следовательно, чертовщину и другие необъяснимые явления надо изучать и не упускать из виду. Логично? Логично!

Теперь второй вопрос. Кто этим всем занимается? В смысле контролирует? Ведет учет, осуществляет контроль и держит руку на пульсе?

Конечно, это специально обученные люди, обличенные специальными полномочиями. Ученые или военные. Я думаю, военные. А если конкретнее, военные ученые. Кто гражданским ученым доверит такие секреты? Они люди не надежные, могут написать где-то что-то,разболтать по пьяному делу, а то и махнуть за границу со всеми совсекретными знаниями. И ищи их потом. На всех Перовых и Башировых не напасешься.

То ли дело военные, в смысле люди под погонами. Люди чести, долга, и присяги. Знают, что такое уровень секретности и допуска и понимают, что бывает за их нарушение. Эти не подведут. Среди них тоже встречаются предатели, но очень редко.

Остается выяснить, какая структура этим занимается. Тут мы вообще ступаем на скользкий лед. У нашего, да и у любого другого государства, секретных структур, как лягушек в пруду. Полно. И любая из них может заниматься чем угодно. От организации тайных полетов на Луну, до вербовки и перевода в спящий режим комиков-гомосексуалистов недружественных стран.

И в большинстве своем служащие в этих структурах форму не носят. Или носят, но не свою. Поэтому, вычислять наших, отечественных, ЛВЧ по знакам на петлицам в виде летающих тарелок, занятие бесперспективное и небезопасное. Не стоит в это дело соваться и путаться у них под ногами. У государственной машины тормоза есть, но работают хреново. В смысле, остановить её, как и поезд, сразу невозможно.

Я тоже так думал, пока случайно не наткнулся…

Предисловие основное. Для тех, кто осилил первые два.

«Случайно не наткнулся». Сколько книг начинается с этого. Жил себе человек, жил. Пока случайно не наткнулся на какую-то хреновину, иди хрень. Вы понимаете, что эти две вещи друг от друга отличаются: хрень от хреновины? Но это сейчас не важно. Важно, что после этой находки жизнь срывается с привычных рельсов и лети куда-то. Лети-и-ёииит. Обычно в тартарары.

Сразу скажу у меня до этого не дошло. Все было буднично, можно даже сказать, скучно. Может потому, что я наткнулся не на хрень с хреновиной, а на их исчезающий во времени след. Следнаших, отечественных Людей в черном.

Вы не понимаете, куда я клоню и что вообще за бредятину несу? Немного терпения. Сейчас я все объясню. Итак, с чего начать эту длинную историю?

Начну её со старой канцелярской папки из грубого картона, с серыми, выцветшими от времени тесемками. Вернее, не с одной папки,а с целой пачки, которая был перевязана веревкой. Нет, вру, веревки не было, вся пачка была замотана коричневым скотчем,которого явно не пожалели.

Наткнулся я на неё, когда в очередной раз наводил порядок в гараже. Каждый, у кого есть гараж, сталкивался с этим феноменом. Наводишь в нем порядок, раскладываешь все по местам, выкидываешь ненужное барахло, но проходит совсем немного времени и – бац! Смотришь, а прибежище твоего авто опять полно разного хлама.

Особенно быстро это происходит, если ты живешь в частном доме, и гараж находится не где-то, в туманной дали, а у тебя во дворе.

До этих, лежащей в дальнем углу, пачки папок у меня руки не доходили. Выкидывать не хотелось, а распаковывать и рассматривать, не было времени. Ну что там могло быть? Вырезки с полезными советами из журналов «За рулем» и «Наука и жизнь»? Или сами журналы? Поэтому пачка, доставшаяся мне, как и гараж, от покойного тестя так и пылилась тихо в углу. До тех пор, пока я случайно не смахнул с верхней папки толстый слой пыли и рассмотрел на коричневой от времени картонке надписи «Для служебного пользования» и «Секретно». Конечно, это не «Совершенно секретно», или «Перед прочтением сжечь», но все равно, согласитесь, интригует. Поэтому я отложил поиски сгинувшей в недрах гаража бухты дюралайта, и распоров старым макетным ножом скотч, развязал тесемки и открыл первую папку. И надолго завис. Я переворачивал пожелтевшие от времени листы, пока меня не хватилась жена.

В папках не было полезных советов из газет и журналов времен СССР. Все они были набиты пожелтевшими страницами машинописного текста. Читать я их начал со смешанными чувствами. С одно стороны интересно, а с другой? Там вполне могли оказаться какие-нибудь инструкции к секретным, но безнадежно устаревшим и забытым приборам, или протоколы забытых, давно прошедших партсобраний.

Но то, что я там прочел, оказалось гораздо круче и интереснее протоколов не только партсобраний, но и широко известных протоколов Сионских мудрецов, а по содержанию было близко к книге Бушкова «НКВД – война с неведомым».

Папки содержали рассказы, или вернее сказать, показания простых людей о встречах с необъяснимыми явлениями. Причем, в отличии от книги, в конце описания каждого случая содержалась подпись рассказчика, краткая резолюция, предписывающая, что делать с полученными сведениями.

Дочитав все до конца, я решил наиболее интересные рассказы опубликовать. Рука не поднималась выкинуть все это в мусор, или оставить на корм гаражным мышам.

Довольно быстро выяснилось происхождение папок. Жена помогла, напомнила.

Был у моего тестя-ветерана фронтовой друг, по совместительству – его бывший командир. Героический, но удивительно скромный человек. Войну начал в 41 году под Брестом, а закончил с моим тестем в 45-ом в Вене. Человек прошел всю войну, но при этом совершенно не огрубел, и как любил говорить мой тесть: «Хорошим ты, Витька, был командиром, кроме двух вещей – не давал курить в землянке, и не давал ругаться матом». Сам Виктор Константинович, назовем его так, был профессором, доцентом, доктором наук, знал семь языков и работал в каком-то закрытом институте. Он был невероятно остроумен, легко сыпал цитатами из книг, и я никогда не слышал от него ни одной сальной шутки. Орденские планки он не носил, но когда появился у нас дома на 9 мая в форме, я потерял дар речи. Полковничий парадный мундир был снизу доверху увешан наградами. Причем, не бутафорскими значками, а настоящими боевыми орденами и медалями.

В каком институте он работал и на какой должности, Виктор Константинович не распространялся, но в конце 90-х институт закрыли, а его самого отправили на пенсию. Еще через пару лет командир и его жена, продали квартиру в областном городе и перебрались поближе к детям, в Подмосковье. На прощанье он подарил мне трофейный немецкий офицерский кортик, и забросил в багажник тестевой пятерки эту пачку папок.

- Взял работу на дом. Жалко оставлять. Потом, заберу, при случае. – сказал он грустно улыбнувшись. – А не заберу, пусть пойдет на растопку, для шашлыков. Только осторожно, искры неконтролируемых знаний могут вызвать пожар.

Тогда я на эту фразу я не обратил внимания.

Так папка оказалась в дальнем углу гаража. Потом на неё положили пачку журналов «За рулем», потом старый сварочный аппарат, потом еще что-то…

Давно уже не было в живых ни тестя, ни Виктора Константиновича, а папки так и пылились без дела. Пока я не решил найти бухту дюралайта, чтобы украсить им беседку.

Я долго думал, что делать с рассказами. Они несли в себе искры знаний о непознанном, и не должны были бесследно сгинуть в потоке времени, оказаться в мусорном баке, или пойти на розжиг дров для шашлыка. Так возникала идея написать эту книгу.

Со временем коллекция Виктора Константиновича начала пополняться рассказами, которые собрал ужея. Вы легко определите их по времени, в котором происходили события. И в этом нет ничего удивительного. У каждого есть свои таинственные истории. Только многие не спешат делиться ими с остальным миром. Бояться быть высмеянным, оказаться объектом насмешек. Поэтому и молчат, хранят в себе. Таких людей надо просто разговорить, дать понять, что ты не будешь смеяться и веришь тому, что они рассказывают.

И все же, меня часто мучат вопрос, чем же занимался институт, где работал Виктор Константинович? Прошло уже много лет, спросить уже не у кого. Все тестевы однополчане умерли. Умер даже их бывший комсорг, который в лихие 90-е уехал жить к детям в Данию, и долгое время был единственным ветераном в этой маленько стране. Но это я так, к слову вспомнил

Кем же был Виктор Константинович? Мне кажется, что он был связан с военной геодезией. И работал в НИИ как раз по этому профилю. Впрочем, я уже говорил, что он никогда не распространялся о своей работе. Только вскользь, всегда легко уходя от этого вопроса. Да никто особенно тогда и не допытывался. Ну не может человек говорить, значит - есть причины.

Я стал шарить по интернету и выяснил, что Управление военной геодезии и топографии Генерального штаба одно из самых закрытых и недоступных структур. Так может это и есть ключ к разгадке?

Как говорил Честертон: «Где умный человек прячет лист? В лесу?». Где можно спрятать секретное подразделение среди других таких же подразделений!

Хотя, может быть я, и ошибаюсь, и все это плод моего больного воображения. Хотя, нет вот они, лежат передо мной пожелтевшие свидетели ушедшей эпохи.

На этом не буду больше терзать своими размышлениями, заканчиваю конферанс и приглашаю открыть первую страницу книги.

Колокол

Фронтовая легенда

«А солнце жарит, чтоб оно пропало,

И нет уже судьбы у нас другой…»

Юрий Визбор

Светлой памяти моего тестя Юрия Васильевича Фабристова

и его боевых друзей посвящается.

«- Ну, так вот, вышли разведчики с товарищем, раненным на плеч ах из лесу. Смотрят, а на самой опушке избушка примостилась. Старая, мхом обросла, дверь на одной петле болтается. Окошко кривое. Стекол нет. Крылечко покосившееся. Тут они и замерли как вкопанные. Но не потому, что избушек никогда не видели, а потому что прямо у крылечка мотоцикл стоял. И не просто мотоцикл, а немецкий «Цундап» с пулеметом на коляске. И, вокруг, ни одного фрица! А разведчики, значит, как раз за языком в тыл к фашистам ходили, да ничего не выходили, только двоих своих потеряли. Ну, они, ясное дело, быстро избушку окружили, у окон, дверей стали, слушают. А внутри, ни звука. Только мухи жужжат и комары зудят. Разведчики ждать привычные, стоят. А в избушке тишина, как на кладбище! Короче, ждали они, ждали, да как ввалятся внутрь!

Митька в этом месте многозначительно замолчал, медленно скрутил самокрутку, с чувством затянулся жгуче-едкой махоркой, обдав слушателей облаком густого табачного дыма. Виталий Палыч закашлялся и замахал перед лицом ладонью.

- Ну, давай, не тяни! – не выдержал сзади кто-то.

Митька паузу выдержал до конца. Выпустил в сторону Виталия Палыча еще одно табачное облако и, не дожидаясь пока тот прокашляется, продолжил:

- Ломанулись, значит, они внутрь. Автоматы наизготовку. В зубах ножи. От одного вида от страха подохнуть можно. «Хенде хох» кричат…

- Как же они могут кричать, если ножи в зубах держат? – спросил Виталий Палыч.

- Вот блин! И откуда такие умники берутся? – воскликнул Митька. – Ты сам хоть раз в разведку ходил?

Виталий Палыч молча поправил очки и, покачал головой.

- А чего тогда лезешь! Если ни шиша не соображаешь в этом деле? Все! Не буду ничего рассказывать! Испортили настроение, можно сказать, в душу плюнули!

Но повыламывавшись, больше для виду, он выпустил еще несколько презрительных табачных клубов и продолжил.

- Кричат, значит, «хенде хох», вот только отвечать им некому. Нету в избушке живых, одни покойники. Лежат на полу три здоровенных эсэсовца. Мертвые. Вот такие… - Митька, как рыбак, развел руки в стороны, но во время остановился. – Вот такие здоровенные… амбалы! И эмблема у них «мертвая голова». И что поразительно - все седые! Наши ребята, решили их обыскать. Вдруг что интересное найдут. Может документы секретные, важные. Как говорится, с мертвого фашиста, хоть шерсти клок… И тут командир видит, что у одного фашиста в руке листок зажат, типа фотокарточки. Интересно ему стало, что ж этот гад перед смертью рассматривал. Вынул он листок, посмотрел…

В этом месте Митька замер и сделал еще одну паузу.

- Посмотрел, враз поседел и рухнул, как подкошенный!

- Мертвый? – ахнули все.

- Мертвее не бывает! - подтвердил Митька. - Разведчики вначале решили, что кто-то нож ему в спину метнул. Как начали из автоматов все крошить, чуть друг друга не кончили. А потом смотрят, командир то целехонький. Ни ножа, ни раны, ни кровиночки, только волосы седые и карточка в руке зажата. Поднял другой разведчик эту карточку, посмотрел и тоже мертвый упал! Третий хотел глянуть, но задумался, понял, что дело нечисто. Взял этот листок двумя пальчиками, себе в карман засунул и даже одним глазом не стал смотреть. Хотя очень ему хотелось!

Слушатели одобрительно загалдели, а я спросил:

- И чем все закончилось?

- Чем, чем… - ответил Митька. – Положили два оставшихся разведчика товарища раненного в «Цундап» и вперед, к линии фронта. Когда до своих добрались прямиком к особисту пошли и ему листок лично в руки отдали. Все как есть рассказали.

- А он?

- Не поверил ни единому слову. Он с первого дня на фронте и ни разу не видел, чтобы молодые здоровые мужики десятки раз за линию фронта ходившие вдруг просто так брали и за здорово живешь помирали. Решил он, что командир не сам умер, а ему помогли… - Митька вздохнул и выпустил в воздух большой клуб дыма.- Взял особист эту карточку и с улыбочкой на неё глянул. Дескать, я сейчас вас на чистую воду выведу. Да так он с этой улыбочкой и помер. Хорошо, что народа в комнате много было: замполит, командир разведроты, и еще офицеры штабные. Видели они, что особист сам помер, без чьего либо участия. Карточку взяли, в конверт положили, печатью сургучовой запечатали, написали, что, мол, и как, и в штаб фронта отправили, а с разведчиков все подозрения сняли…

- И дальше что? – спросили сзади.

- А ничего, – ответил Митька. – Все…

- Разведчиков хоть наградили?

- Не успели. Разведчики тем же вечером опять за линию фронта пошли. Язык нужен был очень. Но только обратно, ни один из них не вернулся.

Тут все притихли и почему то прислушались. Но ничего особенного не услышали. Где-то справа гулко ухала отдаленная канонада, глухо звенели котелки у походной кухни, ревели тяжелые тягачи, короче говоря, ничего страшного и таинственного.

- Вот бы взять такую карточку и послать её Гитлеру! – мечтательно сказал притулившийся на самом краю воронки старшина артиллерист. – Откроет гад письмецо и все, полный капут, лежи не дергайся.

- Только где она сейчас, так карточка?!!! – спросил молоденький солдатик слева.

- Теще, что ли хочешь послать? – Митька заржал по-лошадиному

- А кто тебе это все рассказал, если разведчики погибли? – спросил Виталий Палыч.

- Кто, кто. Дед Пихто! – Страшно обиделся Митька. – Кто надо, тот и рассказал! И нечего болтать почем зря. Не веришь что ли?

Виталий Палыч только плечами пожал. Это Митьку еще больше взбесило.

- Конечно, - закипятился он. – Ты человек ученый, философ…

- Филолог.

- Да мне один хрен, хоть астроном! Может, с точки зрения науки, такого и не бывает. А с моей точки зрения на фронте и не такое случается. Вон Николаенко месяц назад танк утюжил прямо в окопе? Утюжил! Все думали, что капец полный, а он откопался, и этот танк последней гранатой сзади долбанул. Ты многих знаешь, кто после такого выживет, а?

- Я знаю, что листок бумажки не может убить человека, да еще заставить его перед смертью поседеть…

- Сейчас ты у меня поседеешь… - Митька втоптал самокрутку в дно воронки и поднялся с места. Я тоже решил подняться, ноги размять и все такое…

- Хватит болтать! Подъем! Привал окончен. В колонну по два становись! – первый раз команда нашего взводного о построении оказалась очень кстати.

На марше Митька Степаненко впереди шел, зло оглядываясь на нас и показывая Виталию Палычу большой грязный кулак. Но через час выдохся и устал злится. Я временами видел его мокрую от пота спину и качающийся в такт шагам вещмешок…

Хорошо, братцы, воевать летом. Солнышко греет, листва густая шуршит, травка мягкая зеленеет. Маскироваться легко, а окопы копать просто милое дело! Лопата в землю как в масло входит, копай и радуйся. То ли дело зимой. Земля, как камень, лопата из неё искры высекает, мороз под ватник и шинель лезет, до костей пробирает. Одно сплошное мучение и радости никакой. А на войне, какая радость? Когда артиллерия вражеская не лупит, небо облаками затянуто, на фронте затишье и старшина с кухней, наконец, до взвода добрался. А кухня это на войне первое дело! Как на пустой желудок воевать? Плохо. Я вам так скажу, голодному, что воевать, что умирать паршиво. А вот если плеснут в котелок супца-пюре горохового, да нальют фронтовые сто грамм, так это ж совсем другое дело! И воевать и жить можно!

В тот день мы с Виталием Палычем свою водочку почти полностью оприходовали, супом закусили, а сухари на потом оставили. Когда теперь кухня до нас доберется? Но, хотя погодка и располагала к отдыху, не развалились на солнышке к верху брюхом, а сразу за лопаты взялись. А что поделаешь? Война, она ждать не будет. Навалится, накатит, да и раскатает в лепешку, если зазеваешься, как танк ежика, и в землю зарыться не успеешь. А мы с Виталием Палычем к танкам имеем непосредственное отношение. Мы – бронебойщики! Если говорить точнее, расчет самозарядного противотанкового ружья ПТРС. Штука эта, целых 20 килограмм весит. Тяжелая зараза. Но не зря она такая, не зря. Танки немецкие дырявит на раз. Бронетранспортеры, как орехи щелкает. Одно плохо. Из защиты у нас только окопчик и гимнастерка. Зимой еще ватник, но какой от него толк? Никакого толка. Что ватник против снаряда, или даже пулемета? Да ничего.

Но есть у нас против всей фашистской армады одно преимущество – незаметные мы очень. Бабахнули, танк подожгли и все, меняем позицию – пока не засекли и не накрыли. А уж если накрыли, лежи на дне окопчика и молись, чтобы если убило, так сразу, быстро и без мучений. Но прямо скажу, не для того я на свет появился, чтобы смерть свою за просто так принять от какой то немецкой сволочуги. Я повоюю, еще пожгу танки в Берлине…

- О чем, Василий, задумался? – Виталий Палыч как заведенный махал лопатой, углубляя ход сообщения. Странное дело, в нашем бронебойном расчете я главный, я – наводчик, а он мой помощник, а на деле, не могу я на него орать и командовать робею, но стараюсь, чтобы этого никто не видел. А то заметит, тот же Степаненко и все – жизни не будет. Сожрет усмешками и шуточками своими дурацкими.

- О фашистах,– сказал я.

- А что о них думать, - возразил мой помощник, продолжая махать лопатой, - их бить надо.

– Сам знаю, – ответил я. – Но сейчас, думаю, ты зря, Палыч, волнуешься! Никаких немцев здесь не будет. Кто их сюда, в тыл, пустит?

Виталий Палыч на секунду остановился, и устало вытер пот.

- А они у таких как ты не спрашивают, – сказал он. – Прут как заведенные …

- Виталий Палыч, такими словами не бросайся! – я оглянулся по сторонам. – Сейчас не сорок первый год. Прекрати свои паникерские речи. А то и танки увидеть не успеешь…

Я перестал копать и прислушался. Со стороны катящегося к горизонту солнца отчетливо бухала канонада, глухая далекая, но канонада. Там был фронт. Там шел бой. А наш полк, сегодня,прямо на марше, получил приказ оседлать эту дорогу.

Лично я решил, что командование перестраховывается. Фронт, вон он где. Может, конечно, немцы в тыл парашютистов забросили, но зачем нам тогда дали в поддержку противотанковые батареи?

И ничего в этой дороге особенного не было, кроме одного. Шла она как раз с Запада на Восток. Выскакивала из-за горизонта и катилась прямиком к нам, чуть задерживалась у старой церквушки, огибало небольшую деревеньку, лежащее дальше озеро, проходило сквозь небольшой редкий лесок, и опять исчезала за горизонтом. Я посмотрел на спешно оборудующих позицию артиллеристов, на тревожно всматривающегося вдаль комбата, прислушался к вроде бы приблизившейся канонаде и снова взялся за лопату.

Позицию мы выбрали хорошую. Дорога в стороне, деревня сзади. Всё как на ладони. Только целься лучше. И окопы батальон выкопал шикарные, глубокие, с огневыми позициями и скрытными ходами. Ребята в лес сгоняли, притащили веток, замаскировали все как положено. Я глянул со стороны – стоит себе мирная деревня и даже намека никакого, что здесь целый полк притаился.

Откуда взялся этот дед я так и не понял. Самый обычный дед, в косоворотке шнурком подпоясанной, в пиджачке кургузом и кирзовых сапогах. Идет по ходу сообщения, как по своему огороду. Сапоги запыленные, за плечами мешок, на голове картуз, бороденка седая и никак я не пойму, что с ним не так. А он топает, со всеми здоровается, каждому кланяется, достает из мешка хлеб и раздает по буханке. Для солдата буханка, как подарок нежданный. Ведь на войне как - сегодня кухня есть, а завтра её уже нет, и когда она будет одному богу известно.

Вы не подумайте, что у нас по боевым порядкам, кто угодно может шастать. У нас воинская часть, а не проходной двор! Но раз этот дед так спокойно топает, значит, получил соответствующее разрешение. Иначе бы он сидел не с нами в окопчике, а в кутузке, или лежал у стенки с простреленной головой, как шпион немецкий.

И тут меня, как кипятком обдало. А вдруг, этот хлеб отравленный? И сейчас, или минут через пять, весь наш батальон помрет в жутких мучениях? А дед уже рядом стоит, здоровается и буханку мне протягивает.

Я ему говорю, «спасибо, что не хочется», а он улыбается и булку мне сует, но я волю в кулак собрал и говорю, что нас так хорошо кормят, что лишний кусок в рот не лезет. Говорю, а у самого слюнки текут, живот от хлебного духа в морской узел начинает скручиваться…

- Знаю, - говорит дед с улыбкой, - как солдата хорошо кормят. Бери не бойся, не отравленный.

Какой у того хлеба был запах! Какая корочка румяная! Виталий Палыч спокойно буханку взял, отломил горбушку, откусил…

- Спасибо дедушка, – говорит, - Очень у Вас хлеб вкусный. Вы, наверное, из местных будете?

- Из местных, – кивнул дед.

Я не удержался, отломил кусок корочки. У-у-у, м-м-м… Это не в смысле меня отравили, а в смысле какая она была вкусная. Как мамкин кулич на пасху. Такой же душистый, мягкий и сладкий. А как корочка хрустела! Не успел я опомниться, а в руках у меня уже своя целая булка оказалась.

- Кушайте солдатики, кушайте, – улыбается дед. – Вам сила нужна, чтобы в бою выстоять.

- Не волнуйтесь, дедушка, выстоим и разобьем! – уверенно сказал я, не переставая жевать. – Танки у нас быстрые, броня у них крепкая, командиры смелые. Даже не сомневайтесь, как пить дать разобьем.

- Броня это хорошо, – согласился дед. – И командиры смелые, тоже хорошо. Но ведь вся тяжесть на плечах солдатских лежит. Без вас ни один танк с места не стронется, а командир может сколько угодно приказы отдавать, но если солдат из своего окопа со штыком наперевес на пулеметы, на верную смерть, не пойдет, не приказы это будут вовсе, а простое сотрясание воздуха.

- А сами Вы воевали? – спросил Виталий Палыч.

- Воевал, – кивнул дед.

- А в какую?

- В германскую…

- А где?

Ума не приложу, зачем это все Палычу надо?

– Про брусиловский прорыв слыхали?

Я не слышал, а Виталий Палыч кивнул. И откуда он все знает?

- Там мне германский осколок в живот и саданул, – продолжил дед. – Выжил чудом. Люди добрые выходили. Если бы не они…

Плохая примета, перед боем о ранениях говорить, и я решил сменить тему:

- А места здесь у вас красивые…

- Красивые, – согласился дед, - смотришь и душа радуется.

- А деревня ваша как называется? – продолжал интересоваться Виталий Палыч.

- Кузькино, она называется, – ответил дед. – Богатая раньше деревня была, любо дорого смотреть, а теперь захирела. Одна церковь от былой славы осталась.

- Оно и понятно, война, – сказал Виталий Палыч.

- Она, проклятая, – кивнул дед. – Да и не только…

- А хозяйство у Вас справное? – спросил я. – Скотинка, какая, есть?

- Не знаю, может и есть,- сказал дед. – Я дома давно не был…

- А откуда же Вы идете, если не из дома…??? – удивился я.

- Есть такая земля – Беловодье. Там меня после ранения выхаживали, там мой дом… был, - уклончиво ответил дед.

Беловодье, Беломорье. Все ясно, из лагерей топает, - подумал я. - Вот не повезло бедолаге. Срок отмотал, откинулся, домой пришел, а тут война! И ведь какой героический дед, сразу к нам в окопы, хлебом кормить, а не к жене и детишкам… Но откуда у него тогда хлеб, да еще горячий? Если он дома еще не был?

- А озеро это как называется? – продолжал допытываться Виталий Палыч.

- Озеро? Озеро наше Светлым кличут, – ответил дед.

- Глубокое? – спросил я, не то, чтобы интересуясь, просто, чтобы подержать разговор…

- Не просто глубокое, бездонное…

- Так уж и бездонное? – засомневался Виталий Палыч.

- Бездонное, – подтвердил дед. - Про Китеж-град слыхали?

- Слыхали, – кивнул Виталий Палыч и уже собрался что-то спросить…

- А я - нет! – сказал я. Ну согласитесь, сколько можно быть темным неучем. Если про брусиловский прорыв ничего не слышал, так хоть про Китеж-град узнаю.

А дед, мне кажется, этому обстоятельству даже обрадовался, устроился поудобнее на бруствере и начал:

- Ну, значит так. Давным-давно стоял на берегу озера прекрасный град Китеж. Построил его князь Юрий Всеволодович, сын князя Всеволода Большое Гнездо. Город был весь из белого камня красоты неимоверной, а церквей в нем было… больше чем домов.

«Религиозную пропаганду дедуля гонит. Видно бедняга после ранения и отсидки совсем умом тронулся», - подумал я, но перебивать не стал.

- Но напали на Русь орды татарские. Разбили они в жесткой битве князей русских. Юрий Всеволодович израненный с остатками своей дружины в Китеж-граде укрылся. Хан Батый как узнал об этом, так сразу захотел этот город найти, разграбить и сжечь. Но даже под пытками и никто из русских людей не соглашался показать к нему дорогу. А стоял город в местах глухих, заповедных, среди болот и лесов, и найти его человеку пришлому и недоброму было невозможно.

-Но нашелся все, же один предатель, - в этом месте дед неодобрительно, зло крякнул и ударил кулаком по краю окопа, - звали его Гришка Кутерьма. Он пыток и смерти лютой испугался и согласился за золото и серебро провести басурманов к заповедному городу. И вот тайными тропами вышли монголы к Китежу и окружили. И было их так много, что лошади всю траву вокруг съели, обгрызли кору с деревьев и выпили все родники и озерца мелкие. Увидели князь и дружинники его верные, что не победить им батыевы полчища и стали готовиться к смерти нелегкой, но доблестной: с мечом в руке, с горой убитых врагов за спиной. Но, что, же будет с детишками малыми, с бабами и стариками? Неужели останутся они на полон и поругание врагам беспощадным?

Честно скажу, даже у меня дыхание в этот момент перехватило. Разве мало я видел сожженных сел и разграбленных городов, мертвых детей и замученых женщин? Нет, не мало. Слишком это все близко и знакомо. Пылающие дома, бегущие в панике люди, трупы на обочинах дорог.

А дед продолжал:

- Начали тогда все жители города молиться, просить Бога о спасении. Увидел Господь, какая страшная участь ждет ни в чем не повинных жителей и сжалился. Прямо на глазах приготовившегося к штурму батыева войска город погрузился в озеро.

- И все? – спросил я. – А как же люди? Они что, утонули?

- Нет, - ответил дед с усмешкой. – Город скрылся под водой вместе с жителями. Вместе с князем и его дружиной, вместе со стенами и белокаменными храмами. И только человек с чистой душой может в солнечный день увидеть в озере отражение золотых куполов и услышать колокольный звон. А еще говорят, что в трудную для Руси минуту город восстает из озера. И звонят его колокола не малиново и певуче, а набатнои тревожно. Поднимают на бой людей русских, укрепляют их дух, заставляют трепетать сердца вражеские…

- Выезжает князь со своей дружиной, с мечами наголо и рубит супостатов в капусту… - вдруг начал рассказывать Виталий Палыч.

- Если князь с дружиной выйдет, это значит, дела совсем плохи, – заметил дед, - Значит, настал конец света и надо всем праведным людям подниматься на бой с антихристом…

Я оглянулся назад. Где то там, за деревней, в сгущающемся вечернем сумраке лежало озеро. Его медленные волны тихо бились о берег, отражая первые вечерние звезды.

- Тут, дедушка Вы неправильно рассказываете. – Голос Виталий Палыча выдернул меня из навалившейся дремы, как рыбу из реки.

Было совсем тихо, только негромко пели сверчки, да тихо переговаривались солдаты в соседних окопах.

- Красивая легенда, - сказал со вздохом Виталий Палыч, - но не про здешние места. То озеро называется Светлояр и находится оно в Горьковской области. А в остальном все правильно. Вы, дедушка, настоящий знаток устного народного творчества…

- Для кого творчество, а для кого жизнь! – проворчал дед. – Не веришь, не надо. Не тебе – парню рассказываю!

- И парню тоже мозги не надо морочить, – пробурчал Палыч. – Пусть знает, что никакой бог с колоколами ему не поможет. Вся надежда наша – это вот это ружье противотанковое и родная трехлинеечка со штыком. А все остальное – сказки.

- Сказки? – мне кажется, дед первый раз за все время разозлился. – А знаешь ли ты солдат, что когда сбросила Русь иго татарское, вышли к людям из озера старцы китежские и нес пустыми руками вышли! Вынесли с собой четыре собственноручно отлитых колокола. И дали такой наказ: на четырех сторонах земли русской построить четыре церкви с колокольнями и на колокольнях эти колокола повесить. А когда нападет враг на нашу землю и станет ясно, что не хватает сил одолеть супостата, надо ударить в колокол той церкви, со стороны которой враг напал и…

- И враги все перемрут как тараканы? – ехидно спросил Виталий Палыч. Нет, ребята, я его раньше таким никогда не видел. – Почему же до сих пор в тот колокол, или во все колокола никто не ударил?! Прочему допустили до такого?

