Пожалуйста, не сгорай

Нужно только чуть-чуть потерпеть

Коннор проснулся от тихого звука, похожего на скулёж собаки. Его тело горело, глаза не желали раскрываться — должно быть, ресницы снова покрылись засохшей жёлтой коркой. Попробовав пошевелиться, Коннор упал на пол и сжал зубы, стараясь не застонать снова.

Одеяло и простыня, облепившие горячую кожу наподобие кокона, отсырели от пота. Коннор резко дёрнулся и высвободил руки для того, чтобы с силой провести пальцами по глазам, открыть их и не увидеть вокруг себя ничего, кроме темноты. Однако в первые секунды, а иногда — минуты после пробуждения он мог ничего и не видеть, кроме цветных или чёрных пятен. С равной вероятностью сейчас мог быть как день, так и ночь.

— Эй, — хрипло позвал он. Вышло не очень громко, и Коннор попробовал ещё раз. — Лина… Кх-кх. Лина.

— Просто ложись спать, — яростно ответили ему откуда-то сверху. Коннор пошарил рукой по полу и понял, что свалился с кровати во сне.

— Я хочу пить.

— Спустись и налей воды. Не пытайся пробить меня на сочувствие. Ты не болен.

Коннор попытался возразить, но внятный голос сестры с лёгкостью перекрыл его хрипение.

— Ты не болеешь.

Коннор чуть приподнялся и, попробовав взобраться на кровать, придавил ногу сестры. В этом не было его вины, — убеждал он себя, — ведь он почти ничего не видел. Тем не менее Лина наградила брата хорошим пинком и спихнула обратно на пол. От удара в голове у Коннора прояснилось, и он увидел сероватый свет, грязные шторы на полу и совершенно неожиданно — склонившуюся над ним сестру.

— Я сегодня хотела устроиться куда-нибудь, — она замолчала, словно ждала какого-то ответа от Коннора. Но и он молчал, думая лишь о том, чтобы Лина убрала с его лица свои волосы цвета сероватой второсортной овсянки, которые той же самой овсянкой и пахли.

— Меня, конечно, возьмут — приличия ради, со смешным испытательным сроком, — продолжила она. — А недели через две найдут хорошую причину, чтобы меня выгнать. Я сама вижу эту причину. Она в тебе, Коннор, и в том, что я от тебя терплю.

Коннор щурился, пытаясь определить, где находится минутная стрелка — на половине пятого или чуть побольше того. Он не осознавал своей вины.

Сероватые волосы наконец соскользнули с лица Коннора. Лина отодвинулась от края кровати и заворочалась где-то вверху. Коннор смотрел на разделяющие их полметра высоты и думал, что будет для него мучительнее — взбираться к сестре и требовать принести воды снова или ползти, ползти по лестнице вниз, а потом цепляться за стол, а потом…

— Мне же вставать через два часа, — пробормотала Лина и вдруг подхватилась с кровати. Небрежно откинутое ею одеяло упало прямо на Коннора. Он с удовлетворением вслушивался в её шаги. Он знал, что будет, как всегда бывало — прохладная вода, лёгкий скрип кровати и мерное дыхание сестры. Вечное ворчание по поводу якобы обременительности Коннором он никогда всерьёз не воспринимал. Она просто принесёт ему воды, ляжет и заснёт, много не потеряв от этого, — вот извечное утешение, словно медленное брождение по кругу, возвращение каждую ночь к одному и тому же порядку вещей. Конечно, ничто не могло изменить этот порядок в мыслях восьмилетнего.

Только вот Лина с открытыми глазами лежала до самого утра, несмотря на огромное количество принятых снотворных таблеток.

… Во второй раз пробуждение далось легче. Утешало, что разбудили его не собственные жалкие всхлипы, а Лина, на этот раз пахнущая животными жирами, проще говоря — хозяйственным мылом, которое Коннор ненавидел с тех пор, как им стало не хватать на обыкновенное детское с календулой. Вообще, как это — не хватает денег на мыло? Он поморщился, когда сестра кинула в него одеждой.

— Просто оденься и уходи в школу, ладно? Не нужно устраивать сцен, харкать кровью и ползать на коленях, иначе я начну делать то же самое, только более натурально. День и так не задался.

И так каждое утро вместо обычного приветствия. Лина, наверное, просто не знала, как обращаться с внезапно свалившимся на голову братом, думал Коннор, и в этом был не так уж и далёк от истины.

Больше всего в школе Коннор любил то, что до неё нужно было идти. Туда и обратно в пелене серых туманов каждую осень. Иногда с неба начинала капать вода, и Коннор радостно смеялся, когда она затекала ему за шиворот, просачиваясь сквозь дырки в красном зонтике. Дождь и долгие прогулки, заканчивающиеся выговорами, никак не могли повредить его здоровью, думалось мальчику. И они действительно никак ему не вредили, пока он верил в это.

В классе осенью было холодно и сыро, так же, как и на улице, но там было много маленьких мальчиков и девочек, которые старались разговаривать с ним — поначалу дружелюбно, но по мере того, как Коннор всячески демонстрировал им своё отчуждение, их дружелюбие постепенно сходило на нет. Последней сдалась Джейк. Ему она не нравилась потому лишь, что напоминала сестру и внешностью своей — тонкие русые волосы, острый подбородок, смехотворно маленькие ступни и руки, — и поведением: вечное покровительство, но не тёплое и приятное, нет. Рвущее края его восприятия, словно ножом, неровное, как фанера, и такое же шероховатое. Обременяющее.

Коннор мог ещё прощать выходки своей сестры — иногда по воскресеньям и пятницам, ведь всё же был ей навязан. Навязан призраком внезапно скончавшейся матери и, чуть позднее — старшего брата. Однако Джейк никто не просил заботиться о Конноре, она ничего не была ему должна. Почему она отчаянно защищала его долгое время, казалось непонятным.

Ведь было же, было. Тогда, когда учителя становились слишком требовательны и жестки — Коннор ощущал миазмы их головной боли, витавшие в классе, — наседали на кого угодно, но не на Коннора. Тогда, когда один из учеников вдруг падал в обморок, или у него шла носом кровь, или что-то ещё случалось, выходящее за рамки обычного, помочь просили кого угодно, но не Коннора. Он, в принципе, не считал одноклассников плохими. Но мальчики были слишком не похожи на брата, на Фреда, а девочки были слишком девочками. Обычное дело. Коннор был уверен: во всём, что помогало укладывать неприятно хаотичную школьную жизнь в приемлемые рамки, стояла, даже возвышалась, как статуя, Джейк.

Каждый вторник, вот как сегодня, Коннор с трудом выдерживал три первых часа занятий. Предметы почему-то постоянно менялись, но последними уроками ставили неизменно мелкие и неважные — этикет, рисование или эти вот ещё танцы. С них можно было уйти, и никто бы не заметил.

Коннор воспользовался этим и сбежал, чувствуя себя в этот вторник почему-то хуже, чем в остальные. Голова ныла, как обычно — Коннор уже привык, но перед глазами плясали мушки, каждую он мысленно поименовал — Дженни, Мэри, а вот та, противная и не желающая уходить, Лина. Привкус школьной овсянки на языке тоже не желал никуда уходить, и это огорчало больше, чем ноющая голова, боль в ушах и даже Лина. Хотелось найти что-нибудь не столь отвратительное и зажевать.

Коннор знал, куда прийти за этим. Целые заросли травы, кисловатой или, наоборот, сладкой, росли на кладбище.

— Привет, Фред.

Рядом с могилой брата образовалась лужица, заросшая кустиками брусники. Хилыми тонкими кустиками, но их хватило, чтобы утешить Коннора.

— Я снова тебе мешаю, — печально сказал он, устраиваясь на полусгнившем столике. — А ты даже сейчас помогаешь мне. Как у тебя дела, братик?

Раньше так говорил Фред. «Как у тебя дела, братик?» — каждый день до последнего.

Иногда Коннору чудилось, что Фред всё ещё рядом. Не рядом с ним, Коннором, а конкретно где-то на кладбище. Может быть, он там, внизу, рядом с серыми плитами и жёсткой травой. Может быть, наверху, в сухих ветках мёртвых деревьев. Может, он бродит среди расцарапанных, наполовину разрушенных статуй, и видит, какими они были давным-давно, когда кто-то следил за ними.