- В колокол может ударить только человек себя невинной кровью не запятнавший и сердцем чистый. – Со вздохом ответил старик. – Только такой звон услышат китежградские старцы и ударят в свои колокола…

- И чего же до сих пор никто в тот колокол не ударил? Ведь в 41-ом фашисты до Москвы дошли, да и сейчас жмут. Где они были, когда мою школу одной бомбой накрыло… Чего же твои старцы, если они есть, ждут?...

- Чтобы в колокол ударить, звонарь нужен, – зло сказал дед. – А звонарей нету. Были все и вышли. Кого в гражданскую расстреляли, кто сам от голода помер, а кто в лагерях сгинул…

- Неужели твоему богу наплевать, что миллионы невинных людей гибнут? – сказал Виталий Палыч. – Неужели он не видит, что вокруг творится? Почему не поможет? Хоть немного…Молчишь? Может потому, что нет его, или есть, но сердце у него каменное. Смотрит он со своих облаков, как мы тут своей кровью умываемся и гадает, кто кого одолеет: мы фашистов или фашисты нас. Может мы для него как муравьи из двух муравейников, дерутся, кусаются, и кто кого сожрет по большому счету наплевать…

- А ты не думаешь, солдатик, что каждый народ заслуживает той судьбы, которую он сам себе выбрал? Что он сам себе её зарабатывает, а потом кричит «За что?»? И причем тут Бог, если вы сами своих людей невинных миллионами сгнобили? По лагерям да по могилам безымянным рассовали? – в голосе деда я впервые услышал свист ледяной вьюги и морозящий душу холод.

- Это были… Это были враги народа! – сказал Виталий Палыч. – Они сами виноваты!

- А дети малые и жены врагов этих, в чем виноваты? – спросил дед – Они тоже враги?

Виталий Палыч впервые запнулся и ничего не смог ответить, а дед продолжал:

- А церкви в чем повинны? Их за что порушили? Иконы пожгли, они, в чем провинились?

- Религия – опиум для народа! – Виталий Палыч вплотную подошел к деду и сказал ему это прямо в лицо.

- Для кого опиум, а для кого душа, – устало ответил дед. – А что такое человек без души? Труп. Что может сделать труп? Ничего хорошего он сделать не может. Так и с народом. Что такое народ без души? Толпа! Что сказали, то и делает. Делает, но не думает. Как живой мертвец…

- И неужели ничего сделать нельзя? – спросил я. Мне стало по-настоящему страшно. Я вспомнил, сколько я видел разрушенных церквей. И далеко не все из них были разбили немцами.

- Можно, сынки, можно, – ответил дед. – Господь суров, но не слеп. Ты, солдат, учителем до войны работал? – спросил он у Виталия Палыча.

- Работал, – ответил Палыч.

- Ты учеников своих любил?

- Любил…

- Но когда они безобразничали, наказывал?

- Наказывал.

- Вот видишь, – подвел итог дед. – Любить – это не значит все прощать. Любить – это значит учить и даже наказывать, если надо…

- Моих учеников в сорок первом всех одной бомбой… - сказал Виталий Палыч. – Это наказание? И ты их светлую память своими лапами не трожь, а то я тебя сейчас в расход… - он быстро скинул с плеча винтовку, передернул затвор, вскинул. Дед исчез. Просто растворился в сгустившейся вечерней темноте. Виталий Палыч зло плюнул, что-то буркнул себе под нос и сел на корточки, тяжело привалившись к стенке окопа.

Я, конечно, знал, что Палыч до войны учителем работал, но он никогда не рассказывал про то, что случилось с его школой. Я прислонился спиной к стенке траншеи, устроился поудобнее, закрыл глаза. И вдруг понял, что было не так в этом деде. У него было абсолютно спокойное, без тени тревоги и страха лицо и ясные голубые глаза. И еще, никто так и не спросил, как его зовут…

Танки появились под утро. Зыбкую тишину, чутко замершую на границе дня и ночи, внезапно вспорол хриплый звериный рык немецких моторов.

Я их на раз отличаю. У наших танков звук другой – добрый, почти домашний. Ведь тридцать четверки на дизелях, а дизель – это тот же родной колхозный трактор, надежный, проверенный и горит плохо. Потому что солярка не бензин. Разгорается медленно. То ли дело фашист, ему, если в бензобак или в мотор попадешь – так полыхнет. На всю округу твой подвиг виден, а уж если боекомплект рванет, так это же настоящий фейерверк и минимум медаль «За отвагу»…

Утренний туман рычал и шевелился, как огромный призрачный зверь. Потом из него черными клыками стали проглядывать совсем не призрачные танковые стволы. Их было много, очень много. Накаркал Виталий Палыч, как есть накаркал. Я повернулся, чтобы толкнуть своего напарника, но он уже не спал, внимательно всматриваясь в утреннюю серость.

- Не сосчитать, – коротко сказал он.

- До фига, – согласился я.

Больше мой помощник ничего говорить не стал, а начал деловито готовиться к бою: перебирать патроны к ружью, чтобы ни один не заклинил, протирать от ружейной смазки канал ствола и патронник тонким слоем смазывать, короче говоря, занимался теми делами, которые помогают скрыть нервную дрожь перед близкой схваткой. По ходам сообщения побежала пехота, зашевелились, подтаскивая снаряды артиллеристы, раздались негромкие, словно боящиеся спугнуть танки, команды, главный смысл которых был: «Без сигнала огонь не открывать!», но все это уже отступало на задний план. На передний, выходили размеренно катящиеся по дороге черные коробки с белыми крестами.

Это были не «тигры» и не «пантеры», обычные Т-3, но нам было от этого не легче. Ведь солдату без разницы, какой снаряд в него летит - из «тигра», или из самого захудалого танка, солдату все равно, у него из брони один котелок да каска, а они против снаряда защита слабая. Я поплотнее упер сошки ружья на бруствер и стал ждать.

Догадывались ли они о нас, или нет, сказать не могу, но шли не колонной по дороге, а огромным треугольником основанием перегородив все поле. А острие клина было направлено прямо на наш зарывшийся в землю полк. За ними спокойно катила на бронетранспортерах пехота. За всей этой армадой поднимался в небо высокий столб пыли и дыма.

- Ну, братцы, сейчас начнется. – По ходу сообщения к нам подбежал наш новый взводный, молоденький безусый лейтенант. Старого раненного в последнем бою перед пополнением, увезли в медсанбат.

- Значит так, – продолжил лейтенант. – Ваша задача – жечь танки.

«Кто бы сомневался», - подумал я и кивнул.

- Жечь - любой ценой, – снова сказал взводный и показал рукой на танки. – Это танковая дивизия СС «Викинг». Вчера она ударила в стык между нашей и соседней армиями и прорвала фронт. Здесь, - он обвел рукой лес и поле, - единственное место, где её можно задержать, пока подойдет из резерва танковый корпус. И единственная сила, которая может это сделать – мы…

- Опа-на. – присвистнул неизвестно откуда взявшийся Митька Степаненко. – Попали как кур в ощип, – и, перехватив взгляд взводного, добавил. – Не боись, товарищ лейтенант, выстоим. В сорок первом хуже бывало.

- Выстоим, – кивнул взводный. – Выхода другого у нас нет. Если не удержим здесь фрицев, они вырвутся на оперативный простор прямо в наши тылы и тогда…

- «Тогда», для нас не будет, – сказал негромко Виталий Палыч.

Лейтенант ничего ему не ответил, просто внимательно посмотрел в глаза и добавил:

- Запомните, подпускать ближе и стрелять только по команде.

- А потом? – спросил я.

- Потом, потом по обстановке…

«Обстановка» лавиной катились на нас. Утренний воздух дрожал от вибрации моторов и лязга гусениц. Сквозь поднятую пыль и дым глазами неведомых чудовищ проглядывали включенные фары. Казалось, что всех их толкает вперед одна невидимая злая сила. Это не танковая дивизия СС пылила сейчас на Восток, а огромная многоголовая железная тварь по имени «смерть» наползала на нас. Солнце испуганно приподнялось над горизонтом и близоруко интересовалось происходящей внизу возней. Танковые башни окрасились нежно-розовым светом, белые кресты, словно гигантские пауки, напившиеся крови ждали новую добычу.

Но была от них и польза. По крестам я определял расстояние. Танк лучше всего бить метров со ста, а еще лучше, чтобы наверняка, с пятидесяти. Но это если получится. Если не получится, то можно начинать с четырехсот, но тут другая опасность есть – у ружья выстрел хорошо виден, танк его замечает и если не успел сменить позицию, все – хана, письмо мамаше «Погиб смертью героя» обеспечено. Поэтому я и приловчился по крестам дальность определять. Как только становился паук нужного мне размера – плавно нажимаю на курок и готов красавчик.

Виталий Палыч оторопело смотрел на танки из под надвинутой на самые брови каски. Не думаю, что он трусил, просто застыл в оцепенении. Это бывает. Увидит человек танковую махину и замрет как соляной столб. На него танк катится, а он стоит, глаза таращит и молчит как пень, тут ему надо или по морде вмазать, или в ухо свистнуть. Но ведь Палыч с перепугу и пальнуть может, поэтому пришлось идти другим путем:

- Виталий Палыч, - мой помощник получил легкий тычок в бок, - а семья твоя где?

Вообще перед боем про семью спрашивать, тоже примета неважная, но не по морде же бить? Это перед боем еще хуже. Можно пулю в спину схлопотать… Я не о Палыче конкретно, а так, к слову.

- С семьёй все нормально, – сказал Палыч, сбросив оцепенение. – За Уралом они. Поехали к бабке в гости, а тут война. Ну и хорошо. Пишут, что бомбежек там нет. Жена в госпиталь устроилась работать, паёк получает, дети меня домой с войны ждут. А вот ученики мои…

- А детей у тебя сколько?

- У меня… - Виталий Палыч задумался. – Моих?

Я кивнул.

- Моих…

- Батарея, к бою! По головному! Прицел двенадцать, бронебойным... Огооонь! – даже сюда долетели команды с батареи.

- Вашу мать! – сказал Виталий Палыч. – Поспешили! Поспешили!

- Стрелять на постоянном прицеле!... – продолжали командовать на батарее.

- Что поспешили? – не понял я.

- Рано стрелять! Фрицы не дураки, огневые засекут и накроют!

Земля вздрогнула. Трассы орудийных залпов ушли в сереющую утреннюю рань и разорвались там огненными цветами. Я тихо выругался. Столбы разрывов начисто закрыли выбранный мной танк…

Все случилось, так как и говорил Виталий Палыч. Танки заметили позиции артиллеристов и накрыли их огнем. Потом время остановилось.

У меня всегда так. Перед боем трясет, колотит, хоть вроде и не боюсь вовсе, привык за год. А стоит первому разрыву ухнуть – все, будто что-то внутри выключается. Целюсь, стреляю, меняю позицию, пригибаюсь, ползу, ору «Ура», снова стреляю. А когда потом спрашивают у меня, что в бою делал - не помню. Только обрывки какие-то черно-белые, как в клубе, когда у киномеханика пленка рвется…

Так и сейчас. Вот танки прут на батарею. Наши сорокопятки лупят бронебойными. Танки подходят на расстояние моего выстрела. Стреляю в борт, в бензобак. Взрыв. Танк горит. Мы хватаем ружье и бегом по траншее. Позицию меняем. Слева пулемет немецкий стучит, как швейная машинка. Пули шмелями в окоп вонзаются, прямо над головой. Взрыв. Дно окопа. Пороховая гарь в нос лезет. Она кислая зараза, дышать нечем. Поднимаюсь, делаю вдох. Еще один взрыв. Земля по каске стучит, за шиворот сыпется. Вытрусить бы, да некогда. Новая позиция. Укрепляем сошки. О-па-на, бронетранспортер подставился. Это его пулемет лупит. Сейчас мы его…

Бронетранспортер горит. Дым черный, столбом в небо. А танки у позиций артиллеристов. Живые там есть? Разворачиваю ружье. Вот он совсем рядом. Целюсь в двигатель… Есть! Стал! Дымит! Башню поворачивает! В пушку! Хлоп, хлоп, хлоп! Горит! Горииит!

А по полю пехота в черных мундирах – цепью, с автоматами. Вашу фашистскую мать! Их, как саранчи в засушливый год. Танки нас с фланга обходят. Снова взрыв.

Бежим с Палычем. У меня полый рот земли, у него пулемет ручной. Подобрал видно в окопе. Пули над самой головой чиркают, почти каску цепляют. Отходим. Немцы в траншеи сыпются, как тараканы от наводнения. От живота строчат. Мы в рукопашную было сунулись, но куда там… Сколько наших полегло, мне руку задело, но легко.

Горящий танк, у гусеницы залегли, стреляем. Я танкиста дохлого вперед передвинул, позиция получилась - загляденье! Осколки и шальные пули фриц ловит, дым от танка стелется, наш выхлоп маскирует. Палычу это дело, по морде вижу, не нравится, но молчит, пулемет из рук не выпускает. Стреляет, кстати, он очень неплохо. Я, честно говоря, никак не пойму, что он за человек, с виду интеллигент интеллигентом, очки на носу круглые, ничего героического, но дерется зло, патроны попусту не тратит, если бьёт, то уж наверняка. Одно плохо, не курит и не любит когда при нем матом ругаются. Сидишь, бывает, на позиции, курить хочется – спасу нет, а попросить не у кого. А он улыбается гад и говорит, что курить вредно…

Сколько ж от нашего полка осталось? А от взвода? Танков тоже прилично горит, но прут гады и прут. Ничего, патронов у нас хватает, еще повоюем.

Выглянул я из-за танка, чтобы лучше на местности сориентироваться, смотрю, а мы от церквушки недалеко совсем. Паршиво только, что она от нас не сзади, а спереди. Значит все-таки отошли мы. Плохо это, плохо.

- Слушай, Виталий Палыч, - говорю, - а что если нам позицию на колокольне занять? А?

- Шлепнут нас там снайпера моментально, это раз…

- А два?

- Я высоты боюсь.

Мне показалось, что Палыч покраснел, хотя с уверенностью утверждать не могу. Сами понимаете, грязь, гарь пороховая, как тут разглядишь.

- У меня на высоте голова кружится, ноги ватные становятся…

Нет, ну вы подумайте! Я такого от Палыча не ожидал. Взрослый мужик, а высоты боится.

А бой не стихает. Оборона как натянутая струна дрожит. Знаете, когда одно маленькое усилие и вроде бы прочная вещь – бац, и порвалась. Шкурой чувствую, что к этому идет. Танки прямой наводкой по нам шарашат, только ошметки рваные в небо летят, пулеметы голову поднять не дают. Дым стелется, горит все, где командиры, живы они или нет, непонятно. Но мы с Палычем как у Христа за пазухой, фашисты по своему собрату подбитому стрелять не торопятся, не ожидают от него такой подлянки. Мы лежим, лупим в тех, кто поближе и кто нам борт подставил. Бабахнем и снова за фрица прячемся. Но фигово, что пехота наша все больше пятится назад, к деревне. И вдруг слышим:

- Русские солдаты сдавайтесь! Не отдавайте свои жизни за большевиков и коммунистов! Всем кто убьет своих командиров и комиссаров, сложит оружие и выйдет к нам с поднятыми руками, мы гарантируем хорошее трехразовое питание, чистую постель и скорое возвращение к семьям. Русские солдаты, вас обманывают, вы воюете не за свою Родину, а за банду кровавого палача Сталина! Только Великая Германия вернет вашей Родине свободу и принесет в неё счастье и процветание! Одумайтесь, сдавайтесь! Вам незачем умирать под этой маленькой деревней за чужие идеалы. Доблестная германская армия скоро одержит сокрушительную победу над большевистско-еврейской кликой, но помните мы щедро награждаем наших друзей, но беспощадно караем врагов…

Эх, жаль, что до этого громкоговорителя добраться нельзя. Я бы гаду, что так чисто по-русски шпарит, гранату в задницу засунул и чеку выдернул. И жаль, что у нас своего матюгальника нет, а то бы фрицы много интересного и себе и своих родственниках узнали. И такая злость меня взяла в этот момент, даже зубами заскрипел, и вдруг слышу:

- Что, гады, Родину предлагаете нам продать? Родину и Кузькино за жизнь и постель теплую? Так ведь Родина наша - это мать таких русских деревенек малых и городов больших, это мать каждого из нас. И вы хотите, чтобы мы продали её за три тарелки каши в день? Да я лучше землю жрать буду!

Это говорил наш вчерашний дед. Он стоял в полный рост на башне подбитого танка. Пиджачок кургузый расстегнут, борода развевается, волосы взъерошены. А голос его, не то чтобы громкий, но слышен был каждому, и не просто слышен, в самую душу забирался, что-то трогал там такое, чего казалось уже и нет вовсе. Все замерли, слушая деда, поразительно, но даже немцы вроде как затихли. А видели бы вы лицо Виталий Палыча…

- Родину нашу захотели?! – продолжал дед. – Ну, так мы вам её покажем. Мы вам такую Кузькину мать покажем, что долго помнить будете и кровавыми слезами плакать. Сейчас я вам сынки подсоблю, видно пришел и мой черед снова Родине послужить…

Выстрел был почти не слышен, но дед вдруг замолчал, пошатнулся, схватился за грудь и неловко осел на башню. И показалось мне, что это не в деда выстрелил фашист, а в мамку мою, которая по утрам хлеб такой душистый печет, в сестру Клавку с которой дрались мы по малолетству часто, в соседа одноногого, деда Митрича, который мне весной кораблики деревянные делал, в мостик над нашей речкой, в рощу, что за холмом, короче говоря, в самое дорогое, что есть на свете…

Смотрю, поднимается из окопа наш лейтенант безусый, пистолет из кобуры достает и как заорет: «За мной! За Родину! Ураааа!»

«Урааааа!» Что я вам скажу, ребята, я был не раз в рукопашной, но такой никогда не видел и даст Бог, не увижу больше. Страшная это вещь - рукопашная, но страшней той, под деревенькой Кузькино, не помню. Не знаю как, но выцелил я командира немецкого из своего ружья и разнес его с одного выстрела бронебойным в клочья, а потом…

Короче, отбили мы свои окопы назад. Как, помню плохо, а вспоминать не хочу. Саперная лопатка по рукоятку в крови, руки в крови, зубы в крови, про штык я вообще говорить не буду. Немцы дрогнули, драпанули назад, только каблуки подкованные сверкали.Откатились подальше, залегли и ждут чего-то. Хотя ясно чего – подкрепления. Пускай ждут, время на нас работает. Стрелки в нашу сторону тикают. Пусть полежат гады…

Деда мы по его просьбе в церковь отнесли. Под иконами положили. Как они здесь сохранились, ума не приложу. Пуля ему в грудь попала. Я как увидел, сразу понял не жилец. Послализа санитаркой. А дед ждать её не хочет, бредить начал, твердит, что времени мало и просит ему на колокольню помочь подняться, даже приподнялся немного, но тут силы его и оставили, тогда он рукой так махнул, мол нагнитесь пониже и прошептал:

- Думал, я это сам сделать, но не судьба видно. Не пустили, нельзя мне значит. Видно, сынки, вам самими придется. Отвоевал я свое, отвоевал… Помните, я про Китеж-град рассказывал?

Я кивнул, а дед продолжил:

- Городу нужен звонарь. Без звонаря никто… Таков зарок… Но звон этот только в бою слышен, когда сил держаться больше нет, и смерть рядом стоит. Хотел сам, но нельзя. Как германцы снова попрут, ударить надо, обязательно. Учитель, возьми на память это, – дед полез за пазуху и вытащил нательный крест. - Он тебе путь укажет и веру даст. А ты, солдатик, возьми мой мешок, только с умом им пользуйся, не хвастайся сильно… И помните колоколу нужен зво…

Кровь у него пошла горлом, и дед затих.

Похоронили мы его у восточной стороны церкви, так чтобы первые лучи солнца могилу освещали, и чтобы немецкие снайперы не положили нас с Виталий Палычем рядом с Дедом, пока мы могилу роем. Рыли мы молча. Опускали в землю, тоже молча. Виталий Палыч хотел, что-то сказать, но передумал.

- А ведь мы так и не спросили как его зовут, – сказал я.

Юнкерсы появились через полчаса. Сначала завертели карусель над нами, но потом внезапно ушли куда-то за лес и отбомбились там. Может это и плохо, а это точно плохо, но мы вздохнули с облегчением. Где-то там, за лесом умирали люди. Вставала дыбом земля и черные рваные осколки со свистом вспарывали воздух, но это было не у нас. Так на войне бывает, выпал миг – живи и радуйся, не переживай, придет и твоя очередь, а пока используй момент на всю катушку.

Я взял доставшийся от деда мешок, развязал туго затянутые тесемки и заглянул внутрь. Пусто, только последняя буханка хлеба.

- Давай, Палыч, помянем старика. Геройский был мужик, – сказал я, разливая в кружки из фляги остатки водки.

- Помянем. – Ответил Палыч и выпил молча, залпом, даже не покривившись.

Так же, молча, мы отломили по краюхе хлеба, молча, откусили, молча, переглянулись. Хлеб был как вчера, будто только что из печки, мягкий свежий горячий! Это просто в голове не укладывалось! Не скажу, что ком в горле встал, но мороз по коже пробежал. Я держал хлеб в руках, как гранату без чеки, бережно и с опаской. Может он все-таки отравленный? Но почему мы до сих пор живы? А пахнет он как! Сказочно пахнет, будто не их вещмешка пыльного, а из домашней печки вынут… Хлеб мы с Палычем все же доели, еще и с пехотой поделились.

И тут вернулись юнкерсы. На фронте, их лаптежниками называют, потому что шасси у этих гадов не убирается. Но, на мой взгляд, на лапти они не похожи. Больше на лапы, большие когтистые лапы. Когда становятся они в карусель небесную и пикируют на тебя, отвесно, прямо в твои глаза от ужаса распахнутые, лупят из пулеметов в самое сердце и бомбы швыряют прямо на голову, кажется, что не самолеты это, а хищные злые птицы, хотят в когтях своих сжать, поднять в небо и швырнуть оттуда на землю. А как бомбы у них воют, от одного звука можно умом тронуться. Спасение от этого одно, упасть на дно траншеи, вжаться в землю, закрыть глаза и ждать, когда этот ад кромешный закончится. Такая вот простая военная премудрость.

Мы так с Палычем и сделали, упали на дно окопа, ружье и пулемет под себя подсунули, чтобы осколками их не повредило и стали ждать. Что вам про бомбежку рассказать. Ничего в ней интересного нет. Бомбы рвутся, осколки летят, толовая гарь по окопам стелется, дышать не дает, после каждого разрыва на голову и спину земля сыпется, а ты гадаешь земля это или еще что. И самое главное сейчас не психануть, из окопа не выскочить, не побежать по полю сумасшедшим зайцем, а лежать и беречь оружие потому, что бомбежки рано или поздно кончаются, а танки немецкие остаются.

Наконец тихо стало, ни взрывов бомбовых, ни очередей пулеметных. Всё, значит, настало наше время. Одно слово – пора. Вытащили мы ружье, от земли отряхнули, смотрим, мать честная, не линия обороны, а лунная поверхность из книжки по астрономии. Одни воронки и ничего живого. Все дымится, с танков подбитых башни посрывало. Деревня за нами горит, в вечернее небо столбы дыма уходят, а церквушка цела, стоит, как ни в чем не бывало. Осколками только её посекло и все.

Но нам её рассматривать некогда, потому, как фашисты в новую атаку пошли. Танки прут, сзади эсэсовцы в полный рост идут. Мундиры черные, рукава по локоть закатанные, идут как погибель, неотвратимые. И понял я, что настал мой час. Лежать мне на этом поле рядом с маленькой деревенькой, которой даже на карте не найти, бездыханным, потому как нет у меня другого выбора, как принять смерть в этом последнем бою. И так я, ребята, пожалел, что медальон свой смертный выбросил. Это солдатское поверье такое, что медальон смерть притягивает, вот все от него и избавляются. Да и не медальон это вовсе, а цилиндрик коричневый, а внутри записочка со званием, именем и фамилией, чтобы знали, кого хоронят и родным сообщили.

Виталий Палыч молчит, думает о чем то. Не нравится мне его задумчивость. Ну да ладно, некогда мне на эти темы рассуждать. И где эти танкисты? Заблудились что ли? Поймал я в прицел танк. Решил механика-водителя ухлопать, прямо в смотровую щель патрон ему засадить, но передумал.

- Не стреляй, Виталий Палыч, - говорю, - подпустим поближе, чтобы наверняка.

Танки катятся, не стреляют, и мы тоже патроны экономим. Хотя чего им нас бояться, сколько их и сколько нас, раздавят как клопов.

- Привет, пехота!

Живучий этот гад Митька Степаенко, ничто его не берет, ни танки, ни бомбы, стоит зубы скалит.

- Ну что,- говорит, - товарищи, последний парад, наступает? Ничего мы им повода порадоваться не дадим. Гранаты лишние есть?

Лишних гранат на войне не бывает, но парочку мы ему дали.

- Спасибо мужики, выручили, - Митька широко улыбнулся, - А ты, Палыч, зла на меня не держи. Я тогда на привале правду рассказал. Я и есть тот самый раненный разведчик. Все своими глазами видел. Просто меня ребята сначала в медсанбат отправили, а потом уже к особисту пошли. Я когда узнал, что они не вернулись, решил просто… затеряться, на всякий случай.

- Чего ж тогда языком трепал? – спросил его Палыч.

- Жжет меня эта история изнутри, хочется кому-нибудь рассказать, в память о погибших товарищах. Да и мало ли историй на войне рассказывают…

Гулкий танковый выстрел разорвал зыбкую тишину.

Следом выстрелил я, точно всадив бронебойный заряд в смотровую щель немецкого мехвода.

- Все, началось! – сказал Митька. – Ну, ребята, не поминайте лихом! – и убежал по ходу сообщения.

Пулеметная очередь Палыча срезала несколько немцев, остальные рухнули носом в землю.

Подбитый мной танк продолжал катится, но слепо, ничего не замечая. Следующий патрон я всадил ему в пушку. Пулеметные очереди хлестали по брустверу. Представляю, что чувствовали танкисты, сидя в танке с мертвым механиком-водителем. Третьим патроном я его доканал. Железная коробка полыхнула, из открытого люка стали выпрыгивать затянутые в танковые комбинезоны фрицы. Правда, недалеко прыгали. Мешал пулемет Палыча.

Пора было менять позицию, но куда? Я с тоской огляделся вокруг. Поле и дорога были перепаханы вдоль и поперек. Ни одного живого места. Непонятно как в этой мясорубке хоть кто-то остался жив. И этот кто-то продолжал стрелять, отбивая немецкую атаку. Но танков на поле хватало. Они как звери чуяли, что для прорыва надо приложить еще одно маленькое усилие.

- Где НП командира полка? – свалившийся нам на голову старшина, был ранен, тяжело дышал, правый бок гимнастерки был у него в крови, а еще у него была рация, вещь, по тем временам редкая, почти фантастическая.

Ни я, ни Палыч о том, где находится комполка, не знали. Как не знали, что два часа назад немецкие танки, прорвавшись на НП, почти полностью его уничтожили, не знали, что из всех командиров в живых остался лишь командир первого батальона, да и тот метался в беспамятстве.

- А ты кто такой будешь? – спросил Виталий Палыч.

Командование не забыло о брошенном на латание прорыва полке и отправило ему на помощь танковую бригадуи механизированный корпус. Они были на подходе, надо было продержаться всего час, может два. Но так случилось, что ближе всего к нашим позиция оказалась гаубичная батарея. Артиллеристы собирались на полном ходу выкатиться на позиции и ударить по танкам прямо наводкой, но… за лесом на батарею налетели юнкерсы. После бомбежки пушки почти все уцелели, а вот тягачи… Ни одного не осталось. Но солдат не солдат, если он не может найти выход из безвыходной ситуации и комбат выход нашел. Он решил бить с закрытых позиций и послал к нам корректировщика старшину Музафарова с заданием найти командира полка и управлять огнем батареи. И все бы хорошо, если бы мы знали, где командир находится, и если бы старшину не зацепило шальным осколком.

Все это Музафаров рассказал, пока мы перевязывали его индивидуальным пакетом прямо поверх набухшей от крови гимнастерки.

- Тебе командир, зачем нужен? – спросил Виталий Палыч, поправляя очки. – Вон танки, вон поле, вот рация, корректируй!

- Еще немного и нечего будет корректировать! – крикнул я, пригибаясь от близкого разрыва. – Кругом будут одни фашисты!

- Нужна высота. – Прохрипел Музафаров. – Для корректировки…

Я знал только одно подходящее место.

- Колокольня сойдет?

Артиллерист кивнул. Круг замкнулся. Снова мы, пригибаясь под пулями, тащили раненного к церкви.

В церкви старшине стало совсем плохо, он впадал в забытье и временами терял сознание. Ни о каком подъеме на колокольню не могло быть даже речи.

От спасения нас отделяло всего несколько десятков ступеней вверх. Но было ясно, что старшина их не преодолеть не сможет.

- Я пойду. – сказал вдруг Палыч. – Старшина, говори позывной.

- Ты не сможешь, – почти прошептал старшина.

- Смогу, – с горькой усмешкой сказал Палыч. – Я учился на корректировщика, пока не отчислили из-за зрения и… из-за того, что высоты боюсь.

- Позывной «Ростов», – сказал старшина. – Рацию возьми. Обращаться умеешь?

- Умею. – Ответил Виталий Палыч. Потом повернулся ко мне и сказал.- Вытащи старшину из церкви и займи позицию у того подбитого танка. Когда немцы поймут, откуда корректируют огонь, они полезут на церковь, как мухи на… мед. Тут ты их и покосишь…

- А вну…

- Внутри оставаться нельзя, окружат и гранатами забросают. Маневра нет, и один ты всю церковь не удержишь.

Он всегда умел находить такие доводы, против которых просто нечего сказать.

Мы не прощались. Бледный как мел Палыч достал из-за пазухи дедовский крест, посмотрев на него, спрятал обратно, махнул на прощанье мне рукой и стал подниматься по лестнице. Я, взвалив на плечи раненного старшину и взяв в одну руку ружье и пулемет, перебежками бросился к подбитому танку.

Первые гаубичные снаряды обрушились на головы немцев через пять минут. Палыч свое дело знал отлично. И за что его отчислили? Это был настоящий сошедший с небес праведный огонь. От прямого попадания танки разлетались на куски, от взрыва рядом опрокидывались, пехота залегла, намертво вжавшись в землю. Но лавина танков, по-прежнему, не считаясь с потерями рвалась к Кузькину. К тому же, немцы сообразили, откуда корректируют огонь.

Вновь появившиеся юнкерсы летели за лес, к батарее. Пули свинцовым дождем хлестали по колокольне, сбивая с неё белую краску.

Лаптежники стали в карусель, приготовившись бомбить невидимых отсюда артиллеристов. Я отчетливо понял, что через несколько минут все будет кончено…

И тут Виталий Палыч встал. Встал во весь рост. Над каменными перилами вдруг показалась его фигура, и сразу дернулась, нелепо ловя руками воздух. Дернулась еще раз, и еще, и еще, но он не упал, а сделал шаг и взялся руками за веревку колокола… Над полем боя поплыл колокольный звон. Было в нем, что-то тревожно-рвущее душу, что-то мощное, грозное и могучее.