Но вероятнее всего он был в руинах усыпальницы. Фред очень любил спать. Коннор поэтому был уверен, что присутствие брата ему только кажется. Фред уснул крепко-крепко, совсем-совсем уснул. Зачем ему просыпаться?

Лужица подёрнулась рябью. Откуда-то сверху свалился бурый листик и тут же утоп, лишь немного покачавшись на воде. Коннор достал из поношенного рюкзака красную вязаную шапку и натянул на голову, внезапно догадавшись, почему у него так болят уши.

К горлу подкатил комок. Коннору говорили, что так иногда бывает, если очень грустить, но он знал, что это очередной спазм и прямо сейчас его стошнит.

Так и вышло. Мальчик с трудом успел вскочить со столика и перегнуться через ржавую ограду, чтобы овсянка пополам с травянистой кашей оказалась за ней, а не на земляном холмике, под которым спал Фред.

— Я не болею, — сказал Коннор брату, вытирая рот. — В любом случае, не тем же, чем ты. Правда?

— Правда, — жёстко ответила Лина. Коннор сжался, подхватил рюкзак, отряхнул его от земли, но поворачиваться к сестре не стал. Мальчик был подавлен, расстроен тем, что сестра пришла сюда и застала его в разговоре с Фредом, но не удивлён. Это уже случалось.

Лина схватила Коннора за руку. Её собственная была холодной и влажной, как у кладбищенской лягушки, и этой самой рукой она потянула за собой брата. Тот дёрнулся, вырвался и прижал сползающую шапку к ушам.

— Даже не знаю, куда сдавать тебя — в школу, больницу или лучше оставить здесь и смотаться за священником.

— Зачем? — пробурчал Коннор, нехотя поднимая глаза. Лина встала перед ним — вся в чёрном, укутанная в чёрный же шарф, и полезла в карман плаща. Полинявшая оранжевая перчатка упала в лужу.

— Вот же дрянь! — она подняла намокшую перчатку и запихнула обратно в карман. — Зачем ходить в церковь, как думаешь?

Коннор не знал, зачем ходить в церковь.

— А ведь вы были там с тётушкой. Когда жили ещё в Саутварке, помнишь?

Коннор помнил, что он ходил с мамой в Собор. Это было восхитительное белое здание, похожее на один из тех сказочных замков, про которые рассказывал ему Фред. Внутри было множество цветных картинок, и про некоторые из них брат тоже рассказывал Коннору.

— Там было красиво.

— Мы можем сходить туда сейчас.

Коннор кивнул. Ему совсем не хотелось возвращаться в школу, а воспоминания о Соборе, которые он, казалось, мог попробовать на вкус, были приятными и светлыми, потому что неотрывно связывали Коннора с Фредом и мамой.

Лина сняла с руки сероватую дешёвую резинку и подвязала ею волосы.

— Только запомни, пожалуйста, мальчик. Если в церкви тебе «вдруг» станет плохо, я не буду тебе потакать и тем более объясняться со служащими.

Она не смотрела на неприглядную кашицу за оградой, но Коннор сразу понял, что сестра имеет в виду.

— Мне будет хорошо, наверное. У меня нет крестика только.

— У меня его тоже нет, — презрительно сообщила Лина, снова хватая его за руку. Коннор даже не стал вырываться на этот раз. — И не было никогда. Если тётка считала, что тебе нужен этот ржавый металл на шее, это было её право. А со мной тебе это не надо.

Лина, наверное, была всё же не совсем хорошей англиканкой. Но мамы больше не было, и не было Фреда. Коннор не знал, в чём искать спасения — но в Лине его не было. Воспоминания о хорошем казались близкими-близкими, как будто ещё вчера мальчик касался того, что любил.

Пока в этих мыслях не было горечи.

— Саутваркский Собор, — сказала Лина, когда Коннор, вымотанный от долгой ходьбы, незаметно прижимался к чёрным прутьям высокой ограды и восхищённо пялился на белые стены «замка». — Пойдём.

Коннор кивнул снова. Он чувствовал себя совершенно счастливым целых четыре минуты, до тех пор, пока не понял, что в Собор их не пустят.

— Чёрт. Богослужение, — объяснила ему Лина, и два совершенно разных слова в одном её предложении прозвучали противоречиво, но ясно. Коннор понял, что он не попадёт туда сегодня. И завтра тоже. Потому что завтра его совершенно точно отведут в школу.

Лина вздохнула, наверное, почувствовав настроение брата.

— Что ж, зато ты посмотрел издалека.

Это было слабым утешением. Коннор не мог понять — неужели в его жизни совсем нет места хорошим событиям, если даже одно-единственное, самое-самое последнее у него отобрали?

За углом начинается рай

Коннор курил, гуляя по Саутварку. Хотелось сгонять в Собор, но он прекрасно понимал, что в таком виде его туда не пустят ни сегодня, ни завтра, да и время для посещения было слишком раннее. Красная шапка, его любимая и единственная старая красная шапка, ничего уже не прикрывала и не грела, кроме разве что невозможно грязной макушки и кончиков замёрзших ушей ей в тон. Куртка Коннора была относительно шапки новой, но невозможно изгвазданной жиром и налипшим пеплом, чёрные спилковые ботинки покрылись жидкой коричневой грязью.

Мимо прогулял немолодой уже, лет за пятьдесят, бобби. Коннор облизал сигарету и торопливо запихнул её в бездонный карман куртки, туда, где лежали десятки подобных окурков. Полицейский уже прошёл мимо, видимо, ничего не заметив, и Коннор выдохнул облегчённо, засунул руку в карман, как вдруг старик обернулся.

— Сколько тебе лет, мальчик? — отчётливо спросил он. — Десять? Одиннадцать?

— Восемнадцать, — буркнул Коннор, прекрасно зная, что всё пропало. Он выглядел моложе даже своих лет. Теперь Лина узнает всё, ведь три года назад, по достижении своего совершеннолетия, она официально оформила над ним опекунство и теперь все дороги Коннора так или иначе ведут к Лине.

— Тогда всё в порядке, — философски заметил бобби. Коннор вытаращился на него, но тут же взял себя в руки. Какое-то вредное внутреннее чувство заставило его достать из кармана зажигалку и недокуренную сигарету, щёлкнуть и затянуться. Старик вздохнул и отвернулся, промолчав. Тем лучше. Коннор видеть не мог его отвратительно карих глаз.

Треснутые наручные часы показали семь тридцать. Коннор выкинул сигарету в мусорку и значительно прибавил шаг. Что он действительно пытался делать в последнее время нормально, так это учиться. Он не хотел, чтобы будущее было сродни настоящему, и не знал никакого иного способа, кроме хорошей, хотя бы сносной учёбы. Личная гигиена, Джейк, Саутварк, даже Фред — обо всём этом можно забыть на какое угодно время, а английский обязательно напомнит о себе.

Коннор зашёл в класс, плюхнулся на своё место и привычно нахохлился. Никого, кроме него, пары мальчишек и приставучей Джейк, столь же привычно подсевшей рядом, в кабинете не было.

Коннор думал, что огда-нибудь Джейк всё же оставит его в покое. Периодически она действительно делала это, и когда он расслаблялся, успокаивался, Джейк возобновляла свои нападки. Вот и сейчас она принюхалась к Коннору и нахмурилась недовольно. Как будто есть у неё право его осуждать!

— У нас сегодня замена, — негромко сказала Джейк. — Вместо Дервиша Коул. Он очень придирчивый.

Коннор кивнул.

— Лицо ополосни хотя бы. И… вот, — она пододвинула к нему сухие листики. От её движения половина тут же раскрошилась, и на парте остались мелкие слабо-зелёные кусочки. — Возьми.

— Что это?

Джейк взяла один лист, раскрошив в посиневших от холода пальцах.

— Не имею понятия. Папа пользуется этим после того, как курит. Не знаю, почему, но мама всегда молчит после этого. Может, и с Коулом сработает?

— На мяту похоже.

— Так вот ни хрена это не мята, Коннор, — неожиданно резко возразила Джейк. Она бесилась всегда, когда он ошибался. Коннор сам не принимал своих ошибок, и потому Джейк в роли дополнительной совести отталкивала его ещё больше. — Пахнет не так.

— Я ж не собака, чтобы нюхать, — привычно выщерился Коннор. — Что с этим делать?

Джейк утратила часть своей уверенности, чересчур заметно и резко откинула мышастые волосы назад.

— Точно не знаю. Папа жуёт, но…

— Ты не знаешь, что это такое и для чего, — Коннор смахнул листья на пол. — Я не буду пробовать эту гадость.

— Ты, видимо, считаешь свои страйки чем-то полезным? Только дурак поверит красивым снимкам с Вивьен Ли и Марлоном Брандо.

— Я знаю, какой вред приносит мне курение, в отличие от трети Лондона, которую ты определённо занесла в дураки.

Джейк молча полезла под парту подбирать рассыпавшиеся листья. Коннор отодвинулся, чтобы не мешать ей, и поморщился от пронзительного звонка, ещё одного источника своей головной боли. Перед глазами привычно проплыла молочная пелена, и вошедший учитель затерялся в этой мути. Высокий голос мистера Коула проник в сознание Коннора быстрее, хотя и не сразу.

— …Может, нам стоит потратить этот урок на подготовку к Хэллоуину. Думаю, бесполезно узнавать, кто не ленился каждый день заляпывать форму технички овсянкой, но должен сообщить — ей это почему-то не понравилось. Временно класс убирать некому. Давайте сегодня вычистим его так, чтобы к стенам хотя бы ненадолго вернулся их настоящий цвет, а в воздухе перестало пахнуть куревом. Вдобавок мне хочется, чтобы паутина на стенах и в углах класса была искусственной, а не настоящей.

Коннор уставился на то место, где в клубах белого тумана предположительно стоял учитель. Если бы он мог видеть его сейчас, несомненно, он бы не захотел его видеть.

— Я думал, мы приходим в это место, чтобы учиться, — сипло произнёс Коннор, вызвав неодобрительный гомон на задних партах. Джейк рядом вздохнула.

— Резонно, — ответил мистер Коул почти удивлённо. — Но тогда вам придётся задержаться сегодня.

Коннор с силой затряс головой, чтобы прогнать проклятые пятна, однако учитель воспринял его жест по-своему.

— Я знал, что это тебя не устроит, мальчик, — он чуть повысил голос, сделав его резче. — Тряпки здесь, в шкафу. Я кладу на стол ключ. Четыре человека идут со мной в чулан. Мётлы, запасной мел, порошок, сода — всё там. Заодно пройдётесь по коридорам на втором…

Коннор не стал его слушать. Он и так уже знал, что три с половиной часа сегодня пропадут зазря.

…С зоологии и искусства Коннор привычно сбежал к Фреду. Джейк попыталась увязаться за ним, но он оттолкнул её так же привычно, как и ненавистные предметы.

В той части Эбни-парка, куда направлялся Коннор, было так же тихо, как и всегда. Люди сновали в центре кладбища и вокруг него, Фред же лежал где-то посередине между тем и другим. Его сероватая плита стояла на холмике неподалёку от скромных могил других протестантов.

— Здравствуй, — Коннор плюхнулся прямо на землю, и к его бурым штанам немедленно прилипли влажные листья. Старый полусгнивший столик кто-то выбросил ещё три года назад, видимо, посчитав его лишним здесь. — Как у тебя дела?

Фред привычно молчал. Коннор продолжил:

— Помнишь, ты говорил мне, что хотел когда-нибудь стать писателем и опубликовать своё толкование Священного Писания? Я украл твою мечту. Надеюсь, ты не против. Жаль только, что придётся поступиться принципами англиканства.

Он стянул куртку и засунул руку себе под рубашку, чтобы достать крестик.

— Не думаю, что протестантам можно иметь его. Или всё-таки можно? Как жаль, что тебя нет со мной. Я не запомнил ничего из того, что ты говорил мне.

Коннор убрал крестик обратно и полез в карман куртки за окурком, но вместо него вытащил только горсть слабо-зелёной травы.

— Это мне Джейк подкинула, — словно оправдываясь перед братом, Коннор развеял траву по ветру и отряхнул руки. — Чёрт, я же всё потерял. Осталось только полстрайка, но это уж на самый крайний случай. Что ж, я всё равно собирался завязывать с этим.

— Вот и дивно, — произнёс чей-то голос. Коннор обречённо обернулся, боясь увидеть Лину, но его страхи не оправдались. Сзади, прислонившись к буку, стояла Джейк. Ветер растрепал её тонкие серые волосы, спутал их, заставив выглядеть совсем жалкими тонкими нитями. Изодранная синяя шаль слабо трепыхалась на ветру, но девушка крепко придерживала её руками. Кончик носа Джейк покраснел от холода.

Она вся выглядела жалко и не к месту.

— Что тебе нужно? — резко спросил Коннор.

— Тебя хотела увидеть. Мне не стоило приходить сюда, но ты же бываешь здесь, Коннор, каждый день, я знаю, — она говорила медленно, слишком медленно для Коннора, который хотел выслушать всё, что она собиралась сказать, затем только, чтобы потом прогнать Джейк. — Приходишь и сидишь, разговаривая с братом, которого уже шесть лет нет на свете. А я прихожу и стою, просто стою рядом. Потому что знаю, что ты есть. Ты живой. И я тоже. А Фред — нет.

Коннор сгорбился и сложил руки на скрещенные ноги. От лёгкой сырости кладбища его волосы завились в мелкие чёрные колечки. Он устало глядел на Джейк, вообще не стараясь вникнуть в смысл её слов. Она продолжала:

— Я бы не стала приставать к тебе, если бы не чувствовала точно. Коннор… Ты мне снился.

— А ты мне — нет. И что ж?

— Мне снятся только потерянные. Люди, которые могут в ближайшем времени умереть. Умереть, понимаешь?

— А неплохо, — обдумав эту мысль, Коннор чуть приободрился даже. — Умер — и никаких проблем. С Фредом буду чаще бывать. И Лины не увижу. Ну, надеюсь. Надо бы сделать так, чтобы она пожила подольше, а то мало ли…

— Дурак!

Коннор поднял голову и с недоумением вгляделся в белое-белое лицо Джейк, оказавшееся прямо перед ним, почувствовал сильный запах дождевой воды, кумарина и мха. Видимо, разговаривая, она подбиралась ближе.

У Джейк были серые, затянутые мутью глаза, как у слепой, и Коннор не отражался в них.

— Ты болен.

Она схватила его за плечи, и Коннор неожиданно для себя самого оторопел. Он не смог сбросить её маленьких синеватых рук со своих плеч. Джейк заговорила, на этот раз быстро-быстро, как будто опасаясь утратить эту странную короткую власть над ним.

— Что бы там не говорила Лина, ты болен, Коннор, и болезнь эта иного свойства, чем пишут врачи в твоей старой серой карте, которая сейчас лежит у меня, потому что ты, ненормальный, её потерял. Ты тянешься не туда. Ты не туда смотришь. Знаешь, если понадобится, я смогу сделать тебя слепым, чтобы ты пожалел себя ещё больше. Ничего не видя, ты, по крайней мере, будешь так же слеп, как и сейчас. Всё, всё, что нужно для твоего счастья, есть впереди. Но ты, — она с силой встряхнула Коннора, — смотришь назад!

— Что? — тупо спросил он, сплёвывая слюну на землю. Голова неожиданно закружилась, и Коннор толкнул Джейк, отползая в сторону. Его вырвало желчью, жёлтой и горькой.

Джейк выпрямилась. Она, такая маленькая и бледная, с облепленными волосами головой и покрасневшим носом, со своей изодранной синей шалью, в своих стоптанных чёрных туфлях показалась ему совсем высокой и чужой. Неожиданно для самого себя он схватил её за ногу и сдёрнул туфлю. Пальцы ног чуть отливали фиолетовым. Ошибиться было невозможно.

— Так я и знал, — прокомментировал Коннор. — Нахрена варфарин принимаешь?

— Это от холода, — яростно ответила Джейк, выхватила обувь и сбежала. Просто сбежала от него, Коннора. Ну, он ведь этого и хотел, верно? И всё же он проводил Джейк взглядом. Она бежала неуклюже, наполовину босиком по грязной земле и сырым листьям, пока не скрылась среди деревьев.

Коннор повернулся к могиле.

— А теперь я смотрю назад, Фред, как думаешь? Я правда мог бы быть счастливым, если бы смотрел вперёд?

Коннор отвернулся от Фреда и долго вглядывался в деревья, за которыми стояли другие могилы, могилы чужих.

— Нет, там я ничего не вижу. Пожалуй, я не могу ничего изменить.