Танковый снаряд ударил в колокольню, потом еще один, потом сразу несколько. Колокольня еще гордо стояла, зияя страшными пробоинами, а потом, вдруг резко сложившись, рухнула вниз, прямо на немецкую пехоту. Но звон не прекратился, он окреп, расширился, расцветился новыми звуками. Это уже был не набат, а могучий победный колокольный рев. Он прибоем окатывал все вокруг, забирался в душу, внушал веру, заставлял сильнее биться сердце. Я оглянулся, пытаясь найти еще одну колокольню и замер с открытым ртом.

В том месте, где за Кузькиным, лежало озеро Светлое, стоял город. Огромный белокаменный город. Сотни его золотых куполов сияли так, что невозможно было смотреть.

Ни один юнкерс не вышел из пике. Они словно наталкивались на невидимую стену и камнем падали вниз. У немецких танков начали глохнуть двигатели, а потом как по команде стали рваться боекомплекты. А через десять минут на поле вылетели наши тридцатьчетверки и закончили дело. Прорыв был ликвидирован.

Виталий Палыч до сих пор считается пропавшим без вести. Ведь тело его мы так и не нашли, хотя я лично перебрал по кирпичику почти всю колокольню. Исчез, словно испарился и сам колокол.

Но вот что странно. Я прошел всю войну. Воевал на Курской дуге, форсировал Днепр, брал Берлин, и часто в самый трудный, в самый тяжелый момент, когда кончались патроны и силы, а надежда угасала как фитилек масляной лампы, я вдруг слышал колокольный звон, не такой мощный, как тогда, но все же… Он давал силы, поднимал в атаку, заживлял раны и дарил удачу в бою. И еще я в такие минуты видел город с золотыми куполами. И иногда мне казалось, что на самой высокой колокольне города стоит знакомая фигура в очках и гимнастерке.

Спрашиваете, что стало с вещмешком? Вещмешок я потерял в последний день войны, в Берлине. Фаустник сжег наш грузовичок. А мешок в кузове был. Я не успел его вытащить. Очень жаль, ведь мешок был непростой. В нем всегда была буханка свежего горячего хлеба. Я, знаете, чтобы подозрений не вызывать и лишних вопросов доставал буханку, давал ей подсохнуть, а уже потом с товарищами делился. А вдруг кто спросит, откуда такая вещица, кто дал и с какой целью? Митьку Степаненко я после того боя больше не видел. Погиб он – думаю. Нас тогда всего ничего в живых осталось… Так что про этот листик загадочный ничего больше рассказать не могу

Еще, пользуясь случаем, хочу поклониться людям, которые, наконец, восстановили в деревне Кузькино ту самую разрушенную фашистами церковь …»

- Все, большое спасибо, за ваш замечательный рассказ! Мы должны свято помнить подвиг наших отцов, дедов и прадедов. – Режиссер выключил микрофон. – Что за денек! – сказал он, наклонившись к звукооператору, - кому пришла в голову транслировать на молодежном радио ветеранские воспоминания? Ну, этот дедок, красавец, всех переплюнул. Такого наплел, Китеж-град, кстати, а где он на самом деле находится? Мешок-самобранка, колокол какой-то волшебный.

- Я был в Кузькино на открытии той церкви. - ответил звукорежиссер задумчиво, - Это к твоему сведению сейчас довольно крупный райцентр. И вот что интересно, церковь там действительно старины необычайной и разрушена она действительно в войну, во время боя с дивизией СС, в котором полег почти в полном составе наш пехотный полк. Полег, но немцев не пропустил. Но вот что любопытно, кто-то пожелавший остаться неизвестным подарил этой, вновь открытой, церкви шикарный колокол изумительной, я бы даже сказал, редкой работы. Кто, никто так не смог докопаться.

- Может олигарх какой-нибудь сумасшедший. Которому деньги девать некуда, или братки скинулись, чтоб грехи замолить? – сказал режиссер, пуская дым в потолок.

Звукорежиссер пожал плечами.

Дверь в аппаратную открылась, и в комнату, слегка прихрамывая, медленно вошел ветеран. Его простой серый пиджак от плеча до пояса украшали заработанные в боях ордена и медали. При ходьбе они мелодично звенели.

Режиссер вздрогнул. В этом негромком звуке он ясно услышал далекий колокольный звон….

Рептилоиды на службе ЦРУ

Рассказ Александра Петровича Н. полковника в отставке, ветерана Великой Отечественной войны, участника войны в Корее.

Оперативный подход был осуществлен под видом журналиста молодежной газеты.

«…Случилось это осенью 1952 года. В Корее. Помните такую войну? Вижу, что помните. Тем лучше. Не надо всю предысторию рассказывать. Время сэкономим. Хотя у меня его сейчас валом. Я военный пенсионер. Могу поболтать. А вот ваше надо ценить.

Ну, так вот, о Корее. Мы там оказывали помощь корейским товарищам в борьбе с американскими империалистами. Без нас им бы тяжело пришлось. А так СССР и Китайская Народная республика подставили свое дружеское плечо. И не только плечо. Но и летчиков и других военспецов, в качестве советников.

Так я со своими ребятами там и оказался. Командировали мою группу на охрану аэродрома наших Мигов. Тех самых, которые Сейбры на 38-й параллели пачками валили. Американцы от злости с ума сходили. А ничего сделать не могли. Еще бы, наши летчики все как один фронтовики, орденоносцы, Над Берлином мессеры сбивали. А американцы, какие вояки? Да никакие! Сопляки против нас. Форсу много, толку мало.

Мы как на место прибыли охрану обеспечили первоклассную. Все чин по чину. Строгий пропускной режим, колючая проволока по периметру, вышки с пулеметами, посты, патрули, скрытые секреты, мины сигнальные. Красота! Живи и радуйся, в смысле помогай корейским товарищам и ни о чем больше не думай.

Та и служим. Мы с ребятами аэродром охраняем, Миги летают, воюют…

Ведь мы тогда не знали, даже не предполагали, что эти летние дни 1952 года у нас решается судьба мира. Прямо как в Карибский кризис. Да, не удивляйтесь. На нашей 38-й параллели, где 400 асов Кожедуба на МиГ-15 рубились с 4000 натовской воздушной армадой. И как рубились! Соотношение потерь было 1 к 8-ми. Вот так! За один наш 8 американцев.

Потом дела резко пошли хуже. Внезапно чаша весов качнулась в другую сторону. Наши стали нести чувствительные потери. Никто не мог понять, в чем дело. Самолеты у американцев остались те же, а вот стреляли они значительно точнее и засекали наших пилотов на гораздо большем расстоянии.

Разгадать загадку помог случай. Как то наши орлы исхитрились и сбили американца. Самолет не рухнул и взорвался, а приземлился на песчаный пляж. Летчику удалось удрать, а вот Сейбр был вытащен и вывезен в Москву для детального изучения. Как мы его вывозили, это отдельная история. Про неё кино можно снимать. Как вы думаете, может и правду снимут? Ну ладно, не буду отвлекаться. Короче, попал самолет в столицу и там умные головы выяснили, что он оснащен технической новинкой - электронным дальномером. Именно эта хреновина позволяла засекать американцам наши самолеты на расстоянии нескольких километров и соответственно настраивать прицелы своих пушек.

Что делать? Как с этой напастью бороться?

На решение проблемы бросили лучших ученых страны, но безрезультатно. И вдруг один молодой инженер, лейтенант Вадим Мацкевич, доложил, что нашел средство против хитроумной американской электроники. Он изобрел то, что сейчас есть почти в каждом автомобиле и называется антирадаром! Прибор размером с сигаретную пачку, легко устанавливался на самолет и громко пищал, сообщая, что на него нацелен дальномер. Предупрежденный летчик принимал меры, и исход воздушного боя складывался по-другому.

Согласитесь, все просто! Прибор готов, затраты минимальные, бери и делай! Лейтенанта никто всерьез не хотел принимать! Тут академики трудятся, профессора, светила науки! И какой-то сопляк-лейтенант... Короче, уволили его с работы, даже отправили в психушку, чтобы под ногами не путался.

Хорошие люди везде есть, даже в психушке.

- Молодой человек, - сказал, осмотрев его, пожилой врач-психиатр. – Я прекрасно понимаю, что вы так же здоровы как я. Послушайте мой маленький совет - если вы не хотите закончить жизнь в моем заведении, то не бегайте по низам. Здесь вас не пропустят из зависти. Обращайтесь сразу наверх! Вы хотите спасать Миги? Обращайтесь к тому, кто эти Миги конструирует!

Лейтенант его послушался и стал пробиваться на самый верх. Про это еще одно кино можно снять. Как вы думаете? Может, знаете, кому идейку подбросить. Вы же, вроде, журналист? Так ведь?

После не долгих приключений приборчик лег на стол Самому Артему Ивановичу Микояну. Генеральный не отмахнулся от изобретателя-одиночки, а решил проверить прибор в действии. Проверил и сразу доложил Сталину.

Чтобы ни говорили, а Сталин был умный человек! Знаете, что он рассматривал в первую очередь,придя к человеку в гости? Не картины, не фотографии на стенах, или фарфор на столе. Библиотеку! В смысле книжный шкаф. А вы говорите параноик…

Так вот. Реакция вождя народов была мгновенной. Сталин отдал приказ изготовить 500 приборов и отправить их в Корею вместе с изобретателем.

Дело в том, что когда американцы увидели, что могут сбивать наши МиГи, то запланировали на декабрь 1952 года ядерную бомбардировку всех крупных городов СССР. Баллистических ракет тогда еще не было, а атомные бомбы были. Вот они решили всеми своими летучими крепостями по нам двинуть, по прикрытием истребителей. Праздник нам испортить. Новый год. Но не тут то было. Помешал один упертый лейтенант.

В Корею Мацкевич прибыл уже в звании капитана. Здесь мы с ним и познакомились. Первые же установленные на самолет приборы дали шикарный результат. С неба на землю снова посыпались Сейбры, а не Миги.

Все отлично! Живи и радуйся. Готовь дырку для ордена и место для звезд на погоны. Но в сентябре все антирадары словно сошли с ума. Утром они отказывались работать! Пищали, когда было не надо, и молчали, когда американцы заходили нашим в хвост. Летчики, глядя на изобретателя, тихо матерились и поминали в столовой погибших товарищей. Мацкевич быстро понял причину сбоя. В Корее начался сезон дождей, и приборы элементарно отсыревали. Что делать с этим он просто не знал!

Впереди ясно замаячили обвинение во вредительстве, арест и лагерь. Согласитесь, не самый лучший конец карьеры. А тогда, сами знаете, с этим делом было просто. Хоть ты герой, хоть артист, хоть ученый, место на делянке в тайге всем найдется. Да. Перегибы тогда случались.

Как-то раз, сидя под навесом на аэродроме, Мацкевич размышлял о возможных способах решения проблемы отсыревания. Я с ним тоже рядом сидел. Только я курил и по сторонам посматривал, за работой часовых на вышках наблюдал, а он, думал. Уткнулся взглядом в бетонку и палочкой сто-то чертит. Тут мимо него китаец прокатил тачку с рисовой смолой. Этой смолой они заделывали щели между аэродромными плитами.

Вадик, мы капитана Вадиком называли, смотрел на это, как завороженный. Дождь идет, смола течет, китаец трудится. Все заняты делом. Потом подскочил и бросился к ближайшему самолету. Снял с него свой прибор, отвинтил крышку, зачерпнул кружкой прямо из тачки смолу и залил ею прибор, дал ей застыть и поставил обратно. И что вы думаете? Это гад заработал без сбоев.

В Москву полетела шифротелегамма: «Срочно заливайте все изделия смолой!». На вопрос Москвы, « А как же их тогда ремонтировать?», он ответил: «Ремонтировать будет нечего, если сломается сам самолет!».

Знаете, какой итог этого озарения? С ноября 1952 года СССР не потерял в Корее ни одного Мига. Атомная бомбардировка СССР была отменена. США проиграли демо-версию Третьей мировой войны, поняв, что не смогут прорваться к крупным городам Советского Союза, не потеряв весь свой воздушный флот.

Речь сейчас не об этом. Хотя события между собой связаны. То, что я рассказал ранее довольно известно. А вот то, что расскажу сейчас, не знает никто.

Сентябрь в Корее сезон дождей. Льет – как из ведра! Служба есть служба. Мы охраняем ближний периметр аэродрома, а корейские товарищи дальний. Про них ничего плохого сказать не могу. Хорошие солдаты, стойкие. Мокнут в секретах. Сидят под дождем в засадах, но службу несут хорошо. Мы с ними через переводчика общаемся.

А обстановка вокруг неспокойная. Прямо скажу напряженная обстановка. То корейские товарищи лазутчика поймают, то мы зачем кого-то крутящегося в районе аэродрома. И вдруг все стихло. Ни шпионов, ни пастухов заблудившихся, ни коз бесхозных. Никого. Другие на нашем месте бы обрадовались, мол, угомонился супостат, устал. Меня на мякине не проведешь! Приказал своим бойцам удвоить бдительность и ждать.

И вот как то вечером подходит ко мне переводчик с корейским товарищем и говорит, что за периметром, что-то странное творится уже несколько дней. Движение какое-то непонятное, незнакомый шум и что самое паршивое, полностью исчез один секрет. Двух бойцов, как дождем смыло. Короче говоря, оба утверждают, что ожидается что-то нехорошее. Может диверсия американского спецназа, а может даже штурм аэродрома. А может и то, и другое. Сами понимаете, это уже серьезно. Американцы в последнее время озверели совсем. Не могут с потерями смириться.

Я сомневаться в словах корейского товарища не стал. Сразу доложил своему командованию и в особый отдел. Там на ситуацию отреагировали правильно. Выделили мне дополнительно людей. На аэродроме объявили повышенную боевую готовность. И приказали взять живьем американских диверсантов, хотя бы одного. Что делать – приказ есть приказ. Придется выполнять. Выбрал я себе в группу захвата самых проверенных бойцов, настоящих волкодавов, и стал ждать.

Чувствовал, что корейцы не зря тревогу подняли. Мне самому временами казалось, что за мной кто-то из джунглей наблюдает. Чувствовал я взгляд, холодный, тяжелый, липкий такой. Я в этом деле редко ошибаюсь. Привычка еще с войны выработалась. Врага по взгляду чуять.

И вот через пару дней началось. Часа в четыре ночи, рванули наши сигнальные мины, да и не сигнальные тоже рванули. Словно кто-то на прорыв пошел. Потом поднялась стрельба. Пули над головой чиркают. Прожектора по периметру шарят. Минометы мои по квадратам лупят. Все забегали, засуетились. Но я сам, стреляный волк, на такие уловки давно не ведусь. Сделал вид, что бросил все силы к прорыву, а сам жду.

И дождался. Когда бой у периметра разгорелся, кто-то с противоположной стороны от места атаки, через минные поля и колючку сделал быстрый бросок к казармам, где летчики и техники спят.

Вот тут то мы гостей и встретили. Пулеметами, а заодно и минометами накрыли. Заметались, гады, под огнем, засуетились в свете прожекторов. Тоже, спецы, нашлись. Да я диверсантов Скорцени на тот свет отправлял! За что ордена имею. Одного не мог понять, во что они одеты. Что-то зеленое, непонятное мелькает. Или уже не мелькает, лежит, дергается.

Короче, захлебнулась атака. Тут я вспомнил о приказе и рванул с ребятами ловить супостатов. Что вы думаете? И поймали. Повалили, повязали. И в сторонке сложили, до окончания боя. Бегло пленных осмотрели и удивились. Странные они очень. На людей не похожи. Зеленые, чешуйчатые, с глазами как у ящерицы и зубами мелкими и острыми, как у молодого крокодила. Одна из этих зверюг попыталась меня за руку цапнуть. Так мой старшина так её кулаком приложил, что она рухнула как подкошенная.

Троих мы взяли живыми, а остальные только на чучела для музеев годятся. Был еще с ними один человек, без документов. Думаем, что американец. Но ему очень не повезло. То ли на нашу пулеметную очередь нарвался, то ли его зеленые друзья сами уходокали.

Бой на той стороне тоже быстро стих. Мы пленных тварей заперли, трупы их собрали. Тут особист с автоматом появился. Он во время штурма свою секретную часть охранял. Так по боевому расписанию положено. В случае внезапного нападения. Он как зеленых гадов увидел, охнул, выругался и убежал шифровку в центр строчить.

Утром, не смотря на дождь, на аэродроме сел Ли-2. И из него вышли офицеры очень серьезного вида. Такого серьезного, что наш особист перед ними как собачонка на задних лапках бегал. Все в черных кожаных плащах с полковничьими погонами. Неразговорчивые, неулыбчивые, но и не злобные. Допросили всех участников боя, взяли у нас подписку о неразглашении. Погрузили трупы, пленных и их оружие в самолет и улетели. Все командиры части стояли по стойке смирно пока Ли-2 под прикрытием четырех истребителей из глаз не скрылся. Я не стоял. Я в это время проволочные заграждения проверял.

Кстати, оружие у диверсантов было американское. Ничего особенного. Винтовки Гаранд, Кольты и даже парочка базук.

Только меня все время мучил вопрос. Что это за зверюги были и кто эти полковники в черных плащах? Но подписка о неразглашении намертво рты запечатывает.

Один из штабных офицеров и только после выпитого вместе литра спирта под большим секретом рассказал мне, что это были люди из специального отдела Военного геодезического управления, подчиненного лично товарищу Сталину и занимающегося различными темными делами и чертовщиной. А зеленых чешуйчатых тварей они называли рептилоидами.

За этот бой меня и товарищей наградили. Не написав конкретно за что. А после окончания конфликта разбросали всех по разным уголкам страны. Больше я полковников этих не видел и рептилоидов тоже. Хотя несколько раз мне казалось, что меня осторожно проверяют. Кто-то в подвыпившей компании вопрос задаст про Корею, кто-то начнет разговор вести о НЛО или прочих чудесах.

Но я всегда твердо отвечал, что в Корее не бывал, в НЛО не верю. А сам вспоминаюэтих гадов чешуйчатых и думаю, неужели эти твари на американцев работают? Итак, на душе тревожно становится.»

Снежный таксист

Рассказ водителя такси.

- Ты спрашиваешь, бывают ли у таксистов разные интересные случаи? Да полно! Каждую смену! То клиент в зюзю пьяный сядет, то баба нервная… Тебя интересуют МИСТИЧЕСКИЕ случаи? Мистика, фантастика всякая? Врать не буду. Было. Сталкивался. Интересно? Тогда слушай. Это случилось лично со мной…

В середине февраля, вечером, внезапно пошел снег, и началась метель. Штука у нас, на Юге не частая, но неприятная. Ей из окна хорошо любоваться, а ездить плохо. Дороги становятся скользкими, дворники не справляются, а пешеходы бросаются через дорогу, как эти – камикадзе! Даже по сторонам не смотрят.

В этой погоде только один плюс. Много заказов. Не хотят люди ждать маршрутку. Хотят побыстрее домой, в тепло, к телевизору и горячему чаю с коньяком. Остановиться некогда. Носишься по городу без остановки. Даже кофе попить нет времени! И вот высадил я пассажира. Решил дух перевести, кофейку хлебнуть и вдруг смотрю, стоит у края дороги дедушка и голосует. Машин мало. Дорога скользкая.Никто останавливаться не хочет.

И так мне этого деда жалко стало. Стоит он в кепке, курточке потертой кожаной, одетый совсем не по сезону. Подъезжаю к нему, спрашиваю куда отвезти. А он говорит, что везти его никуда не надо. Надо машину дернуть. Заглохла, и заводиться не хочет.

- Дернешь? – спрашивает. – Я заплачу!

Ну а чего не дернуть? Машина у меня хорошая, полный привод, коробка-механика. Да запросто. Сколько я таких бедолаг уже позаводил.

Короче, сажаю деда в машину. Он дорогу показывает. Заезжаем куда-то во дворы. Смотрю, а перед старым деревянным гаражом стоит Волга Газ – 21! Желтая, с шашечками! Я такие только в кино видел, про Бриллиантовую руку.

- Ты где такой антиквариат взял? – у деда спрашиваю. – И куда в такую погоду ехать задумал? С таким раритетом туристы будут летом на набережной фотографироваться за деньги! А ты на ней в метель!..

А дед плечами пожимает. «Надо было», говорит. И все тут.

Достал я трос, зацепил Волгу и потащил. И потащил… Долго таскал. Не хотела дедова Волга заводиться, хоть тресни! Снег метет жуть как. Дворники заледенели. Ничего не видно. В такую погоду заниматься буксировкой становится просто опасно. Притащил я деда к его гаражу, и предложил отвезти куда надо. Он отказывается, спрашивает, сколько должен за работу. А сам замерз, трясется весь.

И так мне его жалко стало. Посмотрел я на эту замерзшую Волгу с шашечками и потухшим огоньком зеленым и говорю:

- Да не надо дед мне твоих денег! Просто помог тебе по-человечески, как коллега коллеге.

Дед улыбнулся так грустно, кепку снял, снег стряхнул.

- Ну спасибо, - говорит. – за помощь.

Я руку ему пожал на прощанье. А она холодная, как ледышка. Видно дед замерз сильно.

Я дверь открыл, ноги отряхнул, в машину сел. Хотел деду рукой помахать и обалдел! Он на моих глазах растворился в метели. Вместе с машиной! Даже сугроба не осталось!

Что-то мне в этот момент так приплохело. Муторно так на душе стало. Плюнул я на все, снялся с линии и домой поехал. На всякий случай. Приехал, рюмку коньяка махнул, потом еще и еще. Отпустило меня. Легко на душе стало. Решил я что дет просто в гараж машину загнал быстро, а мне от переутомления померещилось. От усталости. Бывает такое.

Как то весной подвозил я из дома, во дворе которого стоял дедов гараж, пожилую женщину. Не удержался, спросил её про своего зимнего знакомца, есть, мол, у них в доме таксист на Волге? Она так странно на меня глянула, кажется, даже перекрестилась. И начала допытываться, откуда я про него знаю.

Тут я ей все и рассказал. И про Волгу и про гараж и про старого таксиста, одетого не по сезону .

- Это хорошо, что ты денег не взял. – сказала тетка. – Об этой истории мало кто знает. Только старые жильцы нашего дома и те не хотят распространяться. Короче, в 60-е годы жил в нашем доме один таксист. Заехал он вечером домой перекусить. Теплую куртку снял и в шкаф повесил. Тут вышел у них с женой скандал. Никто не знает причину, но поругались они сильно. Психанул таксист, схватил свою кожаную куртку вместо теплой, сел в машину. Тут началась такая метель страшная! Дальше капота ничего не видно! Решил он её переждать. Загнал Волгу в гараж. А так как теплую куртку дома забыл, оставил двигатель включенным и уснул.

- Угорел? – догадался я.

- Угорел. – кивнула женщина, как всхлипнула. – Жена его не сразу хватилась. Думала, у друзей ночует. Метель гараж замела так, будто его неделю никто не открывал. Наконец, на работе спохватились. Ведь машина в таксопарк не вернулась в положенное время. Несколько дней искали, пока гараж не догадались открыть. Там его и нашли. Жена на похоронах убивалась страшно. С тех пор говорят, он в сильную метель и появляется, и просит таксистов завести машину. И если таксист откажется, или деньги возьмет, то это очень плохой знак.

- А если не возьмет? – спросил я. – Я ведь не взял.

- Значит, жизнь у него изменится в лучшую сторону!

- А, как и когда?

- Скоро узнаешь. – ответила женщина и расплатившись вышла из машины.

- И что? Ваша жизнь изменилась?

- Пока нет. – ответил он. – Пока жду. Но чувствую, все скоро начнется…

Резолюция: «Случай не представляет интереса, хотя после тщательной проверки жильцов дома подтвердился. В зимой 1965 года в своем гараже действительно угорел таксист. Рекомендую, передать дело в архив на хранение».

Черный камень Зеленого острова.

…Случилось это в начале февраля 1943 года. А если точнее, или 8-го, или 9-го. Служил тогда я в третьем батальоне 159-й отдельной стрелковой бригады.

Время сами знаете, какое было. Лихое. Под Сталинградом Паулюс со своей армией в окружение попал, а наши войска вырвались на оперативный простор и рванули по степи к Ростову. Ворота Кавказа освобождать. Лично я очень этому обрадовался. Ростов-папа мой родной город, так как родился я здесь и вырос. Отсюда и на фронт ушел. Когда наши войска во второй раз город оставляли. Приписал год себе и ушел воевать. Не захотел под немцем оставаться. Хоть и служил в пехоте, но судьба меня щадила. Я ни в отступлении не погиб, ни в боях на Волге не сгинул. А уж как назад фашиста погнали, так сразу духом воспрянул. Хотя, честно скажу, понимал прекрасно, что умереть можно был в любой момент.

Это, как в песне поётся - «А до смерти четыре шага». Хотя часто не четыре, а один шаг -расстояние штыкового удара, или броска гранаты. Но я на войне пообтерся, пообвыкся. Стал относиться к ней, как работе. Тяжелой, опасной, но работе. Поэтому шансы выжить у меня были.

Когда узнал, что идем освобождать мой родной город – обрадовался. Прямо душа запела! Кто-же не обрадуется? Не часто солдату удается во время войны домой попасть. А если еще пройти по родной улице воином-освободителем! Чтобы все соседи увидели. Это может быть лучше всякой награды.

Так вот, взяли мы Батайск, если кто не знает – это город совсем рядом с Ростовом. Закрепились на Левом берегу и ждем приказа. Немцы тоже не дураки, понимают, чего мы хотим. Правый берег укрепляют, склоны поливают водой, чтобы скользкие стали, пулеметные гнезда оборудуют. Левый берег из пушек пристреливают. А мы лежим, в землю врывшись, город в бинокли рассматриваем. Собор с разрушенной колокольней, дома сгоревшие, разбитую набережную. Видим, а сделать ничего не можем, только злость копим для броска.

И вот 8 февраля началось. В полвторого ночи наши разведчики тайно переправились по льду через Дон и уничтожили на правом берегу несколько пулеметных гнезд. Потому, что под пулеметами наступать невесело и опасно. Как ухлопали, дали знак - проход открыт. Вперед, ребята!

Мы и рванули вперед, по льду. Задача у нас была стратегическая - захватить железнодорожный вокзал. Не дать немцам вывести оттуда свои эшелоны. А было их там много.

Однако фашисты наш маневр заметили, прикинули х…, простите, сапог к носу, разгадали наши намерения и лупанули изо всех стволов. Сколько ребят под огнем полегло, сколько под лед ушло, не сосчитать.

Мы конечно грянули «Ура!» и вперед бросились, но крик, такое дело, отваги и куража боевого добавляет, а от пули не бережет.

Хорошо, что между нами и левым берегом был Зеленый остров. Он так и называется Зеленый, не Синий, не Желтый, а Зеленый. Потому что на нем деревьев много растет. Хотя в тот день остров был кроваво-черно–серый. Весь вдоль и поперек воронками перепаханный, и телами моих товарищей покрытый. Но все равно, это остров, земля, твердь, а не лед колотый, не вода ледяная. Но не е буду я же на берегу сидеть, и ждать, когда другие в атаку идут? Это у нас трусостью называлось и до сих пор называется. Да и под трибунал за это дело угодить можно.

Заорал я «Ура-а-а-а-а-а!», приподнялся, для броска, и, вдруг, рвануло прямо передо мной, и свет в глазах погас.

Очнулся я быстро. Ощупал себя. Руки, ноги целы. Голова только звенит. Контузило меня легонько. Наверное, камень защитил. Камень?Я точно помню, перед разрывом никакого камня не было. И взрывом меня не отбросило. Я место хорошо запомнил. Вон, пара деревьев переплетенных, вон – развалины какие-то. И никакого камня здесь не было! А теперь есть. Большой, черный и чуть теплый. Совсем чуть-чуть. Нет, он не с неба упал. Он тут давно лежит. С него вокруг него грязный, не подтаявший. Обычный большой камень.

Оглянулся я, рядом со мной много солдат залегло. Не могут подняться. Остров то этот сам небольшой. 5 км в длину и 2 км в ширину. Ровный как стол. Насквозь простреливается. Вот и не могут люди подняться. А я как-никак старшина, замкомвзвода, пример должен подавать. Только я духом собрался и попытался встать, как у меня поплыло все перед глазами. Как будто в обморок падаю. И увидел я, как форсирую Дон, как за мной поднимаются бойцы, как мы деремся за вокзал, как в меня стреляет снайпер. А дальше прямо какое-то раздвоение начинается. То я падаю и умираю, то уклоняюсь и воюю дальше, и как в Берлине на Рейхстаге расписываюсь, Дальше еще что-то было, но я не стал досматривать. Испугался упустить удачу. Она дама капризная.

Встал я во весь рост, заорал «За Родину, за Сталина! Вперед!» и бросился через реку. Не подвел меня Дон-батюшка, удержал, и бойцов, что пошли за мной сберег. Дальше помню все отрывочно, кусками.

Как по скользкому ледяному склону правого берега вверх поднимались. Как я саперной лопаткой в него вгрызался, чтобы не упасть. Когда поднялся наверх, этой же лопаткой зарубил немецкий пулеметный расчет. Они так увлеклись стрельбой, что меня не заметили.

Как мы на вокзал ворвались, как немцев вышибли, как оборону заняли, как я заметил за сгоревшим грузовиком фашистского снайпера. Если сказать точно, я знал, откуда он покажется. Я это в своем видении видел, когда за камнем лежал. Поэтому и увернуться успел. Пуля фашистская мне лишь руку слегка задела.

В общем, живых нас из трех батальонов немного осталось. Командиров первого и четвертого батальонов убили, и тогда командование на себя взял старший лейтенант Мадоян. Я сначала думал, что он из наших, ростовских армян, а нет, он из самой Армении оказался. Работал там по торговой части, пока в армию не призвали. Воевал он лихо. Мы 6 дней в окружении дрались, 43 немецкие атаки отбили. И все под его командованием! Немцы озверели совсем. По нам и из пушек, и из танков стреляли. Иногда голову невозможно было поднять, и в эти моменты я вспоминал, что видел, как расписываюсь на Рейхстаге. На душе сразу легче становилось. Короче говоря, оказались мы немцам не по зубам. Что они не делали - не смогли нас выбить из вокзала.

Потом от огня и взрывов загорелся уголь, и вокзал превратился в огненный ад. Часть бойцов отступила на паровозо-ремонтный завод, а часть, во главе с Мадояном, прорвалась на Хлебзавод №1. Я тоже был в той группе

А ночью 14 февраля в город ворвались войска Южного фронта, которые смогли окончательно сломить сопротивление фашистов. Немцам сразу стало не до нас. Рванули в сторону Таганрога, на Миус-фронт.

А мы вышли, построились и пошли строем вверх по улице Энгельса. Усталые, закопченные, еще не верящие в то, что выжили. Но старались идти в ногу и выглядеть молодецки, как и подобает солдату Красной Армии. Уцелевшие люди видели нас, плакали, обнимали. Цветы, правда, не дарили, какие в феврале могут быть цветы? Нам и этого с головой хватило.