Он достал сигарету и закурил.

Ведь кто-то же должен гореть

В Саутваркском Соборе было спокойно и тихо. Никто не играл на органе, никто не пел, даже священники скользили по светлому полу неслышно. Коннор восхищался этим вопреки всему своему цинизму: тяжёлые, шумные люди шли по светлому паркету, обращённые в себя или, может, в Бога. Как именно нужно общаться с Ним, Коннор не знал, но очень хотел бы сделать это. Утреня, вечерня, причащение как будто ничего для него не значили, Книга общих молитв была всего лишь книгой. Коннор знать не знал «Отче наш», а уж тем более песнь трёх вавилонских отроков, Симеона Богоприимца и литании Пресвятой Деве Марии и Иисусу.

С Богом нужно было общаться как-то иначе, не через слова, думал Коннор, смотря на высокие, как будто позолоченные — а может, и в самом деле золотые своды Собора. Светлые колонны плыли перед его глазами, льющийся из окон солнечный свет был так близко, что Коннору казалось — он сам летит, умер и полетел. Чтобы развеять наваждение, он встал и пошёл вперёд медленно, как будто поплыл сам, став служителем Собора, но совсем другим служителем.

Да. Этого ему бы хотелось. Служить тому, кто никогда не предаст его, и кого он сам не предаст по доброй воле, да, собственно, и по злой.

Коннор остановился и задрал голову. На него смотрели статуи, множество статуй, словно выточенных из слоновой кости. Некоторые из них блестели, тоже словно облитые золотом, или же этот блеск лишь чудился измученному, истощённому событиями последних дней Коннору.

Такие красивые и совершенные. Что все они значат, если там, снаружи, на улице — грязь, сырость и мельтешение Саутварка?

Коннор опустил голову и прибавил шаг, показавшись самому себе непривычно тяжёлым.

Тёмные джинсы со светлыми пятнами молока и въевшейся краски, кремовый свитер, обувь — уже не из спилка, и вечный красный рюкзак. Лучше, гораздо лучше, чем два года или пять лет назад, но люди всё равно косились на Коннора. Он был в лучшей своей одежде, но всё равно недостаточно хорошей для этого Собора. Но Богу должно быть всё равно, что носит Коннор. Главное — о чём он думает, верно?

Коннор остановился перед входом в Северный фасад. Золотисто-чёрный, как и листья под ногами, ещё неубранные с утра осенние листья, уже начавшие гнить снизу, но сверху слепящие глаз желтизной, пока кто-то ещё не успел на них наступить. В воздухе пахло пачули. Коннор любил этот запах, один из немногих действительно приятных ему.

Коннор отвернулся от великолепия Саутваркского Собора, от его изящества, строгости, от его совершенных статуй, от бесшумных служителей и пахнущих свечами скамей, от его спокойствия, от света. Он смотрел вперёд, на разбрызгивающих мутные лужи людей, тусклые фонари и густой чёрный туман, в то время как за спиной осталось любимое убежище его детства.

Ноябрь подходил к концу.

Коннор шёл домой, потому что больше идти было некуда. Эбни-парк слишком размыло, чтобы он мог появиться там сейчас, не замарав одежду. Школа как вариант не рассматривалась тоже — недавно Коннора выставили из литературного кружка. Без скандалов, без последующих сплетен, но также и без объяснений, в эту ещё среду под ледяной дождь. Коннор стоял перед дверью и мок молча почти сорок семь минут, до тех пор, пока не понял, что обратно в маленькую уютную комнатку, где проходили собрания, его уже не пустят. Сорок шесть минут казались ему долгим сроком для такого понимания, но слишком коротким для осознания того, что ещё одной радости свой жизни он лишился за просто так. На сорок седьмой минуте Коннор развернулся и ушёл, волоча за собой нераскрытый красный зонтик, чтобы больше не возвращаться.

Коннор поднимался по лестнице наверх, в свою комнату. Стены словно смыкались вокруг него, мир качался, в воздухе летала пыль, хорошо различимая в солнечном свете. Славно, что дома тоже можно разглядеть солнечный свет, думал Коннор.

Он прилёг на кровать и принюхался; аромат плесени, едва ли притупляемый лимоном и мятой, ударил в нос. Коннору не нравились большинство запахов, а этот он ненавидел почти так же сильно, как овсянку и хозяйственное мыло.

— Тебя потеряли в школе, мальчик.

Коннор даже не удивился, когда Лина легла на кровать рядом с ним и закашлялась, не в силах продолжать. Её сухой кашель преследовал его постоянно, каждый раз, когда он появлялся дома. Лина ходила за Коннором тенью в своём единственном домашнем платье, всегда на удивление чистым, но от этого противно пахнущим мылом, как и она сама. Только волосы сестры отдавали чем-то другим: в грязном виде — овсянкой, после мытья — зверобоем пополам с крапивой. Сегодня они были собраны в две жалкие косички и открывали чересчур большие уши. Вот Лина откашлялась и продолжила:

— Я думала, тебе нравится литература и тот писательский кружок. Жаль, что биология для тебя значит не больше, чем биополярные транзисторы и балет. Тётка хотела, чтобы ты стал…

— Ветеринаром. Конечно. А Фред хотел, чтобы я писал стихи. У Фреда больше шансов повлиять на меня, если честно. Было больше, — Коннор полез в карман джинсов за пакетиком с травой, некогда всученной ему Джейк, но вовремя спохватился и сложил руки на животе.

— Тебе нужно ходить туда, Коннор. Без школы у тебя нет будущего. Я найду тебе любого литератора, хорошего литератора, чтобы он с тобой занимался, если захочешь. Но, пожалуйста, не бросай, не сдавайся. Ты никуда не поступишь потом, ничего не сможешь сделать, сейчас без этого никуда. Я не хочу, чтобы ты жил в такой же нищете, в какой мы перебиваемся сейчас.

— Откуда ты возьмёшь деньги на занятия? — головокружение прошло, и Коннор резко сел на кровати. — Ты заметила правильно. Посудомойке платят немного. Вот если бы ты продала этот дом…

— Нет, — голос Лины разом охрип, она попыталась повторить движение Коннора, но неожиданно охнула и скатилась с кровати.

— Этот дом достался мне от моих родителей, Коннор. Пусть он ветхий, пусть я отдаю почти половину того, что получаю, за то, чтобы он не упал нам на головы, но…

Она замолчала, раздираемая кашлем где-то на полу. Коннор осторожно встал, обошёл кровать, присел на корточки рядом с Линой. Она быстро оттёрла рот и продолжила яростно:

— Это мой дом, мальчик. И я никому его не отдам просто так.

— Это наш дом.

— Нет. Мой. Единственная вещь, которая действительно принадлежит мне лично. Всё остальное я делю на нас или отдаю тебе одному, — она неловко приподнялась на локте, и в груди Коннора что-то кольнуло — он понял. Понимал он медленно, пока Лина пыталась сесть сама и не могла, говорила что-то про школу — почти убедительно, и кашляла, прерываясь с усилием, чтобы выдавить из себя ещё несколько слов.

Она была права семь лет назад, сказав, что Коннор мешает ей жить. Он действительно мешал. Лежащая на полу посудомойка, отчаянно кашляющая, ничего не добилась в жизни из-за него. Лина бросила школу и мечты на своё счастливое будущее в роли хирурга ради угрюмого мальчика, которого тогда не заботило ничего, кроме собственного горя, бросила семь лет назад.

Вот Лина поднялась, и Коннор задрожал от облегчения. Он не помог ей, не спросил ничего, пока она залезала на кровать и часто моргала красными-красными глазами. Когда её глаза успели покраснеть от полопавшихся капилляров, он не заметил.

Лина делала всё, пока Коннор ел, ходил в школу и в Эбни-парк, спал, читал книги и нисколько не думал о ней. У Лины не было ничего, кроме брата и дома, и первый ненавидел второе.

Первый много чего ненавидел.

Лина замолкла, и Коннор немного тревожно подошёл к ней. Сестра спала, её бледная кожа блестела, на платье пестрели сырые пятна. Коннор неловко коснулся щеки Лины — она была горячей и влажной.

Он сделал шаг назад, убедившись, что ничего особо выдающегося в состоянии Лины не было. Сам Коннор тоже часто потел во время сна и метался в жаре, просыпаясь обессиленным и уставшим. Лина отмахивалась от него, когда он просил её о чём-нибудь — о лекарстве, о сочувствии, о воде. Он «не был больным» тогда. Значит, Лина тоже здорова сейчас.

Коннор сменил джинсы на старые спортивные брюки, достал из шкафа чёрный пиджак — видимо, достался от дяди, — и накинул поверх светлого свитера. Немного подумав, он надел заместо ботинок красные резиновые сапоги и побежал по лестнице вниз, забыв про недавнее головокружение и лёгкую тошноту.

Окунувшись в месиво из воды, земли и чёрного дыма, Коннор и думать перестал о Лине. Он любил осень и вместе с тем ненавидел — она забрала Фреда, унесла мать. Могила Сары потерялась где-то в Лондоне, и Лина не хотела говорить о своей тётке ничего, а может, ничего и не могла рассказать. Коннор был слишком мал, чтобы помнить что-нибудь о маме, которая проводила всё свободное время в прокуренных барах Лондона.

Вот ещё один повод для ненависти. К кому конкретно, Коннор не имел представления — но кто-то же должен быть виноват в том, что Сара умерла, не успев проникнуться любовью к своим сыновьям, одуматься, чтобы как следует позаботиться о них.

До конца осени осталось два дня. Было довольно холодно, но всё равно слякотно и сыро. Коннор не удивлялся этому. А вот Джейк, внезапно вставшая у него на пути, послужила поводом для изумления и, на секунды позднее, вспышки неудовольствия. Коннор встряхнул волосами так, чтобы капли с них полетели на Джейк, но не успел сказать ничего. Она перехватила его запястья. За прошедшие два года она стала сильнее Коннора и удерживала его с лёгкостью. За это он на неё злился.

— Вернись домой, Коннор. Ты нужнее там, — Джейк разжала руки и прошла мимо, не собираясь убеждать и настаивать на своём. Она была совершенно уверена, что поступила правильно, предупредив Коннора, но не объяснив причины такого предупреждения. Джейк, видимо, верила даже, что он последует её совету. Однако, привычно проводив блеклую девушку взглядом — вид её уходящей нравился Коннору гораздо больше, чем приближающейся — он продолжил путь в Эбни-парк.

Рядом с могилой Фреда выросли неизвестные белесые цветочки, мелкие и невзрачные. Коннор хотел вырвать их с корнем, как сорняк, но передумал — они были лучше, чем ничего.

Он сел на землю и почувствовал привычный приступ тошноты, головокружения и головной боли. Год назад Коннор понял, что именно здесь, возле могилы брата, чувствует себя хуже, чем когда-либо, однако ходить сюда не перестал. Нет. Постоянно убеждая себя, что в Эбни было слишком холодно и сыро, что именно погода служила причиной отвратительного самочувствия, Коннор сам почти поверил в это.

— Англикане зануднее, чем протестанты, и могут ходить в Саутваркский Собор. Вот и все отличия между ними, Фред.

Коннор достал из кармана траву, бумажку и зажигалку. Тихий шелест и неясный шум заставили его поспешно спрятать всё хозяйство обратно в карман и осмотреться. Вокруг не было ничего, что могло бы шуметь или шелестеть — ни людей, ни животных, даже листья с эбнинских деревьев осыпались ещё в октябре.

И всё же что-то шумело и шелестело.

Коннор закашлялся и внезапно успокоился. Наверняка это просто чудится ему. Может, из-за долгого сидения на промёрзшей земле к его болезням добавилась ещё одна, и неясный шум — как раз один из её симптомов. Да. Точно. Он кивнул самому себе и полез в карман, упорно игнорируя происходящее вокруг. Коннор щёлкнул зажигалкой и подпалил бумажку с травой внутри, и тут что-то коснулось его. Кто-то коснулся его, и Коннор обжёгся, выронив и зажигалку, и зажженную самокрутку, потому что этот кто-то был адски холодным. Убедить себя, что в список его галлюцинаций включились ещё и осязательные, Коннору не удалось.

Он медленно обернулся, надеясь увидеть Лину, Джейк или хотя бы мистера Дервиша. Пусть даже его.

Покачивались облетевшие деревья. Небольшие лужи рябились от лёгких капель. Плыл чёрный смог. Воздух был на удивление сух: Коннор вдыхал его и задыхался.

Он никого не видел.

— Фред, — тревожно произнёс Коннор, скорее по привычке, чем действительно надеясь получить ответ. — Фред, если так действует та трава, то я больше не буду. Я правда завяжу с курением, Фред, пусть только пройдёт всё это…

Шум усиливался. Коннор пытался заставить себя уйти или хотя бы сесть на землю и успокоиться, подождать, пока всё пройдёт само по себе.

У него выходило плохо. Руки дрожали, однако Коннор не мог найти причин для подобной паники.

Постепенно в шуме он начал различать слова. Низкий вибрирующий голос произносил их быстро, невнятно, иногда запинаясь и продолжая снова.

— …навечно, на целую идиотскую вечность. И если бы я мог знать, ни за что бы не полез в тот дурацкий колодец. Actum ne agas или что-то вроде того…

Коннор всё же сел и судорожно вздохнул.

— …а он всё приходит. Приходит. З-зачем? Лучше бы жил своей жизнью. Умер бы когда-нибудь, но по-нормальному. Про спасение — чушь это всё. Снова эти приползут, будут жаловаться… Даже после смерти…

Коннор лёг и обхватил руками колени.

— …даже после смерти не могут, видимо, перестать. Было бы холодно, или жарко, или хоть как-нибудь, но ведь никак. Коннор, ушёл бы ты.

— Я уйду, Фред, — прошептал Коннор. — Если ты хочешь, я уйду.

Голос брата смолк. Коннору показалось, что деревья закачались сильнее — или это кладбищенский мир поплыл у него перед глазами. Ледяное присутствие Фреда рядом на миг обморозило, прошлось по телу и удивлённо потеплело. И всё же, когда безумный холод сменился прохладцей, Коннор прокусил себе язык, потому что услышал знакомое:

— Как у тебя дела, братик?

Коннор решил, что ему не жалко потратить остатки своего ума на такое странное, невозможное, необъяснимое осознание. Он нашёл в себе силы встать и осмотреться. Коннор махнул рукой на своё безумие и даже мысленно поблагодарил его, когда увидел светловолосого Фреда в его извечных белых брюках, дико торчащих из-под чёрного плаща. Образ брата почти полностью стёрся из памяти, но воскрес мгновенно, как будто всё время был рядом, как будто не пропадал никуда. Как и сам Фред, что уныло сидел сейчас на собственной могильной плите.

— Ты всё это время был здесь?

— Когда ты тоже тут присутствовал — да, — Фред говорил не так чётко, как… раньше, и Коннору приходилось вслушиваться в его слова, чтобы разобрать их. — Я могу шляться по всем местам, где побывало моё тело. И я это делаю.

— Фред.

Они уставились друг на друга выжидательно, напряжённо. Коннор чуть приоткрыл рот. Закрыл его. И всё же спросил:

— Почему ты умер?

Лёгкую прохладу мгновенно сменил жар, не горячий и резкий, а медленный, томительный — тот жар болезни, который убивает людей. Коннор вспомнил день смерти Фреда; вспомнил примочки, беготню, крики, собственный плач — долгий, болезненный, до боли в горле, и мокрые светлые волосы на серой подушке.

Брат словно почувствовал это за него.

— Я долго болел, братик, ты же знаешь. Люди иногда болеют и умирают.

— Но ты не из-за этого оказался здесь. Фред, единственное, в чём я уверен, что я проверял семь лет раз за разом, — ты мёртв. Я поверил этому сразу. Я это признал.

Фред захихикал и одновременно заплакал, кажется. Или хотел это сделать. Движение, когда брат рукой глаза прикрывал, было уж слишком знакомым.

— Я тоже это знаю. Я сразу знал, что умру. Я готовился к этому, братик. Если думаешь, что тебе кажется — тебе не кажется. Считай меня знамением божественным или чем-то вроде того. Хочешь сказочку?

— Я не хочу сказочку, Фред, — резко сказал Коннор. Что-то в брате ему не нравилось. Что-то изменилось в нём.

— Конечно, изменилось. Я свихнулся, — он засмеялся в голос, и Коннор сделал шаг назад. Что-то исказило звук смеха, сделав его совсем странным, пугающим тем более, что Фред никогда не смеялся так.