Здесь на пересечении улицы Энгельса и Буденновского проспекта встретили нас командующий Южным фронтом генерал Малиновский, член Военного совета Хрущев и еще один генерал-лейтенант Герасименко, кажется.

Мадоян скомандовал «Смирно!». Руку в шапке вскинул, честь отдал и, отрапортовал, как положено. А рука у него черная, с обломанными ногтями в царапинах и ссадинах вся.

Малиновский рапорт принял, скомандовал «вольно» приобнял его, потом строй обошел, каждому руку пожал. Да и, честно говоря, нас и немного осталось, тех, кому можно пожать руку. Пообещал представить всех к орденам и медалям, а Мадояна к званию Героя Советского Союза.

Как вывели нас на передышку, разместили в каком-то уцелевшем складе, попросился я домой сбегать, узнать, что и как.

Выписали мне увольнительную, я и пошел. Гордый, представляющий себя с новым орденом. Лучше бы не ходил. Расстреляли всех моих друзей и знакомых в Змиевской балке. 27 тысяч человек в землю фашисты положили.

Честно говорю, никогда до конца войны мы эсэсовцев в плен не брали. Только в расход. Не было к нацистам никакой пощады.

Все случилось, так как я видел у камня. Войну я закончил в Берлине. Расписался на Рейхстаге. После победы вернулся домой, в Ростов. И, знаете, тут первый раз пожалел, что не досмотрел до конца то видение, так хотелось узнать, что будет дальше.

Собрался я и отправился на Зеленый остров. Место, где все случилось, нашел довольно быстро, но никакого камня там не было! Я тогда был коммунистом, в 44-м на фронте в партию вступил, материалистом до мозга костей, а тут столкнулся с таким неопознанным явлением!

Подумал я, что может камень появляется только в один день, утром 8-го февраля. Пришел, ночью. И ничего не случилось!

Начал я потихоньку узнавать об этом острове. Оказалось, что он издавна дурной славой пользуется. Что по ночам на нем огни разные светятся и двигаются бесшумно, и что человек может на нем заблудится и бродить несколько часов. И про камень тоже слышал. Называют его ведьминым. И что он может предсказывать будущее, но только людей для этого сам выбирает. Второй раз его искать бесполезно. Многие пытались, как и я, но не нашли. Впрочем, я и за то предсказание ему благодарен. Ведь это по любому важно знать, что ты доживешь до победы.

А еще говорят, что в 20-е годы на остров упала летающая тарелка и НКВД построил там целую лабораторию по её изучению. В 41-году на острове полег целый полк НКВД, эту лабораторию защищая. Но это - вранье. Переправу они защищали от немцев. А потом на острове прогремел мощный взрыв. Это они не лабораторию взорвали, а понтонный мост грохнули.

Старшему лейтенанту Мадояну Героя дали, да и я свой орден получил. А на остров я больше не хожу. Так только иногда рыбу половить. Ведь каждый знает, у него самые большие сазаны и чебаки, лещи, по-вашему, ловятся.

Примечание: подход к собеседнику был осуществлен под прикрытием музейного работника собирающего данные о взятии Ростова-на-Дону. Все описанные события подтвердились. О черном камне в городе ходят упорные, но глухие слухи. На его поиски каждый год отравляются экспедиции уфологов-неформалов. К ним внедрен наш сотрудник. Он рапортует, что дело уних не двигается с мертвой точки и все изыскания ограничиваются распитием водки у костра и распеванием песен Визбора и Окуджавы. Антиправительственных разговоров не зафиксировано.

Рекомендовано: передать дело в архив.

12 месяцев

12 месяцев.

«… Хотите услышать о моей службе на Урале? А допуски у вас на это есть? А разрешение от вышестоящего начальства? И документ ваш ещё раз можно посмотреть?

Так документы в порядке. Можем говорить спокойно.

Значит, говорите, что про мою службу и так все знаете? И вам подробности без надобности? Это хорошо. Потому что на мне подписок о неразглашении, как блох на голодном медведе весной. И хотя ваши документы внушают полное доверие, я все равно ничего бы не рассказал. Времена сейчас неспокойные. Бумажек можно нашлепать каких хочешь, а бдительность еще никто не отменял. Поэтому про службу на благо Родины не буду распространяться, а случай необычный, который со мной приключился, расскажу. Только одна просьба - если будете где-то публиковать, фамилию мою удалите. Я хоть и в отставке, но в городе занимаю определенный пост, имею репутацию серьезного человека и не хочу, чтобы мое имя недоброжелатели усмешками трепали. Обещаете? Это только для служебного пользования? Поверю вашему слову.

Значит так, началось это все как в мультике, под Новый год. Послала меня жена в лес за елкой! Помните? Еще бы. А теперь представьте: Северный Урал, декабрь, мороз лютый. Служебная однокомнатная квартирка, холодная и продуваемая всеми уральскими ветрами. И Объект, который мы строим. Это такая штука грандиозная! До сих пор горжусь, что к созданию его свою руку приложил. А еще в холодной квартирке молодая жена, которая поехала за мной в эту тайгу. Потому что любила и надеюсь любит до сих пор. Я, знаете, как увидел её на свадьбе друга, сразу предложение сделал. В тот же день, да! Не стал тянуть кота за хвост. Я тогда был курсантом последнего курса Камышинского военного училища. Завидный, по тем временам, жених. Военные строители – это вам не хухры-мухры, это сила! Два солдата из стройбата, заменяют экскаватор. Слышали? Это про нас.

Жена моя будущая, правда, не сразу ответила на мое предложение, целый год думала, но потом согласилась. Лейтенанта получил, расписались. Все как положено. И по распределению я поехал уже женатым человеком. С тех пор 35 лет прошло. Две дочки у нас, внуки есть…

Но сейчас не об этом. Вернемся в нашу предновогоднюю тайгу. Праздник приближается, а елки дом нет! Это неправильно. Я и без жены это сам понимал. А где елку в нашем захолустье взять? Купить? Смеётесь? Когда вокруг тайга? Не смешите меня. Выбрал я денек, под вечер отпросился у начальства, взял машину ГАЗ-66, получил порубочный билет и поехал за елкой. Да, еще ружье с собой захватил. Хоть я и не собирался далеко от города отъезжать, но все же тайга. Хоть медведи спят до весны, но волки и рыси не дремлют. Они конечно в наших краях на людей не нападают, но мало ли что. С ружьем спокойнее.

Для чего нужен порубочный билет? Это разрешение на вырубку ели, одной штуки, для личных нужд. Выдано лейтенанту такому-то. Печать, подпись. Все чин по чину.

Я собирался обернуться быстро. Отъехать от города километров на 10, зайти в тайгу, срубить ёлку и домой. Все так и сделал. Завел, отъехал, взял топор и ружьё, пошел в лес. Только зашел, как поднялась внезапно метель, да такая сильная. Неба не видно. Хотя когда в лес заходил, ничего такого и близко не было. Но я все- таки лейтенант советской армии, а не бублик с маслом. Меня пургой не возьмешь. Раз надо елку, значит, будет ёлка.

Иду я деревья рассматриваю, но пока подходящих нет. То редкие, то кривобокие, нечего рубить. Я решил так просто не сдаваться. Иду себе головой по сторонам кручу, а тут и метель вроде как стихла. Снежок идет, но тихий, знаете такой новогодний. А в тайге зимой ох, как красиво! Хоть картины пиши. Но мне рисовать некогда, мне надо моей красавице домой лесную красавицу доставить.

Должен сказать, красивые пейзажи не греют. Душу, может, и греют, а вот тело – нет. Одним словом начал я подмерзать. Ведь на ногах у меня не валенки, а сапоги яловые, и одет я не в тулуп овчинный, а в бушлат офицерский.

Похлопал я ногой о ногу, руками помахал и понял, что если не хочу встретить праздник с температурой и воспалением легких, надо не выпендриваться, а возвращаться. Снизить стандарты красоты, срубить елку посимпатичнее и домой. Только я решил это сделать, как вдруг увидел огонек среди деревьев. Не просто огонек, костер! Просто очень далеко. Кто может в конце декабря, в тайге, жечь костры? Геологи? Какие геологи! У них полевой сезон давно закончился. Они по теплым институтам сидят, итоги подводят, диссертации пишут. Туристы? Тоже мимо. Нет в наших краях туристов, так как район закрытый для посещения посторонних.

Значит вывод один: это солдаты в самоволке Новый год отмечают. Но почему в тайге? В десяти км от города? Им что в расположении, или на объекте негде выпить? Странно это. И почему они в шубах?! И не просто сидят вокруг костра, а поют на каком-то странном языке? Я пение хорошо слышу, ветер от них на меня дует. На тувинское горловое пение похоже. А может это натовские диверсанты католическое рождество отмечают вдали от Вашингтона и Лондона? Вот вы смеётесь, а нам особисты все уши пожужжали о происках иностранных разведок. И нет в этом ничего удивительного. Объект наш жуть как секретный. До сих пор, между прочим.

Собственно, из-за этих двух причин я поперся к тому костру. Если это солдаты в самоволке, прекратить безобразие и доставить в часть, а если натовские шпионы… Тут, честно скажу, я не знал, что делать. Так как уж очень их много было. 12. И все диверсионных меховых комбинезонах, мехом наружу и масках на лице от холода. Хорошо экипированы. Только без оружия. Но это ничего не значит! Оружие можно в снегу спрятать.

Кстати, цвет у комбинезонов разный. У троих белый, а у остальных разных цветов, от бурого, до черного, и даже рыжий был один.

Я, значит, подкрался насколько мог близко и замер. Очень жалел тогда, что бинокля с собой нет. Замер за деревом и наблюдаю. Костер яркий, но снег вокруг не тает. И диверсанты рослые, как на подбор. Под два метра ростом, стоят, поют, головы низко склонили, как будто огню этому странному молятся. И ветер запах несет на меня странный, не человеческий, звериный. Я ведь охотник, в таких вещах разбираюсь.

И тут песня прекратилась, костер вспыхнул сильнее, а самый рослый диверсант в белом комбинезоне, поднял голову. Он стоял по ту сторону костра, как раз напротив меня.

У него было не человеческое лицо! И не маска! И не морда, нет. Лицо живого существа, скорее огромной обезьяны. Скажу точнее, снежного человека! Да! Именно. А какие глаза у него были больше! Нет. Не светились, но свет костра в них отражался. Мне показалось, что он меня заметил. Словно коснулся взглядом. Но никак не отреагировал. Наклонил голову и снова запел. Его песню подхватили остальные, и я заметил, что костер подчиняется их голосам. Огонь горел, то ярче, то тише. Он словно танцевал. Как ручной, как кобра у факира индийского.

Я, наблюдая за этим танцем, прислонился к дереву и стал вырубаться, погружаться в транс. Мне стало тепло, хорошо… И тут из моей руки выпал топор и больно по ноге стукнул.

Я словно проснулся. Очнулся. Вспомнил, зачем в лес пошел, жену свою вспомнил. Поднял топор и ходу к машине по своим же следам. Снег их занести еще не успел. Бежал я быстро, но тихо, не оглядываясь. Выскочил на дорогу, стоит моя «шишига» на месте! Никуда не делась! Завелась с полвтыка. Развернулся я и домой на максимальной скорости. КПП проскочил и сразу домой. Забежал в квартиру, бушлат скинул, налил рюмку водки, маханул, рукавом занюхал и только тогда заметил, что у меня руки трясутся.

Женя сначала решила, что у меня на службе ЧП, начала спрашивать, что и как, но я после второй рюмки её успокоил, а потом рассказал все как есть. Про костер, и про снежных людей. Она задумалась, а потом и говорит: «Так это ты в новогоднем лесу двенадцать месяцев встретил!». И достает мне с полки книжку Маршака. Я её взял, махнул еще рюмку, правда на это раз закусил, и быстренько прочел. Я-то её и раньше читать любил. Мама моя была учительницей русского языка и литературы, так что рос я мальчиком хулиганистым, но начитанным. А тут перечитал и совсем по- другому на эту историю взглянул. Подумал, что это Самуил Маршак явно что-то знал! Ведь все сходится, и новогодний лес, и костер, и даже 12 месяцев! Их было ровно 12! Я два раза пересчитал.

Просто если бы он все как есть написал, страшноватая сказочка бы получилась, как считаете? И неизвестно, выбралась бы девочка из леса с подснежниками, или осталась бы стоять замерзшим столбиком у дерева?

Елку я срубил на следующий день. Днем. Двух солдатиков взял с собой с автоматами, на всякий случай. Хорошая была елка, как сейчас помню.

Снежных людей больше никогда не видел. Пару раз чувствовал на себе в тайге чей-то тяжелый взгляд. Но никого не замечал. Вот и вся история. С женой каждый раз под Новый год её вспоминаю. И каждый раз думаю, не показалось ли мне? Да нет. Такой взгляд померещится не может…

Резолюция. Рассказ опрашиваемого подтвержден архивными документами. А описываемый период он действительно проходил службу в воинской части номер (номер заштирихован), строил объект номер(заштирихован). При беседе гостайны разглашены не были. Дело передано в архив.

Следы на склоне Эльбруса

Моей жене Татьяне

- Вот ты говоришь, что снежным человеком интересуешься? Этим, как его, бигфутом? Говоришь, даже на Гималаях был, его искал? Не нашел? Жаль, жаль. Так далеко ездил, деньги большие тратил, главное – зачем?

Да ты садись. Как у нас говорят, в ногах правды нет. Шашлык кушай. Тебя на этом Тибете шашлыком там угощали? Говоришь, вообще не угощали? Горы без шашлыка, как застолье без вина и тамады! Позор для хозяина. Что за народ там живет?! Сначала надо гостя накормить, напоить, дать отдохнуть, а потом уже по Гималаям разным таскать. Какие горы могут быть на пустой желудок, какой снежный человек?

Сначала шашлык на лаваше с зеленью свежей, только сорванной, с помидорчиками, огурчиками, да с рюмочкой чистой, как слеза, чачи. Вах, как хорошо будет! Глянешь на гору, потом на шашлык, потом снова на гору, потом на чачу и подумаешь, надо ли идти от такого шикарного стола, туда, где холод и снег? Отсюда и так все отлично видно!

Есть, конечно, упрямы люди, что все равно идут. Упрямы они, смелые отчаянные. Настоящие джигиты! Для них в Домбае есть даже специальное кладбище. Над его входом написано: «Так лучше, чем от водки и от простуд». Так Высоцкий пел. Я, кстати, его живьем видел, как тебя. Он, конечно, великий бард, певец, актер и все такой. Но по мне лучше не в пропасть свалиться, а умереть в своей постели в окружении безутешных детей и внуков, с рогом вина в руке, быстро и безболезненно.

Между прочим, альпинисты эти, когда спускаются с гор, тоже очень шашлычок под коньячок и вино уважают. Но разговор сейчас не об этом.

Вот ты ученый? Ученый! Тогда у меня тост: За науку! До конца пей! Выпил! Вот молодец! Просто, красавчик! Теперь можем продолжить беседу.

Вот ответь, ты каких животных изучаешь? Реликтовых гоминоидов? Это кто такие? Снежные люди, бигфуты и йети? И где ты их искал, кроме Гималаев? На Аляске и в Сибири? Интересная у тебя работа! А к нам, зачем пожаловал? По тому же вопросу? Это ты удачно зашел!

По этому поводу у меня родился тост! Выпьем за не случайность случайностей! Почему? Да потому, дарагой, что ты попал в самую точку! В самую, что ни есть десятку! Поздравляю! Здесь конец твоего путешествия. Жить останешься у меня. Не беспокойся, денег с тебя не возьму ни копейки. Кормить тоже буду хорошо и бесплатно. Почему? По закону кавказского гостеприимства.

-Теперь еще тост! За встречу!

Вот теперь можешь включать свой диктофон и записывать рассказ дедушки Сандро.

Итак, то, что вы называете по своему, по-научному, реликтовым гоминоидом по нашему называется просто – алмасты. Чтобы его увидеть, не надо было никуда далеко ехать. Они просто жили по соседству с нами. Жили давно. Можно сказать всегда. А чтобы увидеть его, достаточно было просто выйти ночью в туалет и при этом не забыть, зачем туда пошел. Зря смеётесь. Дед рассказывал, выйдешь в сортир лунной ночью, а он стоит во дворе большой, лохматый, белый с горящими глазами. Стоит, смотрит и молчит. А сортиры, извини за подробности, у всех были в дальнем конце двора. Вариантов нет. Идти надо. Если ты мужчина.

Но особо было не волноваться. Просто идти по своим делам и все. Эти ребята были спокойные и не агрессивные. Агрессивные рядом с нами долго бы не прожили. У нас, сами заметили, наверное, на Кавказе, народ горячий, цацкаться не стали бы, решили бы вопрос быстро. Был злой алмасты и пропал.

Поэтому у нас буйных снежных людей не было. На горцев не нападали, к женщинам нашим не приставали. Было у нас, как любил говорить дорой товарищ Брежнев «Мирное сосуществование». Мы не трогали их. Они не мешали жить нам. Но разговор сейчас не об этом.

Мы так к этим мохнатым ребятам привыкли, что даже стали использовать их в домашнем хозяйстве. Огород вскопать, за барашками приглядеть. Зря улыбаешься, из них отличные пастухи получались, просто мечта, а не чабаны!

Вот представь себе, пасется на склоне отара, на солнышке греется, травку жует. И, вроде, никого при ней нет, кроме собачки. Видит это залетный шайтан-овцекрад и радуется. Село далеко, отара близко.Думает, подлечу на лихом коне, перекину пару овечек через седло и все, ищи джигита в горах. С такими темными мыслями подъезжает он к отаре, спешивается и только хватает овечку, чтобы ноги связать, как вдруг из высокой травы поднимается этакое двухметровое чудище и как заревет страшно!. Вот тут же забывает о том, для чего с лошади слез, о лошади тоже забывает и, бежит, не разбирая дороги. Потому, что лошадь его увидев алмасты встала на дыбы и ускакала куда глаза глядят.

С тех пор и идут по горам легенды, что у аламасты есть свои отары, которые они охраняют, а при попытке грабежа, отрывают ворам головы. Но, я думаю, что это уже перебор. Ни разу не слышал, чтобы они кому то голову оторвали. Зачем!? Достаточновыскочить из кустов и страшно зарычать. Вот волки – другое дело. Волков эти гиганты не любили, и если ловили, то расправлялись жестоко.

Волки им отвечали взаимностью. Поодиночке близко к отаре не подходили, а если и нападали, то только целой стаей и то неизвестно, чьей победой драка закончится. Я однажды видел последствия такой битвы. Десятьубитых волков и уходящий в горы след.

- Выжил ли мохнатый чабан, спрашиваешь? Думаю, выжил. Алмасты, они живучие. Спрашиваешь, кто они такие, лохматые люди, или обезьяны? Не обезьяны, это точно. Они гораздо умнее. Скорее, ближе к людям. У нас случай был, еще в 19 веке. Один алмасты взял в жены местную женщину. Не украл, не похитил, не запугал. Она сама с ним ушла. Так вот у них родился ребенок. Высокий, рослый, умный. Только слишком волосатый и очень сильный.

Его потом повезли в Петербург, царю показать, показали, после чего он так там и остался. Одни говорили, у императора личным охранником служил, другие, что какой-то фрейлине приглянулся, и она его к себе взяла для особых поручений. Много лет прошло, никто уже и не вспомнит, что на самом деле было. Но факт остается фактом. Ты как ученый, должен знать и понимать. От союза обезьян и людей дети не рождаются. Я это в журнале «Наука и жизнь» читал. Знаешь такой? Сам в него статьи писал? Красавчик! Уважаю! Раз писал, то тогда должен понимать, что алмасты к людям значительно ближе, чем обезьяны. Поэтому у меня тост: За эволюцию!

- За эволюцию!

- Хорошо пошла? А я говорил! Легко! Чистая чача, как слеза! Значит выходит, что они, эти алмасты наши, где-то нам как родственники, можно сказать, как братья. Только старшие, или младшие, непонятно. У меня новый тост! Выпьем за семью, ячейку общества! Нет, нет. Отказываться нельзя! Семья, это святое дело.

- Выпил? Молодец! Тогда слушай дальше. Так и жили вместе наши предки и эти твои снежные люди, года сменялись годами, века – веками, и наша жизнь тоже менялась. Вечными остаются только горы. Они свысока смотрят на нас, наблюдают, как мы внизу копошимся.

Сначала у нас началась революция, красные-белые, погони-засады, гражданская война и все такое. Шумно стало в горах. Неспокойно. Алмасты этого не любят. Они любят спокойствие и тишину. Поэтому часть из них ушла от шумных и суетливых людей. Старики говорили, что они поднялись выше в горы.

Правильно говорили, поднялись, но не все. Часть осталась. Привыкла к нам. Прижилась. И только все наладилось, ка вдруг началась война.

- Давай помянем всех кто не вернулся. Не чокаясь!

Ты закусывай, записывай и слушай. Сперва, на войну ушли мужчины, а потом война пришла к нам. Сначала громыхало в предгорьях, потом мимо нас прошли угрюмые отступающие части, а через некоторое время по дорогам запылили в бронетранспортерах солдаты в диковинной пятнистой форме и красивой эмблемой с цветком. Горные егеря дивизии Эдельвейс. Ехали они веселые, довольные жизнью. Мне дед рассказывал. Думали, что сейчас прорвутся в бакинской нефти, а еще возьмут Сталинград и все, конец войне. Однако ничего у них не получилось.

Из наших альпинистов были срочно сформированы части горных стрелков. Оказалось, что эти ребята не только умеют по горам лазать и песню у костра под гитару орать. Они еще отлично воевали. Отчаянные были бойцы. Били фашистов и летом и зимой. Насмерть стояли на перевалах. Эх, сколько их там осталось лежать там, в вечных снегах. До сих пор иногда находят. Но рассказать хочу о другом. Ты же не о битве за Кавказ пишешь, а об алмасты? Тогда слушай. Нет, подожди. Сначала выпьем за Победу! По полной! Ставить нельзя. Ай, молодец! Настоящий мужчина. Слушай дальше.

Немцы вели себя нагло, как хозяева, как последние гяуры. Грабили, убивали, жгли. Все барашек забрали, тех, что нашли. Я совсем немного спрятал на дальнем пастбище, куда егеря не добрались. Их там Федя стерег. Так нашего снежного человека звали. Почему Федя? Не знаю. Его так наш председатель колхоза назвал. Как увидел, так и сказал – это Федя. Очень он добродушный вид имеет. Просто он не видел никогда как Федя злится.

Председателя потом немцы расстреляли. Его по возрасту и здоровью в армию не взяли, так он в партизаны ушел. Нарвался его отряд на засаду, он остался прикрывать отход, был тяжело ранен и в бессознательном состоянии взят в плен. Его расстреляли перед всем селом. Хотя в селе том остались лишь бабки старые и дети малые.

Но не об этом я тебе хотел рассказать, хотя, как говорится, из песни слов не выкинешь. Ведь разговор сейчас о Феде. Дело в том, что он не ушел высоко в горы. Не потому, что был лентяем или пофигистом. У него была семья. Да, не удивляйся, самая настоящая семья и жили они в пещере неподалеку. А ты думал, как снежные люди на свет появляются? Вылупляются из снега, или из сошедших лавин вылезают? Нет, дорогой, у них все как у людей. Была у Феди жена и ребенок. Вот кто он мальчик, или девочка мы понять никак не могли.

Во-первых, видели его всего несколько раз, а во-вторых, не понять по этому маленькому мохнатому карапузу кто он такой. Пока Федя пас стада и вскапывал огороды, Лейла, так мы назвали его жену, собирал по ночам ягоды, корешки и охотилась на разных зверей и птиц. Так вот и жили. Никому не мешали.

Но в один не прекрасный день в село прибыл на постоянную дислокацию, для контроля дорог и перевала, отряд егерей во главе с обер-лейтенантом фот Штраубе. Обер-лейтенант жаждал славы, наград и успешной карьеры. Ему не давала спокойно жить его фамилия, начинающаяся с приставки фон. Он мечтал о парадах на Елисейских полях под ласковым французским солнцем, а судьба забросило его в дикое горное село, поэтому он лихорадочно искал способ отличиться перед начальством.

Способов было немного. Успешная борьба с партизанами и штурм ближайшего перевала. Он оба этих способа попробовал и понял, что они не очень удачные, потому что сопровождались большими потерями и нулевыми результатами. Русские вцепились в перевал мертвой хваткой и отдавать его не собирались. Партизаны были неуловимы и беспощадны. К тому же каждый день приносил новые неутешительные известия о битве за Сталинград.

В начале компании обер-лейтенант очень грустил, что не оказался в победоносной армии Паулюса, но теперь тихо радовался, что его там нет.

Но, как говорится, в семье не без урода. Даже в нашем селе оказался предатель. Этот гяур, да будет во-веки проклято и забыто его имя? не знал, как выслужиться перед новыми хозяевами, рассказал фон Штауфе об алмасты и согласился показать их логово.

Подлец был этот человек. Вечным позором покрыл он себя и весь свой род. Да, будет он проклят в веках.

Фон Штарубе был не дурак. Он, немного подумал и понял, какие почести свалятся на его голову в Рейхе если он привезет и представит фюреру живого снежного человека., как удавятся от зависти умники из этого, как его «Аненербе». Поэтому решил лично участвовать в поимке мохнатых гигантов и доставки из в Берлин.

К подготовке операции отнесся серьезно и тщательно. Заказал в ближайших ремонтных мастерских большую клетку с толстыми прутьями и прочным засовом. Клетку сделали, поместили в кузове грузовика на гусеничном ходу. А еще заказал в ветеринарной службе Десяток упаковок ампул с очень сильным снотворным, сказав, что собирается поймать и отправить в подарок фюреру кавказского снежного барса, как символ покоренного Кавказа.

Когда он упоминал имя своего паганого фюрера, все сразу вытягивались по струнке, щелкали каблуками и бросались выполнять, хотя в глубине души и считали эту затею идиотской. Ведь каждый знал, что в этих горах вместо снежного барса гораздо легче найти пулю.

Но все же не надо завывать, что обер-лейтенант был офицером дивизии «Эдельвейс», и прошел специальную горную подготовку, поэтому все организовал правильно. Взяв взвод егерей он днем окружил пещеру, и ворвавшись в нее с подветренной стороны, сразу всадил по две ампулы снотворного в Лейлу и её ребенка. Они никак не ожидали от людей такой подлянки, и рухнули как подкошенные. Фон Штраубе, даже взвизгнув от удовольствия, приказал связать добычу и запереть в клетке. Ему уже мерещились не только парады в европейских столицах, но и погоны полковника.

Он не учел одного. В тот самый момент, когда Лела с ребенком без чувств упали на пол пещеры, на дальнем пастбище вскинул голову Федя. Оказывается, у них всегда существовал этот, как его, телепатический контакт. Короче чувствуют они друг друга издалека. Федя, не долго думая, бросил стадо и рысью рванул в пещеру, но не успел. Его дом был пуст. Федя сел на землю и тревожно завыл. От этого воя и безнадежной тоски в нем в все окрестных собак поджались хвосты, а у бродивших неподалеку, и присматривавшихся к бесхозной отаре 74волков, начисто пропал аппетит и они в панике бросились бежать, куда глаза глядят.

- Ну, за телепатию! За неразрывную связь с близкими! Молодец! Настоящий джигит. Хорошо сидим. Просто отлично. Теперь слушай дальше.

Федя побежал в деревню и увидел, как его семью грузят в стоящую на грузовике клетку. Смеркалось, и в наступивших сумерках его никто не заметил, а если кто из местных и заметил, то промолчал. Промолчал и никому не сказал

Федя был умным снежным человеком, много лет прожившим среди людей, поэтому не стал бросаться на автоматы. Он побежал, но не на немцев, а совсем в другую сторону.

Мой дед с парой товарищей были в разведке и наблюдали за немецким блокпостом, расположенным, как раз на развилке двух дорог. И совершенно обалдели, когда перед ним из снега внезапно возникла федина физиономия, а потом и он весь целиком, а боевые товарищи вообще потеряли дар речи. Первый раз в жизни алмасты, что-то надо было от человека. Он размахивал лохматыми руками, стараясь что-то объяснить, но быстро поняв бесполезность этого занятия, взял дедову голову за виски и прикоснулся своим лбом к его лбу.

Дед увидел все как в кино. Пустую пещеру, Лейлу и ребенка в клетке, ощутил нечеловеческую тоску от потери и призыв о помощи.

Дед понял все, не даром они, столько лет жили бок о бок, и вкратце рассказал все товарищам.

- Надо захватить блок-пост и, переодевшись, в форму егерей остановить грузовик. – предложил он. – Потом перебить охрану и освободить федину семью.

Разведчики отнеслись к плану скептически.

- Как подобраться незаметно к блокпосту днем? – спросил один. – И ликвидировать фрицев не запачкав кровью форму. Прямо скажу, задача очень сложная почти невыполнимая.

Федя, внимательно слушавший их разговор, издал негромкий гукающий звук и исчез, буквально растворился в снежной целине, а через пять минут вышел из сторожки блокпоста и поманил разведчиков рукой.

На полу в сторожке лежали три фрица со свернутыми без единой капли крови, шеями. Федя приступил к исполнению плана деда.

Грузовик появился на дороге через пару часов. Он наружно ревел, не привыкшим к езде на такой высоте, двигателем, поднимая гусеницами фонтаны снежной пыли, но они нисколько не мешали ехавшему впереди грузовика на «Опеле» фон Штраубе. Он лично хотел проследить за отправкой своего бесценного груза. Это была его роковая ошибка.

- Хальт!- скомандовал, вышедший из сторожки переодевшийся в немецкую форму дед. – Аусвайс!

- Ты что ослеп? – взвизгнул, от возмущения обер-лейтенант, вылезая из машины.

Этот вопрос был последним в жизни любителя парадов на Елисейских полях, и не только его, но и всего конвоя егерей. Автоматные очереди превратили в решето опель и кабину грузовика.

Но стрельба не разбудила Лейлу с ребенком. Они, по-прежнему, мирно спали на полу клетки.

- Ищите ключи! - Крикнул дед вылезшим из засады разведчикам. Стрельбу могли услышать, оставшиеся в деревне немцы и выслать подмогу. Звуки в горах далеко разносятся, сам знаешь.

Федя достал Штраубе из машины, поднял вверх ногами, как куклу, и встряхнул, надеясь, что ключи выпадут сами. Но они не выпали. Дед нашел их в кармане дорогой, подбитой мехом шинели, лежавшей на заднем сидении.

Но тут случилось другое. От тряски пришел в себя раненый, но не добитый обер-лейтенант. Он вытащил из кармана брюк, маленький дамский пистолетик и выстрелил Феде в мохнатый белый живот.