Он спрыгнул со своей плиты и пошёл к нему навстречу. Не поплыл и не полетел, не заскользил, как призрак, а сделал несколько шагов к Коннору, как обычный живой человек.

— Послушай, извини меня. Я не вполне вменяем. Верно. Я не в себе. Я чувствую тебя — единственного, зато ощущаю так чётко, будто и сам живой. Я семь лет думал над этим, Коннор.

Когда-нибудь и ты должен был меня почувствовать.

Коннор чувствовал, да. Так же отчётливо ощущал его жар, как и осенний холод вокруг. Видел, как и деревья, траву, облака и в луже — всё это вместе с собой самим. Вот только в луже не было Фреда.

Зато там была Джейк.

Коннор едва успел обернуться, как она с силой ударила его по лицу. Фред пропал, как и его голос, как и головокружение и странная горячка внутри. Коннор остался пустым. Он смог только часто заморгать, прогоняя возникшую белую пелену, и уставиться на Джейк. Она никогда не била его, но сейчас наградила его пощёчиной.

И снова.

И снова, ещё сильнее.

Лицо горело не внутри, а снаружи.

— Какого чёрта, — разъярённо начал Коннор, когда от боли пелена перед глазами рассеялась, открыв ему Джейк, разозлённую не меньше его самого. Её глаза горели, зубы были крепко сжаты. Лицо казалось безумным.

Она замахнулась снова.

— Что ты делаешь, ненормальная? — Коннор попытался перехватить её руку и не смог.

Джейк пнула его в живот. Когда он скрючился, она встала над ним и, словно разом остыв, произнесла холодно, так холодно, что Коннор вмиг отрезал от себя ощущение боли, поднял на неё взгляд:

— Лина умирает, идиот.

Доходило медленно, но дошло.

Дошло, и он пожалел, что больше не чувствует физической боли.

— Что?

Пожалуйста, не сгорай

Он щурился неодобрительно, этот чумной бобби. Вымораживал, кареглазый, Коннора, да только вымораживать было больше нечего. Он даже не пытался вести себя прилично или что-то отрицать, лежал себе в ледяной луже, представляя её формалином, и смотрел за плечо нависающему над ним полицейскому. Тому надоело, в конце концов, и он просто ушёл.

Четвёртое декабря тысяча девятьсот пятьдесят четвёртого.

После смерти Лины Коннор стал чересчур внимательно следить за временем. Его оказалось много. Последних наставлений сестры Коннор не выслушал, больше занятый своими собственными чувствами. На похоронах Джейк избила его так сильно, что пришлось вызывать скорую. Скорая не приехала — из-за густого тумана в Лондоне было приостановлено любое движение, и до больницы Коннора дотащили Джейк и пара угрюмых прохожих. В лечебнице Коннор пролежал дня два-три, потом сбежал.

В начале пятьдесят третьего дальние родственники Лины забрали её дом, и Коннор поселился на улице. Джейк часто приводила его к себе домой, и физически этому грубому провождению он противиться не мог. Когда она засыпала, Коннор выбирался из квартиры и уходил, каждый раз в новую сторону. Рано или поздно Джейк находила его в Эбни, кормила насильно и уводила с собой. Когда она завела привычку прятать ключи от квартиры, чтобы он не мог оттуда выбраться, Коннор завел привычку вылазить в окно с третьего этажа.

В июне пятьдесят третьего скончался от воспаления лёгких отец Джейк, и ей пришлось устроиться на работу в закусочную. В начале пятьдесят четвёртого — точная дата выпала из памяти Коннора — Джейк перевели на ночную смену, и она чудом смогла поступить в университет Сент-Джордж.

В тот самый университет, куда некогда мечтала попасть Лина.

Как говорила сама Джейк — и причём совершенно серьёзно, поступление в Сент-Джордж спасло ей жизнь и неоднократно. Ей диагностировали ранний атеросклероз сосудов головного мозга и нижних конечностей. Она отказалась от принятия варфарина, перейдя на аспирин, различные статины и антагонисты кальция. Однажды Коннор стал свидетелем того, как она вливает в себя мёд напополам с оливковым маслом, запивая это чаем на экстракте гинкго билоба. Раньше это могло бы рассмешить, позабавить его. Сейчас он не видел в этом ничего особенного, да и не хотел видеть.

И вот он лежал в луже. И вот он смотрел в небо. Левая его половина была затянута белой пеленой, как и воспалившийся от грязи глаз Коннора, про который Джейк ничего не знала. Сколько там дней он уже свободен?

Свободен от чего? Это не имело значения. Ничто не имело значения. Коннор был уверен, что в ближайшее время его не станет. Нет смысла тратить те крохи времени, что у него остались, на осмысленную деятельность. Зачем делать что-то, если результатов он уже не увидит?

Десятьтринадцатьдвенеделимесяцпятьнедель. Коннор следил за временем, но вяло, равнодушно. Осталась пустая привычка, не полезная и не вредная. За ней просто ничего не стояло.

А вот полицейский стоял. Маячил в радиусе слепоты Коннора, сильно с левой стороны. Его присутствие было ощутимо, оно заставляло чувствовать эхо раздражения и стыда. От последнего чувства Коннор легко избавился, а первое, давно прожегшее все уровни подсознания, полному искоренению не поддавалось.

— Разрешите мне под-дохнуть с честью, мистер, — пробормотал Коннор. — Доведите меня до состояния, в котором мне придётся удалить вас насильно. Заставьте меня подняться и по капле выдавить ваши глаза. Заставьте, принудите, обяжите меня. Только вы не заставите. Если я не способен встать ради я… меня… трэш, себя самого, зачем мне ради вас подниматься?

— Англия следит за тобой, мальчик.

Коннор чуть повернул голову. Раньше на подобное заявление он ответил бы захлёбывающимся смехом, вызывающим острую боль в сухом горле, и таким же острым: «А сдался я, собственно, Англии?». Сейчас он мимолётно отметил несвоевременность высказывания этого человека. Впрочем, уже через секунду мысль улетела от него, и Коннор ничего не сказал.

— Ты бездомный сирота, — утвердительно кивнул бобби — как там его? Коннор мог бы вспомнить имя, наверное. Но он не стал вспоминать. — У тебя вообще кто-нибудь есть, Коннор? Друг, который мог бы отвести тебя в больницу?

— А вы что всё вяжете. Взяли бы и отвел-ли.

— Сам ты не пойдёшь. Я слаб. Не могу отнести тебя, — полицейский коротко рубил фразы, будто сомневаясь в способности Коннора вникнуть в них. — Я хотел позвать других, но боюсь отходить далеко.

— Я вал-ляюсь в этом вот уже довольно давно. Тащите хоть М-милна с его медведем.

— Это обещание, Коннор?

— Муха не птица, а тоже л-летает! С чем его делают, как выпекают этот кот-тлетный, котлетный пирог? Рыба свистеть не умеет, я — тоже! Конфетный, конфетный, конфетный пирог, — наугад выдал Коннор. Старик молчал. Коннор не обращал на него внимания. В его сознании шагало прошлое — высокие, полуистлевшие, в белых перчатках на тонких руках духи. Из лиц их глядели события, образы, книги. Медноволосый парень обращал к нему глаза детства. Человекоподобный волк скалился смертями, тысячами смертей реальных и несуществующих. Девочка с фиолетово-синюшным телом и кровоподтёками на обнажённых плечах плакала под парящим в пустоте столом, прижимая к груди выцветший красный зонтик. Краска с него растекалась в разные стороны суматошно, неровно, пульсируя и темнея. Безликий священник обугливал руки о серебряный крест. В руинах серого дома вырастали призрачно-белые цветы и колыхались на призрачном ветру, ломались от беспорядочных прикосновений призрачных рук, съёживались от призрачного палевого огня.

Коннор тонул, хотя сознание его было горячим и сухим — сухим, как его тело, волосы-губы-руки, и только в глазах собиралось что-то мутное, чуть влажное, что не было слезами. Для выражения эмоций нужны эмоции как минимум — их не было. Существовала только иссушенная оболочка с взрывами ярких образов, перестроенных и додуманных мыслей в поражённом мозгу.

Старик пропал. Неощутимая масса со странным именем «Коннор», гонимая неким инстинктом, встала. С вполне ощутимым трудом она, еле-еле перебирая ногами в закоченевших штанах, побрела в сторону Эбни. Каждый шаг словно прибавлял ей значимости и возвращал в настоящее, но любая заминка грозила стать последней и вечной.