Федя не упал, не издал ни одного звука, просто покачнулся, выронил немца и одним, неуловимым движением сломал ему шею. Потом опустился на снег, прижав руку к животу и отказавшись от осмотра, стал ждать, когда дед откроет клетку и разрежет веревки на руках и ногах пленников. Потом молча встал, его белоснежный живот стал розово-красным, положил спящих, на плечи и пошел, пошатываясь, в горы. Дед хотел его проводить, но Федя дал понять, что он против. Разведчики обыскали машину, забрали найденные документы, оружие и скрытым рывком ушли на базу. Начавшийся снег замел следы трех человек и шатающегося, раненного в живот гиганта, несшего на плечах, самое дорогое, что было в жизни, его семью.

Выжил ли Федя, не знаю. Старики говорили, что алмасты очень живучи. Только партизаны стали часто стали находить в горах мертвых немцев, убитых без единой капли крови. Причем преимущественно в форме егерей. Дело дошло до того, что фрицы стали бояться выходить ночью на улицу, да и днем тоже передвигались группой.

Немцы говорили, что это делает снежный призрак, или белая смерть. Он возникал, будто из воздуха, ломал шеи супостатам и исчезал, словно растворялся в снегу.

Скоро наши войска погнали немцев с Кавказа. Чем дальше уходили фашисты, тем меньше было нападений. Из чего немцы сделали вывод, что белый призрак живет в горах и в долину не спускается.

С тех пор снежных людей ни кто не видел. То ли они вымерли, то ли ушли. Не знаю. Говорят, что их следы можно встретить лишь у горных вершин, там, где снег никогда не тает. А еще среди альпинистов ходит легенда, нет, не о черном альпинисте, о белом призраке, который спасает наших скалолазов, но очень не любит иностранных, особенно немецких.

Вот такая получилась история от дедушки Сандро. Все записал? Молодец!

Предлагаю выпить за дружбу и крепкую память. Что говоришь? Отличный тост! Я тоже так думаю. Ложись-ка спать дорогой гость. Утром пойдем искать твоего алмасты. А вдруг повезет. Чем черт не шутит.

Убедившись, что гость уснул, дедушка Сандро собрал большую корзину еды и оставил ее на крыльце. Утром корзина исчезла. Лишь вдаль по склону, вверх, уходила цепочка больших следов. Дед посмотрел на нее из-под руки, довольно хмыкнул и прокричал неизвестно кому.

- Корзину следующий раз верни. У меня не завод и не склад. На всех вас корзин не напасешься.

Переправа

Переправа, переправа,

Берег левый, берег правый

Снег шершавый, кромка льда,

Кому память, кому слава,

Кому темная вода,

Ни приметы, ни следа.

А.Твардовский

Город наш освободили 30 августа 1943 года. Советские войска после тяжелейших боев прорвали Миус-фронт и немцы, чтобы не оказаться в капкане, в панике драпанули. Это и неудивительно. Попасть в окружение могли запросто. Таганрог ведь с трех сторон окружен морем. Стоило нашим войскам перерезать пару дорог и все, полный п… простите, капут. Но фашисты ждать этого не стали, дали деру, да так быстро, что первыми в город вошли не регулярные части Красной Армии, а партизаны отряда Отважный -2.

Мне в то время не стукнуло еще даже 18 лет, оставалось всего три месяца. Вы не подумайте, я в оккупации под фашистами без дела не сидел. Помогал подпольщикам. Поезда, конечно под откос не пускал, немцев не убивал, но листовки передавал, сообщения носил, короче, что просили, то и делал. Думаю, нашу пятерку и еще несколько берегли до особого случая, чтобы восстание в городе в нужный момент поднять, но не успели.

Перед самым освобождением города почти всех подпольщиков арестовали, пытали страшно и расстреляли в Петрушиной балке. Чуть- чуть ребята не дожили. Совсем немного.

Но мой рассказ сейчас не об этом.

Когда город освободили, я не стал долго думать. Я, приписав себе один год, пошел в военкомат. Шла война, люди были нужны. Меня призвали без лишних разговоров. А так как до войны я успел закончить восемь классов, то отправили меня прямиком в школу радистов, а уже оттуда в наш 92Гвардейский артиллерийский полк.

Мне повезло. Часть хорошая, ребята отличные. Даже земляки были. К тому же бог войны – артиллерия! Это вам не хухры-мухры, а почет и уважение.

Хотя на войне любые профессии почетны, но артиллерия – особенно. Кто поддержит пехоту в наступлении, прокатившись впереди нее огненным валом. Кто превратит в металлолом немецкий танковый наступающий клин? Конечно же - это герои войны, артиллеристы.

А что может артиллерия без связи? Связь – это её нервы и глаза. И обеспечивали её мы, скромные труженики войны.

Наконец пришло и мое время показать на что способен. Осенью 1943 года наши части вышли к Днепру. Вышли и остановились. А что вы хотели? Такое дело с кондачка не делается. Тут серьезная подготовка нужна. Форсирование такой широкой водной преграды задача ответственная и сложная для всех частей. Это вам не фунт изюма съесть.

Потому как фашист тоже готовится. Тоже ждет. Укрепляет берег, ставит огневые точки. Ночью по воде шарят прожектора, в небе висят их рамы, самолеты-разведчики такие. Правда, недолго висят, но ведь висят! Как говорится, из песни слов не выкинешь. А наш фронт уже пришел в движение. Подтягивается пехота. Ползут по ночам танки. Готовят позиции артиллеристы, а мы, связисты в который раз проверяем и отлаживаем связь.

Связь – это нерв войны. И выпало мне, пацану, которому не было еще и 18 лет, форсировать Днепр вместе с передовыми частями. Моя задача, перебравшись на тот берег, наладить контакт с командирами подразделений и корректировать огонь наших гаубиц оставшихся на правом берегу. Вроде ничего сложного, сиди с рацией, да передавай нашим координаты супостата . Мне тоже так казалось тогда.

Прикрепили меня к взводу пехоты. Сейчас уже и не помню какого полка. Пехотинцам сказали, беречь меня не жалея жизни. Мы с их взводным определили примерное место высадки, чтобы в темноте, да под огнемне тыкаться, как слепые котята. Точку подобрали хорошую. Чуть ниже по течению тихую, заросшую камышом заводь. Удобно высадиться, легко спрятаться, хорошо контратаковать. Ориентиры определили. Приготовились. Ждем.

В назначенный час, как в песне поется, взлетели красные ракеты и громыхнули разом все орудия нашего фронта. Гаубицы, Катюши, короче все что было.

На немецком берегу земля встала дыбом. Кажется, там ничего живого остаться не должно. Все фрицы должны отправиться прямиком в ад, а наши войска пойти вперед победным маршем. Такой там был огненный шквал. Помутузив передний край, огненный вал пошел дальше, вглубь немецкой обороны. Теперь настал наш черед. На воду спустили лодки, плоты, катера, короче, все, что могло плавать, на них взобрались солдаты, и вся эта армада в сопровождении грохота канонады двинула через Днепр.

Победного марша не получилось. Оказалось, что наша славная артиллерия уничтожила на левом берегу не всех фашистов. И эти недобитки очухались, открыли ответный огонь!

А дальше как у Твардовского «Переправа, переправа, берег левый, берег правый…»

Лучше его не скажешь и не напишешь. Взрывы кругом, столбы воды, крики и помощи, стрельба, в небе ракеты сигнальные и осветительные. Летящие во все стороны щепки, если снаряд попадал в лодку или плот. Уходящие молча под воду люди. «Ура!» тех, кто высадился и пошёл в атаку.

Несколько солдат из моей лодки схватившись за грудь, или голову, навсегда исчезли в черной днепровской воде. Было ли мне страшно? С одной стороны, очень. Чувствовал себя уткой в тире, а с другой, я ведь даже испугаться не успел. Некогда было. Как только мы переплыли Днепр, и лодка уткнулась носом в прибрежные заросли, я спрыгнул с неё, вслед за рванувшими вперед красноармейцами оказался по пояс в холодной, почти ледяной воде. Закинув автомат за спину и подняв рацию как можно выше, чтобы не намокла, выбрался на берег и доложил командованию, что готов к выполнению задания..

- Молодец!- прокричал в наушниках командир.- Голову под пули не подставляй, найди начальство, наладь взаимодействие и корректируй огонь. Ждем твоих координат. Конец связи.

-Есть, корректировать. – ответил я и посмотрел на реку.

В свете восходящего солнца стало видно, как в утренней дымке плывут мимо обломки лодок, плотов и бог знает чего еще. Тела наших бойцов тоже плыли вниз, к морю. Туда, где, скорее всего они никогда в своей короткой жизни не были.

Только я собрался поудобнее затянуть лямки рации, как вдруг увидел ИХ. ОНИ стояли по пояс в воде и с удивление смотрели на реку. Мне, кажется, ОНИ были слегка контужены, иначе бы сразу меня заметили.

Две фигуры, покрытые блестящей шерстью зеленоватого оттенка, с лицом, или мордой, похожей на смесь человека и морской выдры. Стояли вертикально, на руках, гораздо больше похожих на лапы, было пять пальцев с перепонками между ними. Один был роста примерно метра полтора, второй чуть пониже. Он держал в зубах рыбу.

Были ли у них хвосты, я не знаю. Они стояли по пояс в воде и выглядели слегка оглушенными. Честно говоря, я от их вида сам обалдел. Прожил всю жизнь у моря, но никогда ничего такого не видел. В этот момент совсем близко разорвался немецкий снаряд, более мелки й рыбу выронил и присел от испуга, а рослый заметил меня и повернул голову, чуть оскалив мелкие зубы. У него были человеческие глаза!

Горхул еще один близкий разрыв и они исчезли. Растворились в камышах без следа. Как будто их и не было вовсе. Я еще постоял секунду, потом повесил на грудь рацию и побежал выполнять приказ.

По молодости и глупости я был уверен, что поднявшись на пригорок, сразу увижу командира полка или даже дивизии, который держит в руках таблицу координат целей, чтобы в туже секунду обрушить на контратакующего врага огонь наших батарей. И мешает это сделать только обильно растущий по берегу высокий камыш.

Мне даже показалось, что я вижу кого-то из командного состава. Наконец! Я рванулся вперед, раздвинул заросли и замер. Передо мной, всего в десятке метров, на небольшой поляне, стояли немцы. Пять человек в пятнистых комбезах, с ранцами за плечами, автоматами МП-40 в руках и двумя молниями на касках.

- О чем я думал в этот момент? О том, что автомат за спиной, и я его достать уже не успею, а значит, все немецкие пули попадут в меня, продырявят, и безнадежно испортят рацию и некому будет корректировать огонь нашей артиллерии. Не видя цели она будет стрелять наугад, и наши войска окажутся сброшены с плацдарма..

Меня спасло то, что немцы, увидев меня, тоже обалдели. Задумались: что делать, стрелять, или бежать, а вдруг я не один и за мной целый батальон пехоты? Тогда меня лучше ликвидировать без шума и стрельбы. Находившийся ближе всего ко мне матерый гитлеровец, метра под два ростом, достал нож, явно собравшись в меня его метнуть. Но не успел. Завалился назад с аккуратной дырочкой посреди лба. Одновременно грохнул одиночный выстрел, а потом слева раздались автоматные очереди. Немцы стали падать как подкошенные. Им стало не до меня. Воспользовавшись моментом, я выхватил из-за спины автомат и срезал, метнувшегося в обрыву фашиста. Это был первый убитый мной немец.

Кусты раздвинулись и на поляну вышли наши разведчики в маскхалатах и накинутых на голову капюшонах.

- Благодарю за службу, боец. Спасибо, помог. Отвлек на себя супостатов. – сказал их командир. – Мы за ними как раз охотились. Это немецкая диверсионная группа. Шла в рейд по нашим тылам, шла пока с тобой не встретилась. Матерые головорезы были. Дивизия СС «Мертвая голова». Теперь в полном смысле слова..

- Служу трудовому народу! – гаркнул я, стараясь стоять по стойке смирно.

- Как зовут тебя сынок?

- Рядовой Фабристов, радист 72-го гвардейского артиллерийского полка. –ответил я.

- Молодец, рядовой Фабристов, - улыбнулся командир.- Только автомат надо всегда под рукой иметь, а не за спиной. Пойдем, отведем тебя на НП батальона, чтобы по дороге с тобой ничего больше не приключилось.

- Спасибо, товарищ…

- Товарищ майор

- Вы мне только дорогу покажите, а дальше я сам.

- Никаких сам. – отрезал командир. – Пойдешь под нашей охраной. Мало ли что в пути может случиться.

На НП батальона меня уже ждали и хотели за задержку сделать выволочку, но командир разведчиков поставил комбата по стойке смирно и сам сделал ему втык. Из их беседы на повышенных тонах я понял, что комбат не имел права оставлять радиста без охраны, это грозило срывом выполнения боевой задачи. И еще он рассказал, как я геройски принял бой с группой матерых немецких диверсантов. Комбат сконфузился, стал говорить тише и пообещал отметить меня в приказе на награждение.

- Смотри, - сказал майор. – Я проверю. – И быстро вышел из блиндажа.

- Кто это был? – спросил я у замершего у двери адъютанта комбата. – Что за майор?

- Какой майор? – усмехнулся адъютант. – Темнота. Да это же сам…

Близкий разрыв снаряда не дал ему договорить. С потолка блиндажа посыпалась земля и мусор.

- Связиста сюда! – заорал комбат. – Передавай координаты.

Я включил рацию и настроил волну.

- Незабудка, Незабудка, я Сокол. Прием.

- Незабудка слушает. – раздалось в наушниках.

- Передаю координаты. – ответил я.

Я не помню, спал ли я эту неделю. Грохот канонады слился с чередой передаваемых координат. Был момент, когда к КП батальона прорвались контратаковавшие немцы и все кто был на нем, во главе с комбатом, приняли бой с превосходящими силами противника. В какой-то момент комбат даже хотел вызвать огонь на себя и я уже мысленно простился с жизнью. Но тут подоспел резерв и покрошил фрицев в капусту. Наши войска провали немецкую оборону, и погнали фашистов дальше на Запад.

А еще через неделю я стоял на высоком днепровском берегу и смотрел, как по наведенному саперами понтонному мосту переправляется моя часть. Студебекеры тащили такие родные гаубицы. В кузовах машин лежали боеприпасы и сидели мои друзья. На душе было легко и спокойно.

Речных людей я больше никогда не видел, а за тот бой я получил уважаемую солдатскую награду, орден Красной Звезды.

Кем был тот загадочный майор? Я так и не успел узнать. Адъютант комбата погиб от случайного осколка немецкой мины, Комбат тоже был ранен и оправлен в госпиталь. Больше я его не видел. Разошлись наши фронтовые пути-дороги. А больше спросить было не у кого – война. Да и не видел его почти никто. Одно слово – разведчик…

Золото крымских армян

Сокровища Сурб-Хача.

-Вот ты меня спрашиваешь, не случалось ли чего со мной во время войны необычного? Такого, что я никому не рассказывал? Что тебе ответить… (вздыхает) Случалось. Было дело. Но учти, я об это никому не говорил. Почему не говорил? Чтобы не выглядеть в глазах друзей и серьезных людей балаболом и треплом. А это плохо для репутации в любое время. Деловой и вообще. Хоть во время войны, хоть сейчас. Может прямо в лицо тебе и не скажут, но подумают, стоит ли с тобой иметь дело. Вот я и держал язык за зубами.

Ну да ладно, долго распотякивать не буду, перейду напрямую к сути. Случилось это в конце января 1943 года, здесь, неподалеку..

Тяжелое это было время, лихое. Сталинградская битва, армия Паулюса в окружении. Наши войска вышли к Дону и готовятся к штурму Ростова-папы. Видели бы вы, во что фашисты превратили наш красавец город. Не улицы, сплошные руины. Колокольня собора, что у Центрального рынка разбита, купол в дырках. Рядом со входом на рынок наш КВ подбитый в землю врос. И такая это махина, что немцы ничего с ним сделать не смогли. Так и стоял, бедолага, на фоне разрушенного храма. А совсем рядом, внизу течет Дон-батюшка.

Немцы наши войска ждали. Варежкой не хлопали. Залили высокий правый берег водой, превратив его в сплошную ледяную горку. Усилили пулеметными гнездами и пулеметными точками. Ждали штурма, нервничали. Но по вечерам на губной гармошке играли. Песни горланили. Сами себя успокаивали.

Должен вам доложить, что и ростовчане не сидели сложа руки, не ждали когда их придут и освободят. В городе действовало подполье и целый партизанский отряд имени Сталина. Давили фашистов, как могли и где могли. Мстили за разрушенный город, за десятки тысяч расстрелянных горожан. Так получилось, что в этом партизанском отряде оказался и я. Служил под командованием легендарного командира лейтенанта Михаила Югова. Бились мы отчаянно. Себя не жалели. Гибли в бою с оружием в руках, умирали в гестаповских застенках.. Живыми в плен старались не попадаться.

Воевали все вместе, плечом к плечу: русские, армяне, евреи и казаки. Никто никому поправки на национальность не делал. Есть задача, есть приказ, который надо выполнить. Кто-то уже в наше время сказал, что армяне плохие солдаты. Что они торговать умеют, а воевать нет. Никогда этому не поверю. Вспомните подвиг лейтенанта Оганова, чья батарея в ноябре 1941 года практически повторила подвиг героев-панфиловцев. Разве это плохой солдат? Иначе бы его именем улицу в Ростове не назвали.

Вообще в Ростове русские и армяне с 1779 года живут бок о бок. Еще с тех пор, как Екатерина Великая предложила армянам покинуть Крым и переселится на Дон. Армяне, вздохнув, ушли в Донские степи. Ушли и подорвали экономическую мощь Крымского ханства.

Извините, что пришлось сделать меленький экскурс в историю, но без него обойтись нельзя. Поэтому буду краток. Существует легенда, что армяне не только сами ушли из Крыма, но и сумели тайно вывезти из него огромные богатства, а если говорить по-простому, то несметные сокровища. И не просто привезли с собой, но и надежно спрятали от воров, лихих людей и прочих охотников за чужим добром. Спрятали не где-нибудь в тайном месте, пещере или схроне, а у всех на виду, Чтобы народ долго нем учился, не бродил по округе в бесполезных поисках. Зачем? Вот оно это место. Его каждый в Ростове знает. В церкви Сурб-Хач. Вернее в холме, на котором она стоит. Хитрый ход, правда? Прямо таки восточная хитрость. Ага, по глазам вижу, слышали об этом.

Стоит этот самый древний на Дону армянский храм на холме, внизу течет целебный родник, а дальше речка Темерничка. Возвышается храм над степью. То есть тогда возвышался, а сейчас вокруг него понастроили целый большой новый микрорайон. Машины ездят, в пробках стоят. Жизнь кипит. Но я не до рассказал о сокровищах. Армянские мудрецы не просто их спрятали где-то в подземельях, но и поставили при всем этом неусыпного стража. Что это за страж никто не знал. Шептались, что страж заговорен сильными магическими заклинаниями.

Много лихих людей пытались пробраться к сокровищам, лезли под землю, рыли ходы, спускались туда, но обратно не выходили. Много их сгинуло бесследно, а те, кто выжил, выходили абсолютно седыми, с безумным взглядом. Про стража никто ничего вразумительного сказать не мог, только крестились истово и дар речи на время теряли. Со временем количество охотников за армянскими сокровищами поубавилось, а потом и вовсе сошло на нет.

Вот такая красивая легенда. Мне её дед рассказывал, но я в нее не верил по нескольким причинам. Первая, как сумели армяне провезти мимо турок, такое количество золота и драгоценностей?

Вторая, где они до этого держали своего стража и почему ни разу не использовали против татар? Иметь такое супероружие и ни разу не пустить в ход. Странно. Ну, ладно. Теоретические выкладки прекращаю, и перехожу к тому, чему был сам свидетелем и участником.

Итак, конец января 1943 года. Бои идут под Ростовом, а по степи вереницей едут немецкие грузовики со снарядами, патронами и подкреплением. Командование нашего отряда получило приказ из Центра создать на дороге трудности для фашистов. Раздолбать все авиацией было бы, конечно, легче, но самолетов тогда на все не хватало, да и зима была морозно и снежной. А в метель, какая штурмовка? Да никакой! Ничего не видно. Только боекомплект впустую расстреляешь и машину угробишь. Поэтому в такую погоду наши крылатые танки не летают, сидят на аэродромах и ждут погоду. Значит, помехи в сообщении поручено создавать нам – партизанам.

Командир поставил задачу мне и Тиграну Оганесяну. Устроить подрывы немецких грузовиков, создать заторы на дорогах. Максимально затруднить движение транспорта.

Мы приказ поняли. «Есть» ответили, руки к шапкам вскинули и пошли за взрывчаткой и патронами к автоматам.

И вот, представьте, январская метельная ночь, а мы с Тиграном тащим большие санки. Сзади санок еловые ветки приторочены, след заметают, а следом метель их работу завершает. Поверх ватников у нас белые маскхалаты. Идем на звук двигателей и приглушенный свет фар. Вышли к дороге. Легли у обочины, наблюдаем. Снег идет, метель дует, мерзнем и ждем. Машины мимо ползут…

- Где минировать будем? – спрашиваю у Тиграна.

- В такую метель без разницы. – говорит Тигран, а у самого зубы клацают от холода. – Но лучше напротив Сурб-Хача. В случае чего, естькуда отойти.

- А ты знаешь куда? – спросил я.

- Да. – ответил Тигран. – Мой род из первых крымских переселенцев. Мои предки Сурб-Хач строили.

Никогда он это мне не рассказывал. Впрочем, понято почему. В те времена за рассказ о том, что твои предки строили храм, пусть и древний, можно было тоже уехать на какую-нибудь стройку в Сибирь.

- Без проблем. – ответил я. Хорошая идея. Партизану пути отхода очень важны.

Сколько у нас с собой было мин сейчас уже и не вспомню. Кажется две. Одна простая противотанковая, а вторая тоже противотанковая, но с дистанционным взрывателем на проводе. Спрашиваешь, почему так мало? А больше и не надо. Сколько два пацана могут на себе груза утащить? А сколько установить? Немцы ведь не будут ждать, пока мы уйдем. Он сразу все вокруг начнут прочесывать. Так что две мины хватило за глаза. Первой мы установили дистанционную. Ямку выкопали, уложили, снег над ней ветками осторожно подмели, провод тоже присыпали, чтобы без следов. Вдруг в свете фар заметят. Метров через 400 обычную, противотанковую, в колею закопали, пока машин не было. Поставили взрыватель на боевой взвод, снежком присыпали и бегом к дистанционной. А тут, как раз и колонна фашистов пошла.

- Вот вы спрашиваете, почему командир не дал пацанам - взрывникам пару-тройку бойцов для прикрытия? Думаю, что у него их просто не было. Нас всего было в отряде около сотни человек, а наши взрывы были отвлекающим маневром для чего-то более важного. Чего важного? Да кто же за столько лет это разберет. И спросить уже не у кого. Поуходили все. Кто от пуль, кто от ран, а кто до победы дожил, те от старости. Один я остался и то только потому, что самым младшим был в отряде, мальчишкой зеленым.

Ну, вот видите, опять меня занесло. Вернемся к нашим минам.

Только мы до взрывателя дистанционки добежали, как первая мина рванула, да не одна, а прихватив за компанию полный боеприпасов грузовик. Вот это был фейерверк! Рванул один грузовик, снаряды с него разлетелись, как перепуганные вороны, зацепили соседний, а сдетонировавшие на втором, лупанули по третьему.

Снаряды в ночном небе летали, и падали куда попало, в том числе и на головы фашистов. Машины в панике разворачивались, пытаясь разъехаться, бились бамперами, сцеплялись друг с другом, кто-то в суматохе открыл стрельбу по обочине. Хорошо, что эта котовасия была от нас сравнительно далеко, но видно все было как на ладони. Далеко, то далеко, а пули над головой свистели, снаряды почти рядом рвались. А мы ведь пацаны четырнадцатилетние, хоть и храбримся друг перед другом, а все равно, очень страшно.

Лежим в снегу и мечтаем, нас случайной пулей или осколком не зацепило. Наконец, все начало стихать, грузовики догорели и их оттащили на обочину. И дорога вновь ожила. Часа на два мы на ней движение задержали. Не считая уничтоженных боеприпасов и техники, что тоже неплохо. Теперь пришел черед второй мины. Очень нам хотелось повторить успех первой. Поэтому не спешили.

Выбирали мы цель, выбирали, но пока не попадался достойный грузовик. Грузовики были, но недостаточно большие. Мы лежим, ждем, замерзли как цуцики, зубы от холода клацают. Хочется взорвать мину побыстрее и рвануть домов в теплую землянку. Сил нет уже терпеть. Вдруг видим, вроде ползет большой тяжелый грузовик полный снарядных ящиков. Вот он голубчик. Но что-то с ним было не то. Я глянул в бинокль и все понял. Ящики были сложены небрежно, почти как попало. Водитель ведет машину неосторожно, грузовик на ухабах прыгает, если в кузове снаряды, то они могут и без нас рвануть. И тут я понял, это ловушка. Ловушка для минеров. Нам командир рассказывал. Фрицы берут тяжелый грузовик, садят за руль проштрафившегося солдата, грузят его ящиками с металлическим ломом, чтобы было видно, что он загружен под завязку и пускают впереди важной колонны.

Стой, - говорю Тиграну, подожди рвать. Глянем, что следом катит. Тигран на меня недоверчиво глянул, но послушался. И, между прочим, правильно сделал. Следом катил роскошный «Хорьх». Сверкающий, даже в метели, черным лаком. Он казался живым воплощением роскоши и мощи третьего рейха. Кто находился внутри видно не было. Но явно кто-то очень важный, иначе бы за ним не ехали два тентованных грузовика, скорее всего с охраной.

- Вот он, жирный гусь. – сказал я. – Наверное генерал. Другие на таких машинах и под охраной не ездят. Спешит наверно куда-то. Если ночью поперся. Как наедет задней осью на мину, рви.

Тигран молча кивнул, и замкнул взрыватель. Нажал на рычаг, короче. Тяжелая красивая машина превратилась в огненный шар, добавив света в хмурую снежную ночь. Так отправился в Валгаллу, генерал, уже и не помню, как его звали, начальник южного отдела Аненербе. Ну, вы знаете, у немцев была такая засекреченная организация, наследие предков изучали. Прибыл он в Ростов тайно, а убыл с помпой и шумом. Одним словом, красиво ушел. Порадовал нас. Но сильно огорчил ехавшую за ним охрану. Это все я потом узнал. А тогда не до этого было.

Ехавшие следом два грузовика везли два взвода отборных ссовских головорезов. Взрыв их почти не затронул, лишь слегка оглушив и ослепив вспышкой водителя первого грузовика и сидевшего в кабине офицера. Но они довольно быстро очухались и, повинуясь лающим командам начальства , деловито попрыгали из машин .Убедившись в безвременной кончине шефа занялись прочесыванием обочин. Очень быстро они нашли наш провод и, поняв, что мы неподалеку, бросились искать следы подрывников, т.е. нас. Они прочесывали окрестности подсвечивая себе фонарями, там, где не хватало света горящего Хорьха и были похожи на стаю идущих по следу натренированных немецких овчарок, устроивших охоту на двух запыхавшихся, усталых и замерзших дворняг.

- Нам крышка. – сказал я. – От них не убежать. Это матерые волкодавы. Я в плен живым не дамся.

- Рано хоронишь себя, ара.- сказал Тигран, вытирая рукавом повисшую на кончике носа блестящую каплю. – Посмотри, где мы. Узнаешь?

Кстати, Тигран арой называл друзей лишь в минуты максимального волнения, в обычно речи он такое обращение не применял. Я обернулся и обомлел. Почти прямо над нами, в ночном небе возвышался, исчезая в темноте, Сурб-Хач.

Тигран не дал насладиться мне красотой древнего памятника армянского зодчества, а без лишних разговоров протолкнул меня под ржавой оградой, потом протащил сквозь заросли вечно зеленого можжевельника и мы оказались в небольшой пещере. Света здесь не было вообще, но чувствовалось дуновение воздуха. Тигран, включив на секунду трофейный немецкий фонарик, быстро огляделся и удовлетворенно хмыкнул.

- Это древний подземный ход. – пояснил он. – Все потом расскажу. Надо спешить.

И мы побежали по невидимому каменному тоннелю, лишь изредка подсвечивая себе дорогу фонариком, в котором уже почти села батарейка. Впрочем, побежали, это громко сказано. В лица нам постоянно попадали свисающие сверху корни, зыбкие сети паутины, запутавшиеся в них дохлые жуки и бог весть еще что. Мы махали перед лицом руками стараясь создавать как можно меньше шума. Сколько таких пещер и заброшенных, прокопанных неизвестно кем ходов мы облазили в детстве, сейчас и не вспомнить. Некоторые были короткими, некоторые достаточно длинными, но у всех был один и тот же недостаток – они никуда не вели. Странно, но в этот ход Тигран никогда нас не водил. Может тогда еще не знал. Или знал, но не мог сказать?

Далеко сзади послышался топот и бряцание оружия. Немцы тоже нашли вход в подземелье.

- Не отстают. – шёпотом сказал я. – Взяли след. Матерые гады.

- Сейчас будет поворот. За ним растяжку поставим. – так же тихо ответил Тигран.

Растяжка сработала отлично. Отсвет яркой вспышки далеко сзади, грохот взрыва, запах гари и рикошетящие по стенам осколки. Немецкие проклятия и стрельба показали, что цель накрыта. Мы, воспользовавшись крошечной паузой, сняли белые маскхалаты и, практически растворившись в темноте, побежали дальше. Темп немецкой погони снизился, но фрицы не оставили желания отомстить нам за своего убиенного шефа.

- Сейчас за поворотом сделаем засаду.- сказал Тигран. – Ждем, когда подойдут поближе, потом бросаем гранату и рубим из автоматов. И не увлекаемся, сразу ноги делаем.

Все именно так и случилось. Граната, взрыв, несколько выстрелов в темноту и снова бег по тоннелю.

- Дальше разветвления будут? – спросил я.

- Будут, но позже. – ответил Тигран.- Я точно не помню. Не успел запомнить. Мне этот ход отец показал, перед тем как на фронт уйти. Он тайный, запретный. О нем никто кроме хранителей знать не должен.Поэтому я тебя сюда никогда и не водил.

- А отец откуда знал?

- Отец, один из хранителей. Они все про Сурб-хач знают.. Перед тем, как уйти воевать, он мне ключ передал и Слово сказал.

- Какое слово? – не понял я.

- Ты что дурак, совсем не понимаешь? – удивился Тигран. – Где ключ, там и слово. Однго без другого бесполезно.

- Теперь понял. – кивнул я. До меня дошло, что на мальчишеских плечах моего товарища сейчас лежит вся тяжесть многовековой тайны армянского народа. В дальнем конце хода показались чуть видимые лучи немецких фонариков. С батарейками у них проблем не было. Я хотел выстрелить, но передумал. Патронов оставалось очень мало. Бить надо было только наверняка.

- Как думаешь, они долго за нами будут лезть?- задал чисто риторический вопрос я.