В очередной раз замерев, Коннор вдруг с силой затряс головой. Из носа тут же густо потекла кровь, и он запрокинул голову, рукой стирая красное с подбородка и губ. В нём вспыхнула злость на своё нелепое положение. Кровь текла, заливаясь в рот, Коннор сглатывал, кашлял и не мог остановить её. Во рту стало солоным-солоно и горько — он прекрасно помнил и ненавидел этот вкус. Прекрасный отрезвитель.

— Блэди слэт, — пробормотал Коннор и убрал руку от носа. Дальше он пошёл быстрее, пытаясь отдалиться от себя самого. Как будто то место, где он оставил красное пятно, могло пойти за ним.

Фред сидел на собственном надгробии и болтал ногами. Завидев Коннора, он не только не пошёл ему навстречу, но ещё и поморщился, как будто увидел что-то неприятное.

— Что, морда в крови? — с намёком на прежнюю угрюмость поинтересовался Коннор. Фред кивнул, смотря куда-то вдаль.

— Когда уснул он под холмом в лощине Лугнагалл…

— Я не хочу слышать этого!

— … он мог познать бы наконец спокойствие могилы — теперь, когда земля его навеки поглотила, над мертвой плотью вознеся сырой, холодный вал, — отстранённо продолжал брат, — когда б не черви, что вились вокруг его костей…

Коннор сел на тонко-белый слой снега рядом с забором. Откинул голову назад. Мелкие капли декабрьского дождя стекали по его лицу.

Фред давно не говорил ничего осмысленного. Наверное, как и он сам. Поначалу возвращение брата Коннору казалось счастьем, исступлённой эйфорией. Время текло. Он осознал хрупкость своего счастья — стоило надавить на иллюзорное стекло, выстроенное из воспоминаний, и всё разрушилось. Коннору нечего было сказать Фреду, и он молчал. Фред мог говорить, но ему нечего было сказать Коннору. Материальность лежала между ними границей-пологом: один по одну сторону, другой — по другую. Слова сыпались от одного к другому, но в них не было смысла. Коннора тянуло в Эбни, как и раньше, но он стал отслеживать опустошённость, которая появлялась после разговоров с братом. Когда он не навещал Фреда неделями, тот становился почти невидимым, и голос его поначалу достигал сознания Коннора весьма отдалённо. Когда Коннор учащал свои визиты, Фред становился почти осязаемым, его голос приобретал чёткость и приятность, как при жизни. Кажется, это мучало его. Отпустить Фреда, не приходить в Эбни никогда, позволив упасть непроницаемому пологу между миром мёртвых и живых было бы правильным решением. Но Коннор колебался — всё ещё колебался, не в силах его принять.

— Я хочу исправить всё, Фред! Вернуться на семь лет назад, сделать так, чтобы мы никогда не разлучались. Мы бы уехали к Лине до того, как отец заразил тебя, поселились бы с ней. Я был бы тихим, молчаливым, помогал бы ей, терпел её запах, терпел хозяйственное мыло, плесень, лимоны… Нет! Нет, я бы изменил и это! Я бы устроился на работу ещё в десять лет. Я знаю одного старика… Он был бы рад, если бы я помог ему с работой по дому… Он заплатил бы достаточно, чтобы я смог купить Лине новое платье, шерстяное, тёплое, тёплое с подкладкой пальто, хорошие перчатки, лекарства, лекарства и для тебя, Фред! Я бы работал, не жалел себя, только чтобы все вы были живы, — он задохнулся, восхищаясь такой возможностью. Тут же, быстро помотав головой, он продолжил громче:

— Пусть это только мечта. Может, я бы и не смог. Нет, я смог бы! Чтобы мне не кидали в лицо сходство с матерью-шлюхой, подохшей в грязи из-за долгов, с пьяным отцом, за ошибки которого расплатился ты… Фред… Я бы смог?

Коннор замолк, ожидая ответа.

— В лохмотьях, в шелках, яростно колотя друг друга и скрежеща зубами, они проносятся на лошадях оскаленных, руки худые воздев к небесам, словно стараясь что-то схватить в ускользающей мгле; и опьяненный их бешенством, я уже сам кричу: «Возмездье убийцам Жака Моле!», — прошептал Фред, дрожа, словно не осознавая смысла сказанных слов. Через призрачные его волосы просвечивали серебристые глаза. Трясущимися пальцами брат комкал бледно-красный шарф. Точно такой же, но в десятки раз более яркий, Коннор потерял год… два назад?

— Я бы смог, — яростно повторил Коннор. — Сейчас уже ничего не исправишь. Вас нет.

У него болели обветренные уши. Из левого глаза вытекало что-то жидкое, немедленно замерзая и стягивая кожу. Кровь, должно быть, размазалась по лицу и стекала сейчас бледно-розовым от дождя потоком вниз — Коннор чувствовал, как она течёт по шее. За исключением лёгкого головокружения, сознание его сейчас было более ясным, чем в последние несколько недель. Мысли о том, что могло бы быть, словно вернули его в прошлое.

Что могло бы быть… Коннор посмотрел на дрожащего Фреда. Подумал о могилке Лины, которую навещал всего дважды, боясь, что может обречь и её, привязаться к мёртвой больше, чем любить воспоминания о живой.

— Я бы смог, но этого не будет, не будет никогда. Господи, никогда больше не будет! Вас не существует здесь таких, каких я л-любил…

Коннор резко встал и замер. Перед ним предстало вполне очевидное решение проблемы, такое простое, что он засмеялся не желчно, а почти счастливо.

— Да, да, вот что я могу сделать сейчас!

Фред молчал.

Мысли в голове Коннора проступали быстро-быстро, как болезненные высыпания. Мышьяк? Нет, дело во времени. Времени нет. Верёвка и мыло? Так нет ни верёвки, ни мыла, ни дома. Исключительно домашний способ самоубийства, — яростно подумал Коннор. Нож? Он был. Коннор дрожащими, как у Фреда, пальцами полез в карман куртки и достал его — обыкновенный стальной нож, тонкий, плоский и ржавый. Грязный. Коннор начал вытирать его о собственные брюки, но остановился.

— Да какого чёрта, — он вытянул руку с ножом перед собой, неудобно перехватывая его. Безразлично, сколько грязи окажется на нём в итоге. Даже сейчас её было более чем достаточно.

Куда ударить? Свободной левой рукой Коннор хаотично ощупывал себя, словно не веря в собственную телесность. Пальцы разодрали пакетик, по ветру полетела бурая трава. Мутным взглядом Коннор проследил её полёт через Фреда; оттёр с глаза гной — он сочился обильнее, не успевал замерзать.

Быстрее-быстрее-быстрее. В бок? В глаз? Быстрее! В сердце? Коннор помедлил, вспоминая, где находится сердце. Прямо сейчас или… Нет, прямо сейчас.

Не дав себе возможности задуматься или остановиться, он ударил. Рука дрогнула и скользнула по вымокшей куртке.

Нож с трудом вошёл под жёсткое выступающее ребро. Всхлипнув, Коннор надавил сильнее.

— Что ты делаешь, братик?

Голос Фреда звучал теперь чётко. Коннор попробовал улыбнуться: скоро они с братом станут ещё ближе.

Ему всё же не хватило мужества. Коннор почувствовал острую боль и медленно вытащил нож.

Мир становился всё выше, дальше и выше, — кажется, Коннор больше не стоял на ногах, — кружился, но не уплывал. Напротив, Коннору словно выпала возможность в последние минуты видеть его в пронзительной чистоте.

Фред упал перед ним на колени.

— Что ты сделал?

Теперь в его голосе появился страх. Фред осторожно положил руку на бок брата, и Коннор дёрнулся. Холодно. Больно и холодно. Сознание всё ещё сохраняло ясность, и Коннор чувствовал себя самого: иссушенная кожа, по всему телу — стаявший снег и кровь, судорожно сжимающиеся лёгкие и зябкость этих призрачных рук. Ему хотелось отрезать всё это от себя, отрубить как больное и гниющее в себе самом.

— Я б-был плохим, Фред. Всё во мне было неправильно. Я стану правильным теперь.

— Ты теперь станешь мёртвым, — оборвал его Фред. — Вставай! Поднимайся!

Коннор почувствовал, как немеет кожа. Это брат старался поднять его. На руках Фреда отпечаталась тёмная кровь Коннора, медленно выцветающая до серого цвета.