Тигран ничего не ответил. Просто хлопнул меня рукой по плечу и пошел дальше по тоннелю. Стараясь не шуметь, мы крадучись отступали назад. Иногда под ногами что-то противно хрустело, но я экономил батарейку.

- Куда мы, в конце концов идем? – Спросил я, очень удивившись, что не задал этот вопрос раньше.

- Как куда? – шепотом ответил Тигран с чисто армянским акцентом. – На выход. Подальше от этих…

-А тут много выходов?

- Я знаю только один. – сказал Тигран вздохнув. – Только его и успел отец показать. На большее времени не было.

- Да какая разница, сколько их. Главное что бы был хоть один.

- Правильно рассуждаешь. – ответил Тигран. – Только этот ход ведет в сердце холма, прямо под храм.

- К сокровищам? – чуть не воскликнул я.

- Можешь назвать их и так. – чуть слышно ответил Тигран.

Армянские сокровища! Тайна Сурб-хача. Я не мог поверить, что увижу это все наяву. Если конечно не сядет батарейка в фонарике. Увижу то, о чем все говорили, но никто не видел, а многие считали мифом и легендой. Я уже представлял горы лежащего на полу золота, как в пещере Алладина. Блеск драгоценных камней и сияние украшений. Вы не подумайте, что я хотел их себе заграбастать, нет. Вообще таких мыслей не было. Просто хотел увидеть, потрогать, убедиться в их реальности

Мы подсчитали патроны. Их осталось немного. На двоих шесть штук. К сожалению, они не кончаются только в кино. Зато у фашистов их было завались. Они, паля в темноту и подсвечивая себе вспышками выстрелов, продолжали упорно двигаться в нашу сторону.

Мы пятились, назад по длинному тоннелю пока не уперлись в глухую кирпичную стену.

- Пришли. – негромко сказал Тигран. – Теперь уже немного осталось.

- До чего? –спросил я.

- Не до чего, а до куда. – ответил мой товарищ и отдал мне свой автомат. – Приготовься прикрывать. Но стреляй только по необходимости. Сам понимаешь.

Я кивнул и приготовился. За моей спиной раздался звук поворачиваемого в замке ключа и несколько армянских слов. Потом негромкий щелчок и мощный приток воздуха. Одновременно немцы разом включили все фонари и я увидел лежащие полу человеческие кости в истлевших лохмотьях. От изумления я разом расстрелял все шесть патронов, целясь прямо в источники света и похоже попал. Вдалеке раздались крики, немецкие ругательства и свет погас. Наступила тишина и полный мрак. Я наощупь проверил свой боезапас. Ни одного патрона и одна граната Ф-1. Подходящий комплект для последнего боя. Но, согласитесь, глупо умирать одному, не прихватив с собой несколько врагов. Издав душераздирающий крик, я упал на пол и замер в позе трупа, приготовившись выдернуть кольцо. Немцы тоже не спешили попасть в Валгаллу и замерли. Или может, я их всех укокошил, и зря собираюсь помирать? Может, еще повоюем? Я, как пишут в книгах, весь обратился в слух, но на другом конце тоннеля была тишина. Я только собрался издать победный крик, как кто-то в этот момент схватил меня за шиворот и затащил в открывшуюся дверь.

Это был Тигран. Именно он не дал мне насладиться победой и в тоже время спас от неминуемой смерти. Как только за нашей спиной закрылась тяжелая дверь, в неё ударили тяжелые пули MG-40. Так вот почему они не стреляли! Ждали пулеметчика. Заблукал, наверное, впотьмах и отстал от своих. Теперь судя по всему – нашел.

Под ритмичный стук немецкого пулемета от огонька немецкой трофейной зажигалки Тигран зажег укрепленный в стене факел. Я огляделся. Мы были в большом куполообразном зале. Стены и потолок были украшены надписями и рисунками имеющими, судя по всему отношение к армянской истории и мифологии . Вокруг всего этого извивался нарисованный дракон, большой страшный и свирепый. Взгляд его был направлен в нарисованное на своде купола звездное небо. А прямо под всем этим живописно-историческим великолепием, на каменном полу, лежала гора перетянутых кожаными ремнями ящиков. Очень старых, но надежно упакованных.

- Это золото и драгоценные камни? – спросил я.

- Нет. – ответил Тигран. – кто бы нас из Крыма с золотом выпустил? Это древняя мудрость армянского народа. Книги, рукописи, манускрипты разные. Остатки сгоревшей Александрийской библиотеки и еще многих других. Их мой народ веками собирал, спасал от гибели в огне и забвении. Это и есть настоящие сокровища. Они дороже всего золота и бриллиантов. В этой пещере всегда одна постоянная температура и влажность и ни один вор за все время не смог сюда проникнуть.

- Это что за зверюга? – спросил я. – Змей Горыныч одноголовый?

- Это Вишап. Горный дракон – ответил Тигран. – Они живут на вершине Арарата и в горных озерах и реках.

- А здесь гор нет. – сказал я.

- Как нет? – возмутился Тигран. А это холм, маленькая, но гора! Да речка Темерничка рядом, а уж а Доне я вообще молчу. Он здесь главный защитник и хранитель сокровищ.

- А вывести отсюда он нас сможет? – честно говоря, я в эти сказки не очень верил, был закоренелым материалистом.

- Вывести нет, а защитить может. – ответил Тигран. – Он защитит, а я выведу.

Это уже был настоящий мужской разговор! Ощутить причастность к сокровищам мировой культуры, конечно, хорошо, но когда за тобой гонится целая толпа фашистов невольно, в первую очередь, думаешь о сохранности собственной шкуры.

- Пойдем, не будем задерживаться. – сказал Тигран. – Он вставил старинного вида ключ в только ему видимый паз, сказал несколько слов на армянском и повернул его вокруг свое оси. Раздался тихий щелчок ив стене стала открываться еще одна дверь. Но одновременно со второй стала распахиваться и первая! Что это было, технический сбой древней системы, или у немцев оказался дубликат ключа, я не знаю до сих пор. Дальше все помню урывками, размазано. Четкой картины не возникает, как не стараюсь.

В приоткрывшуюся дверь просовывается автоматный ствол, одновременно, с криком «Хальт!». Я выдергиваю кольцо из последней гранаты и бросаю её за дверь. Автоматная очередь. Взрыв. Дым. Крики. Мы с Тиграном наваливаемся на дверь, она вроде почти закрылась и тут я вижу, что лицо моего друга становится бледным, это видно даже при мерцающем свете факелов. а, в телогрейке, прямо на груди, дымится аккуратная дырочка. Он стал, как рыба, хватать ртом воздух и осел на пол. Пуля ударила моего друга в грудь, когда дверь почти закрылась. Первая дверь снова распахнулась, но в это момент факелы ослепительно вспыхнули, и со стены сорвался моментально превратившийся в живого нарисованный дракон. Сорвался и, издав низкий раскатистый рык, бросился на ворвавшихся немцев.

Я не стал ждать, чем все закончится и, подхватив под мышки Тиграна, выскочил во вторую дверь. Дикий крик и рев были последними звуками которые я слышал после того как дверь закрылась.

Я, наспех перевязав рану товарища, тащил его наугад по подземным лабиринтам, лишь изредка подсвечивая себе зажигалкой. Порой мне казалось, что меня, что-то или кто-то ведет к выходу, как вел перед этим Тигран. Но за это ручаться не могу.

Он умер, когда мы, наконец , выбрались на свежий морозный воздух, взглянув в последний раз на первые лучи восходящего солнца. Снег прекратился. Небо расчистилось, и окрасило стоящий вдалеке Сурб-Хач, в розовый цвет. Густые заросли покрытых снегом кустов надежно скрывали нас.

Старинный ключ от подземной двери я взял себе на память, прекрасно понимая, что без тайных армянских слов он бесполезен. Просто сохранил как память о погибшем боевом товарище. Дальше наступили совсем горячие дни. Наши форсировали Дон. Немцы изо всех сил старались его удержать. Мы рвали рельсы, расстреливали из засад немецкие машины. Выполняли разные приказы. Помогали чем могли. Такая вот недетская работа. А потом все разом кончилось. Наши немцев из Ростова выбили. Фронт покатился на запад и остановился недалеко от Таганрога на реке Миус.

Наш отряд был расформирован. Одни ушли в регулярную армию, других оставили в городе, для восстановления хозяйства и наведения порядка. Кстати, наш командир сказал, что мы с Тиграном взорвали не просто генерала, а спецпредставителя Аненербе, который как раз ехал в Сурб-Хач с целью разнести холм вместе с храмом, но найти спрятанный там сокровища.

Вот таким странным образом все совпало. Хотя кто-то из великих сказал, что случайность, это цепь закономерностей.

А после войны, году примерно в 1946-47ом, ко мне, около дома, подошел седой армянин в солдатской шинели. Узнав мое имя и фамилию, он представился. Сказал, что его зовут Хачатур Оганесян и внимательно посмотрел мне в глаза. Я на всякий случай проверил его документы, потом попросил подождать, сбегал в дом и вынес хранившийся в секретной шкатулке ключ.

- Думаю, это ваше. – металл ключа был чуть теплым, и даже вроде как живым. – Только будьте осторожны. Одна дверь не закрылась.

- Не переживай, ара! - ответил мужчина с тиграновой интонацией. - Разберемся. Он снял с шеи цепочку и повесил на неё ключ. Потом приобнял меня, похлопал по спине и сказал «Спасибо друг!».

После окончания битвы за Ростов я специально выбрался к Сурб-Хачу. Взорванный и выгоревший кузов «Хорьха» убрали с дороги на обочину, рядом стояли два брошенных немецких грузовика, их еще не успела забрать трофейная команда, и ни одного трупа вокруг. Я не удержался, нашел покореженную ограду, пролез под ней, отыскал разросшийся куст можжевельника, но никакого хода за ним не было. Лишь валялась странным образом изогнутая каска с двумя молниями на боку.

Вот и вся история. Два раза в год 15 февраля и 9 мая я прихожу к Сурб-Хачу и приношу цветы. Раньше многие с удивлением смотрели на это, но теперь, вижу, что я перестал быть одинок. Количество цветов стало увеличиваться. А несколько лет назад, кто-то установил на этом месте памятный гранитный знак, с надписью: «Погибшим героям партизанского отряда «имени Сталина», от благодарных ростовчан. А ниже такая же надпись на армянском.

Кто его установил, не знаю.

Часовщик

Часовщик.

- Вы, значит, необычные истории собираете? О войне? Правильное дело делаете товарищи! Нужное! Мало нас остается. С каждым годом все меньше и меньше. А кто кроме нас может правдиво о ней рассказать? Только тот, кто сам пережил. Как говорится, кроме нас никто.

Знаете, тогда всякое бывало. Такое, во что в здравом уме и твердой памяти, ни за что не поверишь. Как говорят французы, «на войне, как на войне». Иной раз такое случалось, что и рассказать никому нельзя! Потому, как решат, что сбрендил после контузии. Или еще хуже, СМЕРШ заинтересуется, и спросит, что это ты, товарищ, распространяешь слухи, противоречащие духу и букве исторического материализма? И кто тебя этому, голубь сизый, научил? И тут же цап голубя за шиворот и в кутузку. А там уже как пойдет. На кого нарвешься. Не буду напраслину городить, было и среди смершевцев много настоящих мужиков. Сталкивался, знаю. И сейчас если встречу живыми, готов руку пожать. А были крючкотворы, крысы кабинетные, вотони самые опасные. Да.

Но речь сейчас не о них. Хотя с ними тоже случались случаи, скорее смешные, чем таинственные. Как то помню, попалась нам на станции цистерна немецкого спирта… Но в этом ничего особо загадочного нет. О ней потом расскажу.

А вот про таинственное - отдельный разговор. Произошло это зимой в 1944 года под Черкасами. Немец в середине 44-года уже был не тот. Битый был. Но все рано, кусачий и опасный.

Так вот, окружили мы 8 немецких дивизий. А это приличная сила. Много бед могла наделать. Поэтому было поручено нашему полку держать ситуацию под контролем и не дать фашистам прорваться их окружения и выйти на оперативный простор.

Легко сказать, да сделать не просто. Фашисты участь Паулюса не хотят повторить. Не хотят в плен идти, хотят домой в фатерлянд. Я это сам видел и слышал.

Как видел? Очень просто. Я в полку разведротой командовал. Поэтому ходили мы в это кольцо не раз, смотрели, где фрицы минные поля устроили, где орудия и танки замаскировали. Ну, честно говоря, не ходили – ползали на брюхе. Языков таскали, когда получалось. Потери несли, конечно. Хороших ребят теряли.

Но очень скоро я заметил, что есть у меня пятерка бойцов особо удачливых. Как пойдут на задание, никогда с пустыми руками не возвращаются. То языка притащат важного, то документы ценные. И всегда ни одной царапинки! Как заговоренные! А потом таких бойцов стало больше. Человек десять самых отчаянных и смелых. Как не уйдут в поиск, так без языка ценного не возвращаются.

Стал я присматриваться к ним. Ничего особенного нет. Обычные ребята. Но что-то в них все же было! Было. А что понять я не мог. А значит плохой разведчик и командир. Если в своей роте разобраться не могу.

Меня уже и замполит бригады похвалил, за то, что я так хорошо веду учебу личного состава, что боевые потери в роте свелись практически к нулю. С одной стороны, это отлично, а с другой… Так не бывает! Тут два объяснения, или чудесное воздействие потусторонних сил, или сговор с врагом.

Но как учили нас тогда ленинская партия, комсомол и Великий Сталин – чудес не бывает, а значит остается только сговор с врагом.

От этих мыслей, помню, у меня тогда холодок по спине пробежал. Ведь если что, меня в первую очередь к стенке поставят, как недоглядевшего и допустившего.

А с другой стороны, не могли мои ребята к немцам переметнуться. Не могли! У них руки по локоть в фрицевой крови. Они, если что, фашиста зубами рвать готовы.

Но проблема остается проблемой, и надо в ней разобраться, причем как можно быстрее. Иначе заинтересуются и разберутся другие. Как назло не оказалось у меня в роте СВОИХ людей. Один убыл в госпиталь по ранению, а второго направили на офицерские курсы с последующим повышением. Что не удивительно, умный был парень, толковый.

Вы поймите меня правильно. Они не были стукачами. Стукачи на фронте долго не живут. Они были моими глазами и ушами в роте. Мало ли что в ней могло случиться. Кто-то письмо плохое из дома получил и решил на следующем задании люто фашистам отомстить, у кого то последствия старой контузии стали проявляться и он стал банально тупить и слышать плохо, а это для разведчика смерти подобно. Кто об этом шепнет командиру? Поняли? Конечно свой человек.

А сейчас и шепнуть некому. Делать нечего. Пришлось заняться личным сыском

На фронте часто думают, что разведчики – баловни судьбы. В атаку не ходят, в окопах по колено в воде, не сидят, едят от пуза тушенку и сосиски американские, девчонки в них влюбляются самые красивые, орденов и медалей полная грудь, а делов- то всего ничего, сходить ночью за линию фронта и притащить оттуда зазевавшегося фрица.

Ну да. Часто со стороны так и выглядит. Разведчик-красавчик, сапоги блестят, пилотка набок заломлена, с командирами за руку здоровается. Не служба, мечта.

Мало кто знает, скольких я ребят за войну потерял. Сколькими могилами этих красавчиков отмечен боевой путь нашей части. Это хорошо, что хоть могилка есть, значит товарищи боевые дотащили до своих, а сколько просто не вернулись с задания. Ушли за линию фронта и пропали с концами. Но ответа, ни привета, лишь письмо домой « ваш сын пропал без вести при выполнении боевого задания». И почти никогда мы не узнаем, что там случилось и как они погибли.. Но все равно, когда я начинаю искать новых бойцов в свою разведроту - сразу находятся десятки желающих.

И тут важен выбор. Безбашенно храбрые мне не нужны. Как и безоглядно смелые. Может в атаке это и хорошо, но в разведке плохо. В разведке нужны храбрые, но осторожные и еще удачливые. Да именно удачливые.

Можете смеяться, но удача на войне штука осязаемая и заметная. Допустим, сидит себе солдат на пеньке, папироску трофейную покуривает, отдыхает. А потомм вдруг встает и уходит по своим делам. Хотя мог бы еще сидеть. Ведь никто его не трогал. А он встал и ушел.

А в это место через минуту немецкий снаряд бьет. Значит, разминулся он со своей смертью буквально на минуту. Что это удача, интуиция, или и то и другое сразу?

Вот еще случай, врывается наша пехота во вражеский окоп. Стрельба, взрывы, крик. Заскакивает наш солдат в немецкий блиндаж. Только заскочил, а следом за ним граната фашистская. Солдат замер, с жизнью попрощался, а граната возьми и не взорвись! Уже и не знаю почему, не взорвалась и все!. Вот это удача в чисто виде.

Я, по возможности, такие случаи брал на заметку и старался перетащить этих людей к себе в роту. Нас так и называли «Счастливчики».

Да, да именно «счастливчики», ребята которых госпожа удача берет под свое крыло. Только крыло это не безразмерное и старуха с косой оказывается сильней, особенно, когда в дело вступает его величество случай.

Ладно, теперь вижу пора перейти к сути дела. Как я раньше уже говорил, случидлось все в 1944 году, в аккурат под городом Черкасы. В ходе большой войсковой операции. Стоял тогда наш полк рядом с 21й танковой бригадой. Они нашими соседями были.

Погода плохая, можно даже сказать мерзкая: грязь, слякоть, снег мокрый сыпет с неба, а ничего не поделаешь, нужно добыть языка и желательно не одного. Приказ такой от начальства. Потому как стемнеет, уходят мои разведчики за линию фронта. Уходят и главное, возвращаются почти всегда, причем не с пустыми руками и без потерь.

Как я уже говорил раньше, меня даже комполка похвалил:

- Отлично работаешь с личным составом! – сказал. Пообещал наградить, меня и моих лучших ребят. А особист стал искоса посматривать. Я, по-человечески, его понимаю. Когда каждый поход во вражеский тыл заканчивается положительным результатом – это немного странно. Поневоле начинают возникать вопросы. Решил я за своими лучшими ребятами приглядеть. Это не значит, что я их в чем-то подозревал, упаси Боже, а так, просто на всякий случай.

Начал я приглядывать и очень быстро выяснил, что в свободное от службы время, они любят ходить к соседям, в 21 танковую бригаду. И что самое странное, ходили они не к связисточкам, поварихам и медсестрам, что было бы вполне нормально, они ходили в ремонтную роту. Это меня очень удивило. Можно даже сказать, потрясло.

Ведь что такое ремонтная рота? Это маленький заводик при бригаде, или большая мастерская. Это кому как нравится. Соляра, масло машинное, мазута всякая в избытке. Ничего особенного. Спирта нет. За этим надо в санчасть к медсестричкам идти. А в ремонтной роте может быть только самогон. И то если кто-то тайком гонит.

Но зачем моим орлам самогон, когда у них водится трофейный шнапс, французский коньяк, ром, да и отечественная водка всегда в наличии. Наркомовские 100 грамм еще никто не отменял. Может ностальгия замучила? Не думаю. Не до ностальгии им.

Что делать? Решил поговорить с ребятами. Как любил говорить наш замполит «поработать с личным составом». Разведчик я, в конце концов, или нет.

Для разговора выбрал нашего радиста Колю Кутькова. Его я знал с осени 1943 года. Хороший парень из-под Ростова. Как говорили у нас в роте «Ростовской урка». Он на это не обижался, а даже, кажется, слегка гордился и бравировал.

- -Заходи. Коля. – сказал я, когда он пришел по вызову в мой блиндаж.- Садись.

Коля официальностью вызова был удивлен. Обычно, перед заданием, я вызывал всю группу, или только старшего, но очень редко. А чтобы отдельно радиста – никогда не было.

- Не буду тянуть кота за гениталии. – сказал я, уперев взгляд в глаза примостившегося на краешке стула Коли. – Ответь, только быстро. С каких пор у вас от меня появились секреты?

Я прекрасно понимал, что маленькие секреты есть у всех и не о всех я обязан знать, но БОЛЬШИЕ СЕКРЕТЫ от командира прятать недопустимо. В военное время это пахнет очень большими неприятностями, вплоть до трибунала.

- Не понял, товарищ капитан. – Коля с возмущением вскочил с трофейного резного стула. – какие секреты?! Отродясь не было! Зуб даю!.Вы для нас как отец родной. Мы ради вас на все…

- Вот и расскажи, - перебил его я. – отцу родному, зачем вы постоянно шатаетесь в ремроту, к соседям?

Удивление, смущение и облегчение по очереди отразились на Колином лице. Сложная гамма чувств, но мне она понравилась. Значит, ничего серьезного за ним не числится. Такое сыграть почти невозможно. Вот если бы на его лице не дрогнул ни один мускул, а удивление было СЫГРАНО, разговор получился бы совсем другой. К такому развитию событий я тоже приготовился, под свежим номером газеты «За нашу советскую родину» лежал любимый безотказный ТТ.Зря усмехаетесь, как говорится, «доверяй, но проверяй», чрезмерно доверчивые люди в нашем нелегком деле долго не живут.

- Да, ничего серьезного. – замялся Коля. – Там в ремроте есть интересный мужик. К нему ходим в гости.

- Зачем? – спросил я. – С каких пор вас вместо медсестричек стали интересовать мужики в солидоле?

- Медсестричек мы по прежнему любим. – усмехнулся Коля.- А мужик этот, - он замялся. – Мужик не простой, особенный.

- Чем особенный?

- Он удачу приносит.

- В каком смысле? – не понял я. – Выкладывай, как на духу. Ничего не утаивай. Ведь все равно узнаю.

- Да тут и утаивать особо нечего.- пожал плечами Коля. – Только вы все равно не поверите, пока сами не увидите.

- Рассказывай!- отрезал я.- А верить, или нет, я сам решу.

И Коля рассказал. Началось все с Женьки Шилова, старшего сержанта. Вернее с его часов. Они у него сломались. С одной стороны, проблема небольшая. В следующем поиске снимем с фрица подходящий трофей. А с другой, как идти в разведку без часов? Просить у товарищей? Неудобно, да и примета плохая. А может мастера поискать, по часам? Начал он, значит, искать. Долго искал. Часовщик специальность тонкая, к войне не приспособленная. Там инструменты особенные нужны, тоже тонкие и нежные. Но однажды посоветовали, уж и не помню кто, сходить в ремроту к соседям и найти старшину Кошкина. Мол он на все руки мастер. Все подряд ремонтирует.

Кошкин оказался невысоким мужичком лет по 50, с грубыми, почти черными от въевшегося масла и грязи пальцами, в замасленном до блеска танковом комбинезоне. Он вылез из недр стоявшей закопченной 34-ки с бортовым номером 78. Рядом с танком замер его, судя по всему экипаж, четыре танкиста без собаки. Эти суровые мужики, явно не раз бывавшие в бою и заглянувшие в глаза даме с косой, смотрели на него как на местночтимого святого, или, на худой конец, чудотворца.

Старшина влез на место мехвода, плюнул на ладони, взялся за рычаги, что-то сказал танку и включил зажигание. Танка завелся с полпинка.

-Он так с новья не заводился.- обрадованно сказал танкист с погонами лейтенанта. Стоявшие вокруг танкисты так радостно заулыбались будто выиграли в лотерею ОСАВИХИМа миллион рублей

- Повоюем! – радостно сказал один.

- Поживем еще.- добавил другой.

- Счастливая рука у мастера.- добавил третий

Они и поведали Кутькову о причине своей странной бурной радости. Cказали, если танк в ремонте у Кошкина побывал, то его потом ни один снаряд, бомба, мина или фаустник не возьмет. Вся бригада об этом знает. Но только поломка должна быть боевая. Иначе ничего не получится, пробовали. Бесполезно.

Танкисты радостно попрыгали на броню. Машина окуталась клубами черного дыма и легко выкатилась из бокса.

Старшина проводил танк долгим взглядом и повернулся к Шилову.

-У тебя, что. солдатик?- спросил он сержанта. – Грузовик, или виллис?

- Часы. – ответил Шилов нисколько не обидевшись за «солдатика», рассматривая при этом заскорузлые пальцы старшины.

- Часы я люблю. – улыбнулся Кошкин. – Возни с ними меньше, а удовольствия больше. Как, кстати сломались?

- За линией фронта, в бою о камень ударились, когда фрица тащил из разведки.

- Это хорошо. – кивнул старшина. Он взял часы в широкую ладонь и слегка подкинул их, словно взвешивая. – Завтра заберешь.

На следующий день, прихватив бутылку шнапса, Шилов отправился за часами. Кошкин снова копался в недрах очередного механического монстра. Увидев сержанта, он радостно улыбнулся, вылез из моторного отсека и поманил его рукой.

-Держи, разведчик. – он сделал рукой жест, как будто доставал что-то из воздуха и на ладони у него заблестели часы. – Заслуженный аппарат, боевой. Носи на удачу.

Бутылку шнапса он с благодарностью принял и снова полез в моторный отсек танка.

На следующий день пятерка во главе со старшим сержантом Шиловым уходила за линию фронта в глубокий поиск. Я это очень хорошо помню, так как лично отправлял их на задание. Поиск был трудным. Сначала группа нарвалась на немецкую засаду. И лежали бы они сейчас тихие и бездыханные в лесной глуши, по всем нашим документам числились, как не вернувшиеся с задания и значит без вести пропавшие, если бы у одного из немцев не хрустнула под ногой ветка. Она и спасла жизнь группе. Несколько негромких выстрелов заглушил молодой ельник, а оставшиеся лежать в буреломе фашисты навсегда утратили желание и способность, кого-нибудь подкарауливать на бескрайних русских просторах.

Потом группа долго не могла пересечь дорогу, по которой сплошным потоком катила немецкая техника. Тут им помогли наши штурмовики, очень, кстати, превратившие дорогу в огненную реку. И сразу пропала необходимость её форсировать, так как они вытащили из изрешеченного осколками Мерседеса насмерть перепуганного оберста вместе с дорогим на вид кожаным портфелем, который он трепетно прижимал к груди.

Можете себе представить? Мерс в дырках, как дуршлаг, шоферу голову оторвало, а на немце ни царапинки! Но это еще не конец. Когда группа переходила обратно линию фронта, то она прошла по минному полю, совершенно не представляя, где идет. Да так, что ни одна мина не сработала. Даеще и с немцем в комплекте. Когда разведчики назвали пароль и свалились в наши окопы, пехота просто обалдела.

Если говорить коротко, не вдаваясь в ненужные подробности, документы, добытые моими орлами, оказались настолько важными, что некоторые особо умные головы в особом отделе решили, что это все хорошо организованная подстава, а сами документы деза.

Но когда проверка выявила, что доки настоящие,то к этой пятерке бойцов приклеилось прозвище «счастливчики», да, собственно, и я их тоже так называл. Сам Шилов тоже задумывался о таком везении. А когда однажды прочел во фронтовой многотиражке о подвиге героического экипажа танка 78, который в неравном бою уничтожил 5 «Тигров», в голове у него что-то щелкнуло. Он сразу вспомнил слова танкиста о везучести. Конечно, Т-34-85 хороший средний танк, но не забывайте, что «Тигр» тяжелый. И как говорят в боксе, он в разных весовых категориях, но факт остается фактом танка с номером 78 «Тигры» стали бояться.

Шилов не стал носить все в себе и рассказал о своих догадках боевым товарищам. Немного подумав, они с ним согласились. Но сразу возникла проблема, как назло, у всех часы были исправны. Шли, простите за каламбур, как часы. Только у сержанта Ялового любимые ходики немного отставали, не сильно, но для разведчика и опоздание на 5 минут может оказаться фатальным. Это был повод посетить старшину Кошкина.

Старшина, увидев их, заулыбался, вылез из боевого отсека закопченой самоходки, выслушал проблему, забрал часы и назначил встречу на завтра. На следующий день все повторилось, только вместо шнапса, разведчики отдали мастеру бутылку трофейного французского коньяка. Согласитесь, глупо жмотничать, когда на кону твоя удача, а может и жизнь.

- Вот и все. – закончил рассказ Коля. – О выполненном нами задании вы знаете. Сами отчеты читали. Он, кстати, часы потомпочинил нам всем. У кого ход отладил, у кого чистку произвел. А что, разве это не ремонт? Форменный ремонт. Главное, чтобы парень был боевой и пот пуль за чужие спины не прятался. Вообще, снашей роты у него много ребят побывало. Никому не отказал. Потому, что у нас трусов нет.

- Занятно. – кивнул я. – Скажу честно, во все это верится с трудом, но на войне всякое бывает. Надо самому проверить. Скажи-ка, как твоего Кошкина найти?

Требующие ремонта часы я нашел быстро. Они лежали в специальном кармане вещмешка, который я приспособил для разных памятных вещиц. Наградные часы с гравировкой на задней крышечке « От командующего фронтом за отличную службу».

Они перестали ходить после того как я неловко зацепилборт бронетранспортера, который мы угоняли со двора немецкой комендатуры. Сама комендатура ярко горела. В ней не кому было волноваться о судьбе похищаемой техники, потому что весь двор вокруг был усеян трупами в серых шинелях. Дополняли иллюминацию еще два пылающих грузовика, а далеко, на окраине села, уже был слышен шум мотоциклетной погони. Чуть позже погоня нас догнала, и все пять Цундапов я срезал из только что захваченного МG-40. Прямо с борта. Так они и остались лежать по обе стороны дороги, задрав в ночное небо коляски.

Броник мы бросили, загнав поглубже в лес, ближе к линии фронта. Задание выполнили и ушли без потерь.

Но часы с тех пор стоят, выкидывать я их не стал. Наградные все таки. Решил, что потом буду внукам показывать, если доживу до Победы.

Говорите, что небезопасно с такими часами ходить во вражеский тыл? Что в случае пленения, расстрел гарантирован?. Согласен, глупая бравада не достойная профессионала. Больше я такого не допускал. Да и в плен никто из наших никогда не сдавался. Знали, на что шли. Поэтому, последняя пуля или граната всегда для себя припасена была.

Но не будем, как в одной старой книжке написано, растекаться мыслею по древу, а перейдем к сути. Взял я часы вместе с коробочкой и отправился в ремроту.

- Хорошие часы, геройские. –сказал Кошкин, взвесив их на ладони.- Заслуженные. Такие идти должны. Носить их обязательно надо. Не дело им в ящике лежать. ОниПобеду приближать должны. – он поднес часы к уху, потряс и добавил. -Приходи завтра. Будут готовы.

На следующий день он вручил мне мерно тикающие часы, с благодарностью приняв шнапс.

- Извини отец, - сказал я.- Коньяка нет. Давно не попадался.

- Ничего. – улыбнулся старшина. – Может, махнем по грамулечке? Скоро здесь не до выпивки будет.

- Отчего же не выпить с хорошим человеком. – согласился я. Слухи о скором наступлении бродили постоянно и ни у кого не было сомнений в их правдивости., особенно у нас, у разведчиков.

Мы разлили шнапс в рюмочки, сделанные из снарядных колпачков, чокнулись и выпили за Победу. Потом за Сталина, за погибши х товарищей. Разговор тек плавно и размеренно.

- Откуда будешь, Алексей Петрович? – спросил я у старшины.

- С Юга. – ответил Кошкин. – У меня в станице дом, сад, хозяйство, гуси. Вернусь, порядок наведу. Кота себе заведу. Я еще до войны обещал соседке бабе Дусе грядки вскопать. Раз сказал, значит сделаю. Приеду и вскопаю. Я тут придумал, как мотоплуг сделать и старого мотоцикла…

- Алексей Петрович! – раздалось в друг у нас за спиной. – При всем уважении, техника ждет.

Я уже заменил, что начальство обращалось к старшине исключительно по имени отчеству.

- Извини капитан, служба. – Петрович поднялся, спрятав стаканчики в карман. – Война ждать не будет.

- Ничего. – я пожал на прощание его крепкую руку. – Еще увидимся. Земля круглая.

И правда, скоро мы действительно увиделись. По всей линии фронта началось масштабное наступление наших войск. Работы стало невпроворот. В результате умело проведенной операции мы взяли в кольцо немецкую танковую группу. Взяли и вроде как успокоились. Действительно, чего волноваться. Деваться фрицам было некуда. Надо было просто взять их измором. Бензин у них скоро кончится, вместе со снарядами и точка, можно брать фрицев голыми руками.

Но они так не думали. От безысходности и отчаяния резко пошли на прорыв. И ударили как раз в стык наших частей. На затыкание прорыва бросили нашу разведроту. А что, на войне и такое бывает. Некого больше было. Послали нас. И вот лежим мы в редком перелеске с гранатами и трофейными фаустпатронами, как раз на направлении главного удара и ждем. С жизнью прощаемся. Готовимся умереть достойно, не пропустив врага. Природой напоследок любуемся. А еще слушаем еле слышное тиканье часов отсчитывающих последние минуты нашей жизни.

И вот представьте: речка, пригорок на который вылезают два Тигра и четыре Фердинанда. А это, скажу вам, очень серьезно. Удар во фланг атакующей армии. Нарушение коммуникаций, неразбериха на дорогах. А для немцев возможность подтягивания резервов и подвоза боеприпасов. Все это пронеслось у меня в голове, пока я смотрел на приближающуюся броню с крестами. Далеко они были. Из фаустника не достать. Гранатой тем более. Надо подпустить ближе.

Первый Тигр стал выползать на пригорок, высоко задрав ствол. Не мог ниже опустить. Но он и так был страшен и неотвратим, как смерть. Рев двигателя и клубы черного дыма дополняли картину. Я, вообще, Тигров видел не раз и в бою с ними встречался. Но этот был особенно страшен, уж и не знаю почему. И в этот опасный и трагический момент на лесную опушку выскочила одинокая тридцатьчетверка и с ходу засадила снаряд Тигру в любезно подставленное им брюхо! Тот остановился, словно споткнувшись, задымил из всех отверстий, а потом рванул. Мощно рванул. Красиво. Башне взмыла высоко в небо и явно собралась улететь обратно в фатерланд, но передумала и рухнула в речку.

Второй Тигр появившийся в грохоте и дыме не разобравшись в диспозиции полностью повторил судьбу первого. Немецкие самоходки замерли в недоумении. А потом попытались объехать все, что осталось от Тигров. Но, оказавшись под прицельным огнем 34-ки, сдали назад. Следом залегла, а затем попятилась назад под нашим огнем обалдевшая немецкая пехота, явно не ожидавшая такого развития событий. Прорыв захлебнулся, но самоходки по-прежнему были грозной силой. Были, но недолго. Заглянувшая на нашу вечеринку пара Ил-2 посыпали немцев бомбами и причесали из пушек. Завершили дело выкатившиеся на опушку наши танки. Добили одного уцелевшего Фердинанда и ушли в глубь кольца окружения, наглядно объяснять фрицам бессмысленность их сопротивления. Среди них я заметил машину с цифрой 78 на башне.

А подбивший Тигры танк никуда не поехал. Так и замер на месте. Из открывшегося люка вылез старшина Кошкин в одних трусах, без любимого промасленного комбеза и еще пара его полностью одетых коллег.

- Привет, Петрович! – я помахал рукой. – Ну, у тебя и вид! Жарко стало?

- Ты не поверишь! – Петрович легко спрыгнул на землю. - Машину сделал и решил помыться. Только разделся, стал под душ и вдруг – бац! Тревога! Наша ремрота объявлена стратегическим резервом, который отправляется на ликвидацию прорыва. Надо же кому то штаб бригады защищать. А штаб, сам понимаешь – всему голова. Что делать? Приказ есть приказ. Надел трусы майку и в бой рванул с товарищами. Хорошо, хоть боекомплект перед ремонтом не выгрузили, хоть это и нарушение инструкции. Выкатились, значит на опушку, а тут Тигр брюхо под выстрел подставил. Ну, мы в него и засадили. Сначала одного вальнули, потом второго. Такая удача раз в жизни бывает.

- Да.- согласился я и посмотрел на часы. Раз в жизни.

Я смотрел, как мои бойцы собираю в кучу побросавших оружие и сдающихся фрицев. Вслед за танками мы не пошли. Во-первых, команды не было, нам приказано было не допустить прорыва кольца окружения. Мы это сделали. Не допустили. Это молча могли подтвердить трупы гитлеровцев в большом количестве валяющиеся перед нами. А во-вторых, вслед за танками пошла пехота, которая как потом и, оказалось, завершила разгром окруженной группировки.

За успешную ликвидацию прорыва подоспевших вовремя танкистов всех наградили Медалью за Отвагу, комбригу Соколову дали Красную Звезду, ну а всей ремонтной роте за отличную работу дорогой товарищ Сталин объявил благодарность. Что по тем временам тоже было немало.

Дальше наши фронтовые пути-дороги разошлись. Сначала я следил за судьбой танковой бригады, но потом стало не до этого. Фронт шёл вперед. Лишь изредка до меня долетали рассказы о счастливых танках и неломающихся, оберегающих своего хозяина часах, но это рассказывали уже как фронтовую легенду, которую приятно слушать за столом, но верить в нее не стоит. Я, с ребятами, молчал. И хотя нашу роту до самого конца войны называли заговоренной, с часами её никто не связывал. Чем дальше во времени это уходило, тем больше было похоже на сказку, даже для меня. Как будто и было и в то же время не было. Будто приснилось.

Лишь когда мы 9 мая расписывались на стенах рейхстага, рядом с нами остановился Т-34 с бортовым номером 78.

- Привет славяне!- из башни выглянул молодцеватый чумазый майор.- Узнали?

- Узнали! – ответил я и похлопал по броне танка. – Тот самый?

- Он, родимый! – ответил танкист. Его у нас называют заговоренным. Ничего не берет. Снаряды или облетают, или отскакивают. – Он засмеялся.

- А как Петрович? – спросил я.

- Перевели его от нас. – вздохнул танкист. - Пути разошлись. Связь потеряли.

Здесь прямо под стенами поверженного рейхстага мы, достав мятые кружки, плеснув в них спирт из фляжки, выпили за Победу! Молодые, счастливые, выжившие, мы смотрели на всеобщее ликование и улыбались. На руках тикали счастливые часы, и вся жизнь была впереди.

Да, кстати, зря улыбаетесь. Часы ведь идут до сих пор. И крепкий пожилой, но удивительно моложавый мужчина отдернул рукав пиджака и показал мерно тикающие часы в потертом корпусе.

Донесение: в результате проверки в архивах Министерства Обороны выяснено, что ни один из военнослужащих с именем Алексей Петрович Кошкин под данное описание не попадает. Ни один не служил в ремонтной роте 21 танковой бригады. Сам архив бригады пострадал в самом конце войны. Грузовик, перевозивший его попал под обстрел одной из прорывавшихся на запад немецких частей. Все документы удалось спасти и восстановить, кроме документов ремонтной роты. А в архиве МО, к нашему удивлению, их дубликатов тоже не обнаружилось.

Поиск по Краснодарскому, Ставропольскому краям и Ростовской области тоже ничего не дал. Гражданин с таким именем не обнаружен.

Резолюция: в виду бесперспективности, отправить дело в архив.

Бронепоезд-призрак

Бронепоезд-призрак.

Случилось это году в 86-87-ом прошлого века. Как сказал, самому страшно стало. В смысле 1986-1987ом. Как ни крути все равно давно. А ведь словно вчера было.

Служил я, в то время, в ЛОМе. В линейном отделе милиции, если говорить по-простому, на железной дороге.

Работа мне нравилась. Романтика. Составы встречать и провожать. Сопровождать пассажирские поезда. Достаточно далеко. До Техаса, в смысле до станции Тихорецкой и до Кропоткина, это уже станция Кавказская. Разные люди, разные встречи. Это только со стороны кажется, что на вокзале и в поезде делать нечего. Куда там! Разной шушеры полно! Поездные воры, каталы – карточные шулера, глухари – это те, кто прикинувшись глухонемым по поездам поронографические картинки продает. А еще несознательные граждане, желающие под вагоном скорого поезда проскочить перед самым отправлением и голову или ноги себе отрезать таким изощренным путем. Для полного комплекта добавьте ко всем этому еще подростковые драки.

Зря улыбаетесь. Мол, кто из нас в детстве не дрался. Так что из-за этого каждый раз милицию вызывать? Ох, ошибаетесь. Это не благородные мальчишеские драки один на один. Или кулачные бои пять на пять. Бери выше! Деревня на деревню, село на село. Кстати, знаете, чем деревня от села отличается? Нет не размерами и не школами и магазинами. В селе есть церковь, а в деревне – нет. Но это так, информация для общего развития.

Теперь к делу. Местные сельские пацаны на мелочи не разменивались. Махаться, так махаться! А чему удивляться. Раньше развлечений было мало: кино в сельском клубе и танцы. Ни этих, соцсетей, ни игровых приставок, онлайн игр, сайтов знакомств и прочей лабудени. Поэтому развлечения шли по заранее известному сценарию. Чисто, как сейчас говорят офлайн. Сначала кино, лучше западное, с драками, погонями и водкой из-под полы. Потом разгоряченная молодежь шла на танцы, которые назывались модным тогда словом «дискотека». Танцевали под мелодии и ритмы зарубежной эстрады, и конечно слушали отечественную – Леонтьева, Песняров, Верасов и Яка Йолу.

Уже и не вспомнить, то ли песни Леонтьева так заводили, то ли обильно лившиеся в юные организмы водка с самогоном, но эта адская смесь сильно била в горячие головы и начинались разборки. В те годы драка на дискотеке, обычное дело. Вышли за ограду, набили друг другу морду и разошлись, выпив мировую. Или же не мирились, назначали стрелку, на которую подтягивались все друзья-знакомые спорящих сторон, в основном призывного и допризывного возраста.

Самое интересное, что сие ристалище назначалось не в чистом поле на берегу реки, среди цветущих васильков и одуванчиков,а прямо на площади перед вокзалом. Чтобы, значит далеко не ходить. Удобно своих побитых товарищей в электричку грузить, чтобы домой доставить раны зализывать. Конечно, не так эстетично, зато практично.

Теперь, когда вам все понятно, перехожу к сути дела. Есть у нас под городом два села: станция Морская и Приморка. Вернее, сёл вокруг города много, но сейчас речь идет об этих двух.

Села были богатые, можно даже сказать – зажиточные. Никаких непреодолимых противоречий между ними не было. Жители обеих промышляли рыбалкой, огородами, теплицами. Трудились от зари до зари, зато и в деньгах никогда нужды не испытывали. Алкоголиков и тунеядцев среди них почти не было. Мирно общались между собой, дружили, женились, вместе праздники отмечали. Одним словом у взрослых людей тяга к мордобитию отсутствовала полностью. А вот у молодежи она процветала.

Как выбиралось село для драки, не знаю. Известно только, что селу это ничего хорошего не сулило. И не только селу, но и дежурному наряду ЛОМа, который должен был пресечь зарождающееся безобразие.

Итак, лето 1986 года. На станции Морская дежурная заметила прибытие большого количества агрессивно настроенной молодежи, о чем немедленно сообщила дежурному по железнодорожному отделу милиции. Дежурный, капитан Овчаренко, известный среди личного состава под прозвищем «Овчарка» думал не долго, и отправил на ликвидацию возможных беспорядков двух сержантов: Колю Бунтова и Юрку Панченко. Ребята были молодые, смелые и хорошо себя зарекомендовавшие. Да и сам Овчаренко был мужиком нормальным, не въедливым и прозвище получил только благодаря фамилии.

Чтобы не терять время, дежурная по станции тормознула попутный грузовой состав и подсадила на него наряд до Морской. С другой стороны должен был подъехать местный участковый на мотоцикле.

Вы когда-нибудь видели, как выглядит железная дорога из кабины машиниста? Не видели? Много потеряли! Поверьте, совсем не так, как из окна вагона. Две параллельные блестящие полосы, сверкая на солнце, уходят за горизонт. С непривычки дорога кажется узкой. Особенно когда навстречу мчится длинный товарняк. Очень красиво и для неподготовленного пассажира немного страшно.

Прибыв на станцию, электровоз, дал на прощание длинный гудок и умчался по своим делам, а Юра и Коля поняли, что опоздали к началу первого акта зубодробительной прессы. Уговаривать разойтись по домам, было некого, да и бессмысленно. Побоище было в самом разгаре. Фаза кулачного боя закончилась. В ход пошли доски из штакетников и заборов, цепи велосипедные и обычные, а так же другие подручные средства. Дело неуклонно шло к кровопролитию и смертоубийству. Над вокзальной площадью пыль стояла столбом, рейсовый автобус на остановке даже останавливаться не стал. Высадил пассажиров и скрылся в переулках. Частники на легковушках тоже разъехались от греха подальше. Будто не советское мирное село, а ставка батьки Махно в момент внезапной атаки красных конников.

Смотрят сержанты и понимают, что анархию необходимо прекращать. Но как? Ведь в те далекие времена у милиционеров спецсредств не было - ни дубинок, ни баллончиков, ни, даже, наручников. Только доброе слово и пистолет, прямо как у шерифов на Диком Западе.

Но делать нечего. Социалистическая законность должна быть защищена любыми доступными средствами. Переглянулись сержанты, подошли к толпе, а потом голосом Коли Бунтова, а у него голос очень хороший, зычный, сообщили, что массовое мероприятие под названием «драка» окончено и участников просят расходиться по домам. Тем, кто расходиться не захочет - гарантирована увлекательная экскурсия по мрачным казематам местных органов правопорядка.

Разгоряченная сельская молодежь услышала призыв не сразу, а поняв, что от них требуют, очень удивилась и от удивления перестала драться. Разобрав, что от них хотят солдаты правопорядка, противники объединились и двинулись на сержантов.

- Послушайте, вы, менты поганые, - начал размахивать перед носом Коли с Юрой обрезком ржавой трубы самый буйный представитель местной фауны.- это наши дела, и мы в них по своему разберемся, а если хотите остаться живыми, уматывайте отсюда.

Эта тирада сопровождалась таким количеством отборного мата, что от его обилия листья на деревьях сворачивались в трубочку и опадали. Со стороны это было похоже на внезапно наступившую в середине лета осень. Тем более, что погода была очень похожа на осеннюю. Огромная черная туча накрыло небо плотным черным покрывалом.

- Вы не поняли? – продолжал качать права абориген. – Уматывайте отсюда побыстрее, а то под поезд засунем и скажем, что вы сами бросились.

Словно по команде, трое накачанных амбалов, схватили, стоявшую неподалеку скамейку и стали ей, как ковшом бульдозера, двигать Бунтова и Панченко к полотну железной дороги.

- Доставай ствол, – негромко сказал Коля.

- Не могу,- ответил Юра. – Я вчера был на дне рождения. У меня алкоголь в крови.

В те далекие времена обнажение оружия уже считалось его применением, за которым следовали экспертизы и оргвыводы, обычно не сулящие проверяемому ничего хорошего.

- А я не был, – вздохнув, ответил Коля. Он вообще по жизни был пофигистом, имел троих детей, и добавил. – Мне по барабану. – Он резко достал из кобуры пистолет.

- Вы ничего нам сделать не можете! – орал буйный вожак. – Мы малолетки! И нам ничего не будет!

Длинный грузовой состав прогромыхал у них почти за самой спиной, окатив всех стоящих на перроне, потоком горячего, пахнущего мазутом, воздуха.

Увидел ли машинист или помощник положение вещей на станции, догадаются ли они сообщить об этом дежурному? Сообразит ли дежурный, что им нужна помощь? Эти вопросы просвистели в Юркиной голове со скоростью литерного экспресса. А еще он ясно представил лежащий на рельсах, среди шпал и гравия, свой обезображенный труп и понял, что выход у обоих солдат железнодорожного правопорядка нет. Вернее он есть, но только один. Юра молча вынул пистолет из кобуры и произнес ставшую знаменитой с тех пор фразу: « Хрен с ним! Лучше сидеть, чем лежать». С кем должна остаться русская огородная культура хрен, он уточнять не стал.

Вожак только собрался сообщить, что то о защите своих прав, но не успел. Получив мощный удар пистолетной рукояткой с лоб , он улетел в толпу, где временно потерял дар речи и способность ориентироваться в пространстве.

Все разом прекратили базар, и в наступившей тишине, стало отчетливо слышно клацанье двух передернутых пистолетных затворов.

- Значит так, - сказал Коля. Он был старшим наряда и чувствовал моральную ответственность за происходящее. – У нас на двоих 32 патрона. Вы стоите очень плотно. Стреляем мы хорошо, а здесь даже целиться особо не надо. Значит, 32 трупа мы гарантируем.

Скамейка упала на ноги, державшим её, мордоворотам. Кто-то сзади тихой ойкнул и вспомнил отправившую его в магазин за хлебом маму.

И в этот самый момент сзади ударил раскатистый гром, пахнуло озоном, а между провисших на столбах проводов пробежали искры, следом налетел порыв ветра, как от близко идущего поезда. А следом послышалось знакомое по старым фильмам паровозное «Чух-чух» и шипение пара. Толпа замерла глядя за спины милиционеров, словно перед ними появились Сталлоне и Чак Норис одновременно. Их совершенно не интересовали два направленных на них пистолета и размазывающий по лицу сопли и кровь вожак.

Юра с Колей тоже обернулись и обомлели. На рельсах за их спиной стоял бронепоезд! Старый, военных времен, местами обгорелый, иссеченный осколками и пулями с красной звездой на борту и полустертой цифрой 45. На борту еще было что-то написано, но надпись была сильно закопчена, и прочесть её не получилось.

В борту открылась бронедверь, и из неё выглянул небритый закопченный мужчина в галифе, танковом шлеме и кожаной куртке.

- Пацаны, немцы далеко? – спросил он, бросив быстрый взгляд поверх толпы.

Толпа продолжала безмолвствовать.

- Вы призывники? – не унимался мужик. – Собрались для отправки в действующую армию? Почему стоите так плотно? Один налёт Юнкесов и хана вам придет. Кто командиры и где они? Мне надо пополнить личный состав. Большие потери. Бойцы, - сказал он вглубь вагона из которого тянуло пороховой гарью,- отберите человек 20 покрепче и посмышленее. Дураков нам не надо!

- А вы кто? – спросил он, вдруг увидев милиционеров.- Их командиры? – он показал рукой на застывшую молодежь. – Почему с погонами? Полицаи? Оккупанты? Этих двух тоже поднять на борт и допросить. Сзади Юрки с глухим стуком распахнулась еще одна бронедверь и несколько рук потянулись к нему, явно намереваясь затащить внутрь.

- Не имеете права! – крикнул Панченко.- Я советский милиционер при исполнении!... Для съемок фильма на действующей станции вам необходимо соответствующее разрешение. Вы мешаете движению пассажирских поездов.

- Каких поездов? – не понял мужик.

- Ближайший, скорый Киев-Адлер. – Должен как раз пройти по этому пути.

- Киев – Адлер? – переспросил мужчина в куртке. – А какой сейчас год?

- 1986- ответил Юра.

Что сказал в ответ мужчина, дословно передать не могу, могу добавить, что он очень грязно выругался. В этот момент снова грянул гром, снова поятнуло озном, раздался громкий хлопок и бронепоезд исчез, словно его и не было.

Площадь перед вокзалом опустела за секунду. В пыли остались лежать военные трофеи: обрезки труб, досок, выломанные штакетины, велосипедные цепи и даже такая экзотическая вещь, как нунчаки.

Из-за киоска «Союзпечать» вышел участковый и, поднимая нунчаки, спросил:

- Видели?

- Видели. – кивнули сержанты.

- Докладывать будем?

- Нет. – в один голос ответили Панченко и Бунтов.- По психушкам затаскают и из органов выпрут. Все показалось

- Согласен. – кивнул участковый, ему оставалось всего пару лет до пенсии. – А про это? Он кивнул на стволы.

- А не было ничего. – Коля с Юрой убрали пистолеты в кобуры. - Тоже показалось. В рапорте напишем, что в результате вдумчивой разъяснительной работы с местным населением драка была ликвидирована. Зачинщики были не выявлены, т.к. драка возникла стихийно.

- Абсолютно стихийно. – согласился участковый. – Лето в этом году жаркое, вот у людей мозги и плавятся. Бесятся все от жары. Вон на меня вчера теща со сковородкой кинулась, а я её чуть из конфискованного ружья не пристрелил. Но обошлось. Все целы и живы здоровы.

- Главное не забудь про патрон в стволе, когда оружие будешь сдавать.- тихо сказал Коля Юрке.

Вот, собственно, и все. Так бы и сгинула эта история, растворилась в массе других событий, но фраза «Лучше сидеть, чем лежать», запомнилась и ушла в народ. И не просто ушла, стала для многих сотрудников, да и не только, прямым руководством к действию в критических ситуациях и спасла немало жизней. Приближались другие времена, смутные, тяжелые, на фоне которых массовая драка на сельской привокзальной площади казалась теперь детской забавой. Но долго среди железнодорожников ходил странный слух: бронепоезд-призрак появляется только там, где люди, несмотря на страх, не отходят от своего места. Проверить это, к счастью или к несчастью, желающих больше не нашлось

Что именно тогда увидели сержанты Панченко и Бунтов — сказать уже невозможно.

Но оба после этого случая старались без крайней необходимости не смотреть ночью вдаль на железную дорогу.

Вот и вся история. Больше я о бронепоезде-призраке ничего не слышал, хотя очень интересно узнать, что же это такое и был ли он на самом деле, или мне это со страху

померещилось. Резолюция.

Данный случай был изучен, так как мимо станции Морская и села Приморка, проходит один из маршрутов БЖРК «Ланцет», который в ближайшее время должен быть поставлен на вооружение.

Что касается бронепоезда «генерал Дроздовский» построен он на деньги углепромышленников Донбасса и воевал на стороне белых. 23 марта 1920 года был брошен белыми в районе Туапсе. Был переименован красными в «Червонный казак». Последний бой бронепоезд принял 17 октября 1941 года вместе у села Бессергеновка. Здесь он сдерживал идущие на Ростов механизированные колонны немцев. Он, до темноты маневрируя, вел бой, потерял почти все орудия. Был отрезан от своих и лишен пути к возвращению. Накрыт массированным налетом фашистской авиации и был взорван, на месте его гибели осталась большая воронка с очень малым количеством обломков.

Как удалось установить заинтересовавшимся этим случаем военным историкам, бронепоезд видели еще несколько раз. На разных перегонах, но всегда в критических обстоятельствах. Сведений о нем очень мало. Во-первых, потому, что никто не хотел в то время признаваться, что в бою им помогал бронепоезд белых, а во вторых в живых осталось очень мало свидетелей этих событий. И тайна бронепоезда «генерал Дроздовский» еще ждет своей разгадки.

Так же было установлено, что летом 1986 года в элекстросетях СКЖД действительно имел место мощный энергетический сбой, спонтанно возникший, так же спонтанно и исчезнувший. Причины его установить не удалось.

В небе "дневные вампиры"

в небе дневные вампиры.

Вот знаете, я с определенных пор перестал рассказывать, на чем летал и воевал в Великую Отечественную. Раньше любил поделиться воспоминаниями, а потом завязал с этим делом. Почему? Потому, что мне перестали верить. В прямом смысле слова. Даже на ордена начали с сомнением смотреть, будто я их незаслуженно нацепил.

А знаете, как после войны и демобилизации летать хотелось? Ужасно.

Взмыть в ночное небо над городом, подняться повыше, насколько возможно, а потом выключить мотор и скользнуть вниз бесшумнойптицей. Чтобы все чувства на пределе, чтобы расчалки пели, как струны на гитаре и ветер в ушах свистел, а штурман сзади выкрикивал счет, а потом говорил «сброс» и сорвавшиеся с крыльев бомбы уходили отвесно вниз, сея смерть и разрушение.

Хотя о чем я говорю. Нет войны, нет бомб, да и самолета тоже нет. Я одно время даже хотел купить списанный аэроплан, восстановить и летать по выходным, детишек катать, любопытных граждан и девушек симпатичных, само-собой, но ведь не дали! Сразу разные люди стали задавать вопросы: «Зачем тебе это надо? Не налетался, не навоевался еще? И куда ты вообще лететь собрался, голубь сизый?».

Я тогда сказал, что музей хочу открыть, в память о боевых товарищах, не вернувшихся с заданий. А мне указали, что организация музеев у нас дело государственное, а отдельным частным лицам это дело без надобности. Они должны заниматься восстановлением народного хозяйства. Это и будет лучшим памятником погибшим товарищам. Города и села из руин надо поднимать, а он самолет списанный восстанавливать собрался. И ведь не поспоришь, все правильно говорили. В точку бомбы ложили, в смысле клали.

Догадались, на каком я самолете воевал? Не догадались? Какой самолет можно самому восстановить и летать над городом выключив мотор? Не догадались? Даю подсказку. Фильм «Небесный тихоход» смотрели? Смотрели! Дошло. Да я воевал на ПО-2. На У-2, этажерке, «русс фанер». Не удивляйтесь, это все названия одного и того же самолета.

А началось все именно с «Небесного тихохода».Почему? Сейчас приведу простой пример. Ответьте мне сразу, не задумываясь, носил ли Кутузов черную повязку на глазу? Ручаюсь, процентов 80 ответят, что носил. А почему? Потому, что Рязанов в «Гусарской балладе» зачем-то нацепил её Ильинскому. С этого и началось. Все решили, что у Кутузова на глазу была повязка.

На самом деле он никогда её не носил! Никогда!

Так же и с У-2. А Красной армии было 69 (шестьдесят девять) авиаполков в которых было 100% мужского летного состава и всего один 588 женский ставший потом 46 гвардейским. Повторяю – всего один! Но благодаря кино, все думают, что «кукурузник» исключительно дамский самолет. Вспомните: «В бой идут одни старики», «Небесный тихоход», « В небе ночные ведьмы» и тому подобные фильмы. Дошло до того, что мы летчики-ветераны с десятками боевых вылетов просто стали стесняться говорить, на чем летали. Вроде мы и не мужик вовсе.

На самом деле служба у нас была опасней, чем на ИЛ-2, хотя пользу мы приносили тоже немалую. Во-первых, что и говорить, По-2 стоит гораздо дешевле летающего танка. Брони у нас нет, пушек тоже. Вместо брони у нас фанера, вместо пушек один пулемет и бомбы под крыльями. Следовательно, чтобы построить нашу этажерку народному хозяйству надо значительно меньше денег.

А кому на чем летать выбираем не мы, а сама судьба и высшее командование. Попадая в летное училище, все мечтали об истребителях, штурмовиках и бомбардировщиках. Чтобы сбивать фашистских асов, жечь танковые колонны и бомбить Берлин, но не всем такое счастье выпадает. Кому-то надо и патроны с продуктами партизанам в лес ночью доставлять, а обратно раненых вывозить в люльках под крыльями, почту возить и на ночные бомбежки летать.

Что сама по себе вещь очень опасная. Хотя на войне нет, не опасной работы. Судите сами, в некоторых полках при не очень умелых командирах, потери составляли до 50% личного состава. А в нашем 20-30. Спрашиваете, почему? Все дело в формировании экипажей. Если командир умный, то ставит вместе опытного пилота и новичка, а если, мягко скажем, не очень, то экипажи сплошь из новичков формирует. Летите голуби в ночное небо. Вотони и летят. Кто возвращается, а кто нет. Такие вот дела.

Командир нашего полка был умным стреляным воробьем, нет, не воробьем - орлом. К формированию экипажей подходил тщательно и разборчиво.А нашу эскадрилью старался вообще не трогать и пополнять новичками лишь для учебы и по мере необходимости.

- Мне вашу нечисть трогать не хочется. – говорил он. – Уж больно вы слаженно работаете.

Что верно, то верно. Работали мы слаженно и точно, как командирские часы, без сбоев и ошибок. Налетали в темноте стаей, неся на своих перкалевых крыльях смерть и ужас для фрицев. Жгли цистерны с топливом, платформы с техникой, вагоны с грузами и пехотой и растворялись в ночном небе слегка подсвеченные заревом пожаров. За это нас фашисты прозвали «русскими вампирами». Почему?

Тут все, как раз просто. Если женщины-пилоты «ночные ведьмы», то мужчины, естественно, «вампиры». Ну не «ночные же ведьмаки», это, согласитесь, уже смешно.

Так мы и стали «Вампирами», мужской эскадрильей ночных бомбардировщиков.

Стратегия наша была проста и действенна. Сначала на картах, согласно данным разведки и аэрофотосъемки определяли цели и прокладывали маршруты. Ночью взлетали, занимали нужный эшелон, на подлете выключали двигатели. В полной тишине, нарушаемой лишь свистом ветра в расчалках, заходили на цель и, сбросив бомбы, уходили в сторону и ложились на обратный курс. Сзади море огня, взрывы. Мессера с аэродромов взлетают, а найти никого не могут. Двигатели у наших самолетов работают тихо,издалека и не услышишь. Это когда нашего главного механика осколок фашистской бомбы зацепил, и он в госпиталь отправился, нам на подмену прислали Петровича. Сказали, что он спец большой и не только в самолетах, вообще в любой технике. И точно – это он так отладил наши моторы, что они до самой победы в ремонте не нуждались. Он не только самолеты ремонтировал. Его тайной страстью, или как сейчас говорят «хобби» были часы. Он как их видел, про все забывал, сразу бросался чинить и отлаживать. Но было у него одно ограничение. Надо чтобы хозяин часов был если не героем, то смелым человеком и не трусом. Но это к делу не относится. Жаль рано его от нас забрали. Наш механик, как только чуток оклемался - сразу из госпиталя в часть удрал, и Петровича от нас забрали. Закончилась его командировка, значит. Механик самолеты осмотрел, языком поцокал и остался очень доволен работой своей замены. Даже предлагал его в наш полк на постоянку забрать, но в штабе сказали категорическое «нет», Мол, самим такие спецы нужны.

Конечно, без потерь не обходилось. Бессмертных летчиков не бывает. Возвращаешься с задания, на крыльях лохмотья перкаля, весь фюзеляж в дырках, но сам цел и невредим и, слава Богу. Так мы и летали. Жили от вылета до вылета. О том, чтобы дожить до Победы, честно скажу, не думали и не надеялись. Живым на базу вернулся и хорошо. Помянули не вернувшихся, и ждем новой команды.