Отстранённо улыбаясь, Коннор подумал — он не понимает…

— Ненормальный, — скороговоркой выговорил Фред. — Ради Аарона, Орлеанской девы, Господи, Давида и Каина, не нужно, Коннор. Прекращай! Проваливай! Отсюда! Прямо сейчас!

— Я хотел, чтобы ты мной гордился.

— Так этого ты хотел? — высоким голосом переспросил Фред. — Я ненавижу тебя, Коннор!

Его лицо, обычно спокойное, искажалось, темнело.

— Почему у меня такой глупый брат? За гранью ничего нет, Коннор. Всё, за что ты себя осуждаешь, останется с тобой навсегда! Твоё мелкое, ничтожное сознание будет болтаться в полной пустоте, если ты не выберешь другой путь, — Фред повышал голос, стараясь, чтобы он звучал ровно. Теперь он убеждал. — Но ты не сможешь выбрать его сейчас. Ты так уверен в собственном бессилии и порочности, что сам перекроешь себе сотни дорог выбора.

Коннор снова хотел улыбнуться, но не смог. Лёгкие схватил спазм, и ему пришлось открыть рот, часто-часто дыша. Холод Фреда, видимо, убрал боль, но не последствия раны. Может, Коннору и не было больно — но он умирал.

— Пока ещё есть время, Коннор, пожалуйста, уходи отсюда, — прошептал Фред. Коннор смотрел на него и думал, насколько всё станет проще теперь.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

В голове проявилось помутнение — кровь вытекала из него неровно, толчками — он чувствовал, как это происходит, всё осознавая. Фред всё ещё касался его, и перед глазами пестрило от серого, чёрного и красного на нём.

Коннор поднял взгляд выше — он всегда избегал человеческих глаз, но в этих посеребренных не было ничего человеческого, даже слёз. Внутри него что-то натянулось до предела, откликнулось далёким эхом. Коннор почувствовал всплеск сильных эмоций — что-то тёмное, щемящее, чужое. Это потекло внутри него, зашевелилось в нём.

Коннор отвёл взгляд, и горькое ощущение ослабло. Усилилась боль.

— Я чувствую тебя и их. Они собираются вокруг, посмотри, ведь ты уже можешь увидеть! — Фред сорвался на крик. — Слышишь меня? Уходи! Я всё равно не отдам тебя им. Я тебя не отдам.

— Кому? — едва слышно выдохнул Коннор, смаргивая слёзы на глазах. Всё происходит не так, как должно быть. Почему же ему кажется, что он забыл о чём-то, что-то не исправил? Всё равно, — попытался он успокоить своё пробуждающееся нервное сознание, — теперь уже всё равно. Всё останется позади. И всё же глухая тьма перестала казаться ему уютным убежищем. Он заколебался, начал соображать быстрее, чем когда-либо: он ещё мог спасти себя, но был ли в этом смысл? Никакого. Он никому не нужен, кроме Джейк, а Джейк потерпит. Ей будет даже лучше без него, она станет второй, другой Линой — замечательным врачом, свободным от отягощающих обстоятельств в виде больного прибитого существа.

Она не может вечно жертвовать другими ради одного Коннора. Коннор прикрыл глаза, судорожно вдохнул ледяной воздух и с силой вытолкнул его из себя. Слова Фреда утрачивали свою значимость. С неожиданно возникшим раздражением Коннору подумалось — неужели брат не понимает, что частично он делает это ради него?

— Отходов кусок! — его тела коснулись горячие руки, обнимая. — Живо прекратил!

Коннор застонал, когда его с силой встряхнули, выталкивая из тела ещё один сгусток крови.

— Ничего подобного не видела, — быстро бормотала Джейк, лихорадочно ощупывая его. — Кровь застывает в теле раньше, чем попадает наружу. Какого чёрта ты жив до сих пор? Если это тромбообразование, тебе уже не помочь…

Коннор открыл глаза. Фреда не было, как и его могилы — ни холмика, ни надгробия, ни покосившийся решётки. Джейк перебирала вещи в своём рюкзаке; светлые волосы в хвостике болезненно напомнили ему о Лине. Взгляд Коннора блуждал, цепляясь за любую деталь, за каждый кусочек жизни. Линялые перчатки Джейк валялись рядом. Небо качалось, штормовое, свинцово-серое, словно грязный фильтр сигареты.

— Зачем ты это задумал, придурок, гад, — не прекращая ругаться, Джейк пыталась удержать его жизнь внутри.

— Держись, братик.

— Фред? — бессвязно уточнил Коннор.

— Бред, — сердито оборвала его Джейк. — Будь добр, заткнись и не мешай мне, маленький кусок дряни. Сдохнешь — пойдёшь на опыты.

«Рад принести тебе пользу посмертно», — хотелось сказать Коннору, но длинные слова расползлись, как и любые попытки умереть без позора. Он подохнет, как и жил — до отвращения мелочно, бессмысленно, гадко.

Мысли обрывались на краю сознания. Его медленно забирала пустота, и он благодарно падал в неё, чтобы не слышать криков Джейк, призывающей его вернуться обратно, не видеть укоряющих глаз Лины, надуманных им самим.

— Ну что, ты рад? — спокойно поинтересовался Фред. — Ты этого добивался?

Коннор открыл глаза. Пустота окружила его молочно-белым морем, по которому шагал его брат. Коннор осторожно приподнялся, нелепо взмахнув руками в загустевшем воздухе, и спросил:

— Что случилось, Фред?

Фред посмотрел на него снизу вверх. В этой мутноте он казался очень маленьким по сравнению с Коннором, почерневшие брюки торчали из-под угольного плаща. В бровях и волосах брата запутался серый пепел.

— Мы вспыхнули одновременно, и оба зажгли себя, — Фред теребил алый шарф Коннора. Это был абсолютно точно его шарф, Коннор не сомневался. Почувствовав взгляд брата, Фред холодно улыбнулся:

— Можно оставить его себе, как напоминание о том пламени?

— Одного шарфа не хватит, — начал Коннор и замолчал.

Это не то место, куда ему хотелось попасть. Он продолжал чувствовать и сожаление, и раскаяние, и ненависть к самому себе, и даже боль в ребрах и голове. Кровь капала из носа, но не пачкала одежды, а испарялась бледно-алым дымком. Это пугало. Ему нужно было вернуться и попробовать начать сначала. Но такого шанса уже не было. Страх нарастал. Коннор помотал головой, и жизнь встала перед ним на своё место.

— Можно? — настойчиво переспросил Фред.

Коннор кивнул и открыл рот, чтобы задать вопрос, но губы раскрылись, и язык беспомощно проворочался во рту.

— Тебе пора, — Фред обнял его, и на этот раз его руки были горячими. — Ты ведь хочешь вернуться, мой маленький брат?

— Я хочу вернуться, — беззвучно ответил Коннор, и Фред толкнул его.

Коннор открыл глаза, встретившись с внимательными серыми глазами Лины. Сморгнув кровь, гной и слёзы, он разглядел багровые полосы под этими глазами, фиолетовые тёмные круги, впавшие скулы и иссушенные губы Джейк, наскоро поцеловавшие его в висок.

— Спасибо. Боже, Джейк, большое тебе спасибо. Я всё исправлю. Всё, всё исправлю, — он чувствовал облегчение и мутный проблеск счастья внутри. Всё ещё можно исправить. Всё поправимо. Дышать было сложно из-за тугой повязки на рёбрах, но Коннор чувствовал, что впервые дышит в полную силу. Холодный декабрьский воздух проходил сквозь него, проясняя сознание.

— Конечно. А сейчас в больницу. Ты пойдёшь на поправку наконец, — Джейк запахнула на нём куртку и помогла подняться. Коннор встал.

— Я говорил что-нибудь?

— Ты постоянно твердил что-то про своего брата Фреда, — Джейк подхватила свой рюкзак и слабо улыбнулась Коннору. В этой удивлённой улыбке читались облегчение и усталость. — Но ведь у тебя никогда не было брата.

Коннор долго молчал, изучая небо и покачиваясь. Наконец он повернул голову к пустому холмику, слабо присыпанному снегом. На безупречно белом Коннор заметил красное и зелёное. Среди кожистых побуревших листьев брусники горели бордовые ягоды.

— Он сгорел, — просто ответил Коннор. — А я нет.