Но вот наступил 1945 год. В воздухе запахло Победой. И мы вдруг поняли, что можем реально дожить. Но помнили при этом еще один суровый закон войны. Те, кто хотел уцелеть и начинал осторожничать, долго не жил. Отворачивалась от него удача.Она, как механик Петрович, любит смелых и честных. Поэтому, хоть и тяжело было, но продолжали летать по-прежнему: смело, думая лишь о выполнении задания.

Потом началась Германия. Летать стали реже. Пропала необходимость полетов к партизанам. Меньше стало ночных бомбежек. Ничего удивительного, площадь районов боевых действий сравнительно небольшая. Городки плотно стоят. Можно впотьмах разбомбить кого-то не того. Накрыть бомбами своих нам совсем не улыбалось. Но отдыхать в тени крыльев было рано. Бомбили переправы, дороги в Альпах. Бомбили мосты, до которых союзники еще не добрались и по которым недобитые фрицы спешили к этим союзникам смыться. Немецкие колонны на марше тоже в альпийские луга вколачивали. Удобряли землю, значит. Теперь, когда я вам всю диспозицию изложил можно переходить непосредственно к делу.

В маленьком немецком городишке с очень трудно произносимым названием, то ли Миттенгау, то Оберраменвальд, застряла немецкая часть. И не простая, а СС, и не просто СС, а особо секретная, фанатично преданная идеям нацизма, с руками по локоть в крови. В километрах в десяти от городка был мостик через быструю альпийскую речку. Фрицы очень хотели на тот берег, но мы им мешали. Не По-2 конечно. Не наш профиль. Ил-2 и дальнобойная артиллерия. Немцы сунулись на мост, штурмовики их вдоль дороги раскатали, указав оставшимся фрицам на бесперспективность этого занятия. Те намек поняли, вернулись в городок, забились в доты и дзоты и сидят тихо, изредка огрызаясь и готовя очередную подлянку. Без боя они сдаваться явно не собирались.

Мы, конечно, этот городок могли по кирпичику раскатать, мало ли они наших деревень и городов сожгли, но нельзя. Во-первых, среди городка стоял средневековый готический собор красоты и ценности необычайной, нам так в штабе сказали, а во-вторых, у нас был негласный договор с союзниками о сохранении этого городка. Мол, немцев всех перебить можете, а городишко разнести в хлам – нет.

Командование сразу усмотрело в этом подвох. И дураку понято, что в этом городишке есть что-то такое, что очень надо союзникам, а значит и нам тоже. По договору, после Победы городок попадал в американскую зону оккупации, и они станут в нем полновластными хозяевами. Но пока союзники были относительно далеко, а мы, как в песне поется в четырех шагах.

Стали над городком наши самолеты кружить, пытаясь понять, в чем дело, и где что спрятано. Немцы вяло отстреливались. Несколько раз с дальних альпийских аэродромов прилетали на помощь им «Мессершмиты». Ни один из них назад не вернулся.

Наши отцы-командиры задумались и пришли к выводу, что раз городок бомбить нельзя, то засевших в нем фашистов можно и нужно. Тем более, что на улицах было полно немецкой техники. Значит надо наносить удары по ней, причем до полного разгрома в виде вывешенного белого флага и криков «Гитлер капут».

Стоявшая в окружении городка пехота была тоже не прочь взять богатый трофеями городок. Но командование не спешило без острой необходимости отправлять в бой людей за несколько дней до окончания войны. Тем более, что с самого верха приказа о взятии городка любой ценой не поступало. Не было в нем стратегической необходимости и политической значимости.

Самым простым решением было бы выведение на прямую наводку мощных самоходок вместе с тяжелыми танками, которые бы методично сравняли все немецкие огневые точки с землей. Схема проверенная, рабочая, но в данном случае невозможная.

Не знаю, как и кому из штабных теоретиков попался на глаза По-2 и в чьей гениальной голове возник гениальный план точечных бомбежекгородка с помощью небесного тихохода. На беду в тоже время и в том же месте оказались командир и начальник штаба изнывающего без боевой работыженского полка.

«Ночные ведьмы» тут же заявили, что это как раз для них, и они готовы взвалить на свои хрупкие плечи выполнение этой ювелирной задачи. Сказано-сделано. Никто не стал откладывать дело в долгий ящик. На войне решения принимаются быстро. Тем более, ничего сложного в задании не было. С наступлением темноты жизнь в городке полностью замирала. Даже ССовцы сидели тише воды, ниже травы. Прятались по бункерам и носа не показывали. Ни прожекторов, ни зениток. Не бомбежка - ночная песня. Вечером две женских двойки ушли на боевую работу.

Обратно, на аэродром, вернулась только одна машина. Как она долетела вообще непонятно. Пулевых дырок в фюзеляже не было, но перкаль крыльев висел лохмотьями. У командира был безумный блуждающий взгляд. Когда она смотрела на небо, то начинала закрывать руками глаза и кричать, а её штурман повисла на ремнях безжизненным мешком. И это были не зеленые девчонки, а боевые летчицы, орденоносцы, у каждой за плечами десятки боевых вылетов!

Все были в шоке. Потерять 6 человек и три машины в конце войны и практически на ровном месте. В прочем у всех еще теплилась надежда, что ПО-2 такая штука, что может сеть где угодно. В ночь, на поиски, ушли две дойки Яков, но они вернулись ни с чем.

Утром нашлись все три самолета. Они оказались разбросанными в окрестностях городка. Причем было видно, что они не садились, не планировали, а падали почти отвесно. Да и на чем там было планировать? Перкаля на крыльях практически не было.

Девушки из женского полка горели желанием жестко отомстить за подруг, но командир соединения, отставил их в сторону и вызвал нас. Это редкий случай, когда задачу ставил он сам. Обычно этим занимался комполка.

- Не буду тянуть кота за рули высоты.- сказал он. – По сведениям командования, фашисты собираются вывезти на Запад, к союзникам, какое-то секретное оружие. Ну, или дождаться их прихода здесь, на месте. Поднять белый флаг и сдаться на милость победителям. Ведь как вы знаете, городишко этот должен перейти к амерам. Но в данный момент союзники сейчас прибыть сюда не могут. У них на перевалах проблемы с частями фанатично преданными фюреру.- Он криво усмехнулся и добавил. - Не удивляйтесь - и такие еще есть. Ведь они не только наших, но и союзничков массово расстреливали. Таким гадам терять нечего. Им это вряд ли простят. Поэтому, пока американцы застряли в Альпах, нам поставлена задача. Взять городишко любой ценой. Слышите, любой! Штурм назначен через два дня Новое оружие, это не шутка, а преимущество в будущей войне.

- Будет она? – спросил кто-то сзади. – В смысле, мы хоть домой успеем съездить в отпуск после Победы?

- Войны мы не допустим! – веско сказал командующий. – Но порох, на всякий случай, надо держать сухим. Поэтому, разные негласные договоренности с Западом, побоку. Очень не хочется класть солдатские жизни перед победой. Поэтому, ставлю задачу:разбомбить к чертям все что можете и заставить немцев сдаться. А если еще найдете, кто убил девушке, честь вам и хвала, а так же орден на грудь. Задача ясна?

- Так точно! – браво гаркнули мы.

- Выполняйте!

Развернувшись через левое плечо, мы вышли из штаба и отправились на аэродром.Зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня?

Под крылом расстилались аккуратные квадратики немецких полей, перечеркнутые следами танковых гусениц и испещренные оспинами разрывов.

- Вижу городок. – сказал я штурману. – Приготовиться к бомбометанию. Начнем с окраины.

Честно говоря, уходить на дневную бомбежку было неуютно, и даже немного страшновато. Зря улыбаетесь. Темнота наш единственный друг и защитник. А днем мы в небе как на ладони. Правда внизу, по данным разведки, ПВО практически отсутствует. Но все же…

- Самостоятельный выбор целей. – сказал яи отправил к немецким праотцам спрятавшийся за уютным домиком бронетранспортер. Железная коробка ярко вспыхнула, возвестив о начале карнавала. Обалдевшие от такой наглости фрицы по нам даже не пытались стрелять. Пока не пытались.

- Следующий заход на бреющем, с выключенными двигателями, пока гады не очухались. Утюжим окраины. После сброса бомб возвращаемся на базу. – скомандовал я.- До приземления не теряем друг друга из виду. При малейших странностях докладывать.

Всё это, слово в слово, я сказал на предполетном инструктаже, но повторение посчитал не лишним. Азарт боя штука коварная.

На маленькой площади торчала самоходная зенитка, кажется Flak 38. Наши непримиримые враги. Её экипаж изумленно таращился в небо, не слыша шума моторов и не понимая куда целиться. Зато мы четко видели цель. Две последние бомбы легли точно и кучно, прямо в корпус.

- За всех наших погибших ребят. – сказал я запуская двигатель под грохот взрывов.

- «Вампиры», летим домой! – скомандовал я.

- Так ведь солнце еще не село. – пошутил кто-то.

- Вот именно.- ответил я. – Мы теперь не ночные, а дневные вампиры. Мы воюем на светлой стороне.

Карусель войны работала на полную катушку. Мы заходили на посадку, а в небо взлетали новые самолеты. Ребята работали по уже опробованной и отлаженной нами схеме. От окраины к центру с выключенными двигателями. Городок сотрясался от бомбовых ударов.

Пока механики осматривали и заправляли самолет, а потом подвешивали бомбы, я подошел и похлопал его по борту, в том месте, где был нарисован развивающийся черный плащ. Всего графа запретили рисовать особисты.

- Не наша персона. – мягко указали они. – Чуждая марксистско –ленинской идеологии.

Я человек понятливый. Соображаю быстро. Два раза повторять не пришлось. И от Дракулы на борту остался один черный плащ.

- Граф к вылету готов! – сообщил механик, хлопнув тоже, на счастье по борту.

- От винта! – скомандовал я, и машина ушла в небо.

Теперь городок не выглядел мирным и сонным. Он горел и местами взрывался. Над ним кругами ходили наши машины, напоминающие ищущих добычу хищных птиц. А высоко в небе, чтобы не мешать тихоходам кружили наши Миги и Яки. Ситуация вокруг городка так обеспокоила фрицев, что они бросили на помощь последние истребители. Наши соколы были начеку и организовали немцам достойную встречу. Бой закончился победой наших ассов. Но победа победой, но бдительность терять было нельзя, и командование оставило в небе над нами истребители прикрытия.

- Кто крайний? Я следующий! Отомстим за девчонок! – моя машина пристроилась в хвост атакующей двойке.

- Картина Репина «Вампиры прилетели» - казал кто-то.

- Не Репина, а Саврасова, - поправил я. – И не вампиры, а грачи. И не прилетели, а вернулись, чтобы всю кровь у фашистов выпить.

- Пейте, пейте. - Ответил кто-то мне. – Может статься, что скоро пить не у кого будет.

- Скорей бы. – согласился я. – Вот тогда мы и станем грачами. Мирными птицами, вернувшимися по весне домой. Но пока у нас есть кого бить.

Я прошел над идущей к центру широкой улицей, разнес в клочья парочку грузовиков, а потом накрыл пытающуюся спрятаться в каком-то сарае самоходку. И снова ушел на аэродром.

- Давно так не работали. – сказали механики.- При дневном свете результативно, быстро и без потерь. А говорят, вампиры только ночью летают.

- Мы теперь «дневные вампиры». – повторил я.

- Если дневные, тогда не заигрывайтесь сильно. Скоро стемнеет.

- Это точно. – я согласно кивнул и добавил. – Внимание! Сегодня крайний вылет. Наступают сумерки. Вспомните, что с девчонками случилось в темноте.

- Приняли. – ответили в рацию. – отбомбимся и сразу домой.

Но у меня в голове засела одна мысль. Интуиция или внутренний голос подсказывал мне, что гибель девушек связана с темнотой. Городок погружался в сумерки, но видимость еще позволяла работать, а командир не должен возвращаться с задания раньше всех. Нас темнотой испугать нельзя, это наша родная стихия. Короче, мы с ведомым, решили сделать еще один круг, сбросить оставшиеся бомбы, не домой же их тащить, и с чистой совестью вернуться на базу.

Казалось, что надо совсем немного надавить и гарнизон вывесит белый флаг. Внизу, в обстановке тотального хаоса все взрывалось и горело. Среди огня метались перепуганные гитлеровцы. Лишь недалеко от собора мы заметили организованную группу фашистов в черных кожаных плащах.

- Сейчас мы вам плащики подпортим. – сказал я и зашел на цель. Спрятаться фрицы не успели. Он эффектно разлетелись в разные стороны. Только выглядело это, словно они махнули полами своих кожаных макинтошей и взмыли в небо, а не были разбросаны энергией взрыва. Они будто растворились в последних лучах заходящего солнца. Вернее сказать, спрятались от его лучей.

Вдруг грязно загнул матом сидевший сзади штурман. Он вообще умел высказать свои мысли доходчиво и емко, но чтобы так…Одновременно с криком застучал его пулемет. Я оглянулся - сзади нас пыталась догнать какая-то черная тень, но ей мешали достичь цели меткие пулеметные очереди. Не зря я долго его тренировал на полигоне и в воздухе. Ох, не зря. Как говорил в училище наш инструктор по стрельбе: «тяжело в учении, легко в награждении». Но в нашем случае до награждения надо было еще дожить.

Я добавил непрерывно ругающемуся и стреляющемуштурману несколько красочных эпитетов и рванул штурвал на себя. Машина свечой рванула вверх. Ну, это для меня свечой рванула. Для какого-нибудь пилота Яка или Мига мы просто круто поползли вверх. Но ведь вверх, а не вниз! Здесь на высоте, ещё светило вечернее солнце, тогда как окруженный горами городок целиком погрузился в густую тень. Гнавшаяся за нами темная хреновина со странным, напоминающим хлопок, звуком растворилась в вечернем небе. Без следа, словно её и не было вовсе.

Под радостные возгласы штурмана на великом русском языке, сообщавшем всем у миру, что не родилась еще та тварь, что сможет его достать, даже в чужом небе, я лег на обратный курс, бросив взгляд на погрузившийся во тьму городок и доминирующий над ним шпиль собора. Мне показалось, что он колеблется, или даже можно сказать – шевелится. И было это движение мерзким и неприятным, или это просто была игрой света и тени?

После приземления, отдав машину в заботливые руки механика, я устроил со штурманом небольшое совещание.

- Что ты видел, и почему закричал?

- Я увидел, как от шпиля собора что-то отвались и сейчас грохнется вниз. Но эта штука не упала, а погналась за нами. – ответил штурман.

- Погналась?

- Полетела, как живая. Я поймал её в прицел и отрыл огонь. Но пули эту тварь тормозили, но особого вреда не причиняли. Думаю, в конце концов, она могла нас и догнать. Но потом ты рванул к солнцу и гадина отстала, вернее пропала.

- Все ясно. – кивнул я. – Картина Саврасова «Грачи улетели». Имеет место быть явный недостаток информации. Нужны комментарии специалистов. – и, оставив штурмана в полном недоумении отправился в штаб.

Комполка с задумчивым видом стоял перед картой нашего района боевых действий.

- Здравия желаю! – гаркнул я.

- И тебе того же. – не по уставу ответил он показал рукой на карту. – Не поверишь, похоже,скоро без работы останемся. Как этот городишко возьмем, придется моторы зачехлять. Полетных заданий почти нет. Осталась мелочь: туда слетай, того отвези. Тоска берет. Похоже это наш последний парад. Думал когда-нибудь, что доживешь?

- Нет. – честно ответил я. – Не загадывал и не планировал. Плохая примета.

- Знаю. – комполка кивнул в ответ. – Все ваши приметы знаю. Сам таким был. Ты, кстати, с чем пожаловал? Слышал, в крайнем вылете у тебя был странный случай?

- Был. – согласился я, не понимая кто мог так быстро меня стукануть. – поэтому и пришел. Хочу больше про городок этот узнать.

- Узнать, чтобы разбомбить, или для каких других целей? Скажем, историей заинтересовался. Цель, между прочим, тоже благородная, для мирной жизни.

- Узнать и уничтожить фашистскую заразу, товарищ полковник. – ответил я. - Историю изучать будем потом.

- Ну, раз разбомбить, то здесь нам нужен узкий специалист. Он снял трубку полевого телефона и приказал позвать к нему майора Петрова.

Начальник Особого отдела полка майор Петров пользовался в части заслуженным уважением. Не будучи летчиком, сам научился летать. Причем я однажды видел, как он поднимает в воздух самолет, причем не По-2, а Як-3, причем довольно уверенно. Майор явился через пять минут с кучей бумаг в руках. Был свеж, подтянут, будто на дворе была не ночь, а обычный полдень. Козырнул, доложил о прибытии и замер с немым вопросам в глазах.

- По какому времени живешь, Петр Петрович?- спросил у него комполка.

- По московскому, Иван Васильевич. – ответил особист. – по московскому победному. После войны высплюсь. Недолго осталось.

- Ну, если можешь потерпеть, то расскажи нам, чем примечателен этот городишко. Вот командир «вампиров» интересуется. Очень у него руки чешутся разбомбить его к чертям собачьим, но претворить эти смелые замыслы в жизнь, что-то мешает. Вот он и хочет знать, что именно.

- Знаю я не особо много, но определенные наработки имеются. – ответил Петров, положив бумаги на край стола с молчаливого согласия командира. – Городок этот возник в средние века, как раз в период междоусобных феодальных войн, когда все воевали со всеми.

А тут такое удобное расположение. Окруженная горами долина с запада и севера отрезанная реками. С востока и юга одна дорога идет через перевал, а вторая через ущелье. Удобно обороняться. Народ это очень быстро понял и стал селиться. Причем народ непростой: алхимики, астрологи, маги, ученые разные. – в этом месте комполка удивленно поднял бровь. – Да, маги.- подтвердил особист. – Форма правления населенного пункта – магистрат. На городок регулярно совершали набеги местные бароны. Грабили, жгли, требовали дань. Творили беспредел до тех пор, пока в начале 15 го века город не возглавил маг Мерлигор Темный, известный средневековый маг, дальний родственник Великого Мерлина, большой специалист по темной магии. После этого набеги и грабежи прекратились.. Нет, о городке не забыли. Просто перестали нападать и грабить. Почему? Потому что среди баронов прошёл слух, что занятие это вредное и опасное. Потому что никто из завоевателей не возвращался назад. Одновременно в городе возник собор. Мрачное сооружение. Горожане в него ходили неохотно, но ходили, потому что другого не было.

В период войн с 15-го по 20-й век город ни разу не был захвачен. Наполеоновская армия промаршировала мимо, ничего не заметив. Армии союзников тоже ни на что не обратили внимания. И только в 20 веке городок перестал быть невидимкой.

- Очень интересная информация. – сказал комполка. – Маги, алхимики, Мерлигор этот. Но мне кажется, проблема не в этом. Все они давно кони двинули. Как это касается сегодняшнего момента.

- Я еще не закончил. – продолжил особист. – Дело в том, что жители городка, несмотря на полную защищенность от захватчиков, вообще не выходили ночью из дома. Ни под каким предлогом. Закрывали ставни, опускали решетки и сидели как мыши. Перед тем как в город вошли спецчасти СС все жители были выселены, и что характерно, они не выглядели особо печальными.

- Мне кажется, - рискнул вставить слово я.- что корень проблемы находится в башне. Не зря же американцы очень просили не трогать собор. Воспылали любовью к готике.

- После Дрездена? – усмехнулся особист.

- После Дрездена. – кивнул комполка. – Странно это. Артиллеристы башню обстреливали?

- Пытались. – ответил Петров. – Но безрезультатно. Она ажурная и очень устойчивая. Снаряды словно сквозь неё пролетают.

- Думаю, - сказал я. – что даже если мы возьмем город, то ночью нас ждет что то ужасное. Секретное оружие немцев, это сама башня.

- У вас хорошие аналитические способности. – сказал особист. – Нам такие люди нужны. После завершения летной карьеры мы вас найдем.

Лично мне эта фраза не очень понравилась. Что значит это «мы вас найдем», в каком смысле, найдём? Я не стал уточнять, тем более, что комполка спросил, какие у меня есть предложения.

- Есть предположение, - ответил я, - что эта башня живая!

Честно скажу, сказал и сам себе удивился. Эта мысль только что сама возникла в голове и я продолжил:.

- И переходит в активную жизненную фазу с наступлением сумерек. От неё отделяются летающие фрагменты, которые нападают на все живое в округе. Радиус действия их ограничен границами городка. По неизвестной причине они боятся солнечного света, как вампиры, и могут переносить его только в окаменевшем состоянии. Но в этом виде они очень горючи. Мы видели как сбитая из пулемета тварь упала на горящий грузовик и вспыхнула как факел. Отсюда вывод: предлагаю эту башню сжечь днем

- Отличная мысль! – воскликнул комполка и радостно похлопал меня по плечу. - Надо только найти рецепт горючей смеси и придумать, во что её залить и прицепить вместо бомб под крылья штурмовиков.

Рецепт горючей смеси нашли быстро. Он оказался в сейфе у Петрова. По понятным причинам здесь приводить её не могу. Мало ли что. А вот со средствами доставки оказалось сложнее. Смесь отлично получалась в топливных бочках. Но прицепить их под крылья Ил-2 не получалось. Вернее сказать прицепить было можно, но не быстро. Задача была технологически сложно выполнимой, а время поджимало.

- А помните, как мы танкистам в окружении топливо возили? – спросил комполка. – Бочки с соляркой под крылья подвешивали и доставляли куда надо. Страшновато было с ними под крыльями садиться, а что делать? Садились. Ни одного инцидента! Танкисты, кстати, из окружения вырвались. Уверен, у нашего зампотеха и зацепы сохранились. Привесим, подключим автоматический сброс и детонатор воспламенения и спалим эту башню к чертям собачьим!

Все радостно загалдели, восхищаясь техническим гением командира и запасливостью зампотеха. Это теперь я понимаю, что мы приготовили напалм, а тогда мы даже слова такого не знали.

Сказано – сделано. Работа закипела, но как говорится, человек предполагает, а судьба все делает по-своему. Сначала долго колдовали над смесью. Рецепт рецептом, но ведь объемы то разные! Надо было подобрать нужные пропорции для бочек. Потом подвезти жидкие составляющие, которые еще надо получить со склада. И выписать для этого соответствующие документы. Ведь никто просто так, под честное слово, их не выдаст. Вставить и закрепить взрыватели в бочках. А ещё найти злосчастные зацепы и проверить их работу.

- Правильно в народе говорят, где начитается авиация, там кончается порядок. – с чувством сказал наблюдающий за суетой Петров и вздохнул

- Товарищ майор, - решил воспользоваться моментом я. – Есть один вопрос, касающийся истории этого городка.

- Валяй, раз такой любознательный. – махнул рукой майор. – что-то неясно?

- Неясно, как обороняли город днем. При солнечном свете. Кто мешал захватчикам напасть на город с первыми лучами солнца, устроить блицкриг, а вечером спокойно удалиться с награбленным добром? Но ведь если верить вашим источникам это не происходило. Почему? Что мешало? – спросил я.- Враги просто боялись приблизиться к городу в любое время суток.

- Молодец! – похвалил меня майор. – Логично рассуждаешь. Я тоже об этом думал. Но никаких письменных свидетельств нет. А спросить не у кого. Очевидно, была ещё какая-то дневная пакость, но потом от времени сломалась, испортилась. На всякий случай, когда полетишь, будь начеку и действуй по обстановке. Сегодня башня должна быть уничтожена. Иначе завтра пойдет на штурм пехота.

- Есть действовать по обстановке. – сказал я.

- Ну, с богом. – сказал Петров и как мне показалось захотел меня перекрестить, но в последний момент удержался.

Солнце начинало катиться к закату. Времени до наступления темноты оставалось все меньше. Бардак на аэродроме закончился, и самолеты были готовы к выполнению боевого задания. Правда зацепов для бочек хватило только на одну эскадрилью, но больше и не надо было. Самолеты были заправлены и стояли с подвешенными под крыльями большими зелеными бочками. Согласитесь, груз опасный. Одна шальная пуля и уже не башня, а ты превращаешься в пылающий факел. Это, конечно, красиво, но больно и обидно. Они конечно здорово портят аэродинамику, но ничего не попишешь. Лететь недалеко.

- Может, проверим работу зацепов на сброс? – спросил у меня зампотех.

- А вы разве не проверяли? – спросил я.

- Проверял, конечно, но душа неспокойна.

- Пусть она успокоится. – сказал я .- Раньше надо было думать. Времени не осталось. Еще немного и тень от гор закроет городок и башню

Двойка наших машин слетала на разведку и доложила, что башня хорошо освещена и готова для экзекуции. Рвущихся в бой девчонок оставили на земле. Мстить за женщин должны мужчины. «Вампиры», как самые удачливые пошли первыми. День уже начинал клониться к закату. Надо было спешить. К тому же, как только мы оторвались от аэродрома, на небе стали собираться тучи. Сначала белые облака, потом тучки потемнее, и вот уже над городом повисло огромное, заслонившее солнце, черное грозовое облако. Плотное как свалявшееся ватное одеяло и черное, как пласт антрацита.

Именно примерно чего-то такого я и ожидал. Именно такой подлянки. Но солнечный свет все рано пробивал облачную толщу.

- «Вампиры», внимание, - скомандовал я. – Чувствую, сейчас начнется какая-то свистопляска. Будьте бдительны и действуйте по обстановке.

Башня замерла – зловещая и неподвижная. Без долгих церемоний мы стали заходить на цель. И в этот момент из тучи в шпиль башни удалила молния, вернее сказать, наоборот, со шпиля в тучу проскочил разряд. Он сыграл роль детонатора. Туча только этого и ждала. На нас обрушился такой ливень с градом, что солнца исчезло в льющихся с небес водяных потоках.

- Сейчас нам будет крышка.- подумал я и направил самолет прямо на башню. А башни уже почти и не было. Она стала рассыпаться на множество, как сейчас принять говорить «пазлов». Отвалившиеся от стен каменные горгульи и душераздирающим криком бросились на нас. Курсового пулемета и у нас нет, сбивать их было нечем. От парочки я уклонился. Каменным чудовищам летать было явно тяжело и непривычно. Ещё одну сбила с курса выпавшая из тучи здоровенная градина.

- Цель под нами! – заорал штурман.- Сброс!

Я дернул рычаг. Бочка ушла вниз. Ударилась о фрагменты башни, но не взорвалась!!!

Не буду цитировать, что я сказал в этот момент. Просто скажу, что ушел на второй заход.

- Цель под нами!- Заорал штурман, отстреливаясь от горгулий и пытающихся нас догнать и проткнуть кусков оживших кусков черепицы.- Сброоос, командиир…

Я дернул рычаг, но бочка не отделилась. Честно скажу, в горячке боя, я даже собрался идти на таран. Но тут я увидел, что на меня летит, явно собираясь протаранить, очень большая толстая горгулья в сопровождении стаи летающих черепиц.

- Хочешь таран, будет тебе таран! – подумал я, и чуть довернув штурвал, подставил по удар неотстыковавшуюся бочку.

Горгулья, не стала таранить бочку, а с жадностью вцепилась в неё когтями и одним рывком оторвала от крыла полностью, исчерпав запас своей летучести. Силы покинули средневековую старушку, т и она камнем рухнула вниз, крепко сжимая в лапах бочку с напалмом. Прогремел взрыв, башня вспыхнула как сухая новогодняя елка. Вспыхнула и закричала. Это был страшный предсмертный крик творения средневекового мага. Именно так, наверное, кричал последний дракон убитый далеко не последним рыцарем. Дико, заунывно и тоскливо. В этот самый момент ливень кончился, словно, где-то там, наверху кто-то перекрыл воду, и еще яркое закатное солнце осветило картину нашей победы.

Перед тем как идти на аэродром мы сделали круг вокруг башни, чтобы определить будущие цели и поняли, что их больше нет. Как не было и самой башни. В небе полыхали летающие куски, а те, что еще не горели, пытались догнать и атаковать наши бипланы. Но солнце, пулеметы и кружащие в небе истребители были нашей стороне. Современные технологии оказались сильнее средневековой магии.

Вернувшись на аэродром и подвесив под крылья обычные бомбы, мы снова взяли курс на городок. Бедолага горел. Там где раньше стояла башня, разливалось море жаркого пламени, медленно растекающееся по улицам, Откуда оно взялось? А вы представьте, самолет с бочками под крыльями взлетел, на цель зашёл, глянул, а её уже и нет. Что делать? Возвращаться обратно с таким грузом под крыльями? Упаси боже! Мы летчики, но не самоубийцы. Одно дело соляру нашим братьям танкистам подвозить, а другое садиться на свой аэродром с такими штуками под крылом. Посадка с неизрасходованными боеприпасами чрезвычайна опасна и запрещена инструкцией. Пилот обязать сбросить груз и не подвергать опасности жизнь боевых товарищей. А куда сбросить? Да туда где стояла башня! Зачем выдумывать, что-то другое, когда внизу кишели враги. Вот и падали пылающие бочки на голову несчастным фрицам.

Это оказалось очень своевременным действием. Над городком с труднопроизносимым немецким названием поднялся не один, а сразу несколько белых флагов самых разных размеров. Все было кончено.

Странно, но американцы, узнав о том, что башня случайно сгорела, утратили к городку всякий интерес и перестали штурмовать перевалы. Как позже выяснилось, спецчасти СС вывозили к союзникам какой-то секретный архив. Но застряли в этом городишке и стали ждать прихода амеров. Но быстро испытав на своей шкуре близость башни, перестали по ночам не то, что выходить без дела, бросили даже нести караульную службу и даже выходить ночью из дотов и дзотов. И это при хваленой немецкой дисциплине! После уничтожения башни и потока огня растекающегося по улицам они не захотели сгорать заживо и сдались.

Это был практически последнее боевое задание «дневных вампиров», как нас стали называть после этой операции. Очень скоро Германия капитулировала и война закончилась. Наш полк через некоторое время был демобилизован и расформирован. Наступало другое время. Время реактивной авиации и вертолетов.

Я, как уже говорил раньше, искал работу, связанную с небом, но найти не мог. Много было демобилизованных летчиков и все хотели летать. Но я продолжал искать, пока меня самого не нашел майор Петров. Но это уже совсем другая история.

Городок в Германии с трудно произносимым названием существует до сих пор, и очень любим туристами, которым его показывают как город магов и алхимиков.

На месте сгоревшей башни устроена аккуратная площадь. Стоя в центре которой, экскурсоводы рассказывают, что здесь в 1945 году советскими войсками был уничтожен средневековый собор необычайной красоты. Туристы смотрят и возмущенно цокают языками. На кладбище советских солдат погибших при освобождении города есть могилы советских летчиц. Кладбище ухоженное и аккуратное. Старые немцы помнят, кто избавил их от ночного кошмара. А в начале мая на их могиле появляется венок с надписью на ленте: «Девчатам от вампиров. Спите спокойно». Откуда он появляется, никто не знает. Но это уже другая история.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге