Позабытый эскиз (сборник миниатюр)

Опера девятого месяца

Увертюра.

Выползая из колодца дворов, у края сцены появляется пьянчужка. Он смотрит сентябрем на извилины улиц, возводит руки к небу и начинает дирижировать бегом машин. Их механизированное чрево, как по скачущим черным бобам на нотоносце, разрешается фантасмагорией звуков: рык выхлопных газов, перестук двигателя, скрежет колес… Пьянчужка бьется в конвульсиях, наращивает темп. С его лба брызжет пот, с губ срывается неразборчивый речитатив. Крещендо, экспрессия, форте-фортиссимо, всполохи бури…и вот он извергает хмельное семя из сколотого горлышка.

Антракт.

Толпа стиляг с опухшими лицами пошатнулась и перебралась в Клондайк, благотворительную столовую.

Акт первый. Финал.

От щебетания пыльного ветра на деревьях колышутся скукоженные тела повешенных, а под подошвой трещат кости их пожелтевших собратьев. Под занавес багровые плоды боярышника совершают сочный суицид, отрываясь от древесной пуповины и разбиваясь о жухлый асфальт.

Осень, ты осквернительно прекрасна!

Пернатый культ

Пучеглазая городская сколопендра, зацепившись губоножками за провода, свернулась в кольцо и гнусаво сообщила о прибытии на конечную станцию. Просочившись сквозь ее невнятные слова, сияющая монета запала в брюхо и звонко брякнулась солнечным ликом о дно. Пришлось выпасть из разжатой челюсти на безлюдную платформу и неуместно оказаться на голубиных поминках.

Крылатые “крысы” сыто распушились под скамьей, где справляли панихиду у растерзанного тела голубки, навеки заснувшей в ореоле собственной перины. Незваного гостя встретили хоровым урчанием, запевала проворковал анафемы, и птицы грозовым облаком унеслись к каменоломням, набивать зобы.

Оставленный наедине с умершей, я вмешался в ее покой и выудил крохотное сердечко, что ритмично закудахтало между пальцами, спутав их с костяной клеткой под пернатой грудью.

Сточные обстоятельства

Я был повелителем птиц. Резко вскинутым кулаком приказывал пернатым взвиться в небо, а протянутой рукой - вернуться и пустить свои ороговевшие корни тиса в замерзшую ладонь, чтобы выклевать из линий сердца и жизни горстку семян.

По сговору непредвиденных обстоятельств, последнюю горстку чернобрюхих отпрысков подсолнуха я рассыпал по тротуару, когда вступил в молчаливую перепалку с коммунальными недоглядками. Тогда дело дошло до уличной драки: выйдя поутру из подъезда, я разбил лбом толстую корку льда, размазав по потрескавшейся физиономии этого скользкого типа слюни и кровь. Это был блицкриг с пронизывающим дворовую тишину матерным кличем.

Оглушенный блеском фейерверков, посыпавшихся из глаз в честь моей безжалостной победы, я пришел в себя на дне колодца. На поверхности муравьи-рабочие в хитиновых жилетках водили ритуальный хоровод и ощупывали мое тело стальным крюком. Внезапно люк растущей луной загородил собой дневной свет, и я захлебнулся феромонным журчанием канализационных вод.

Ласка утренней зари

Распутная ночь оставила на воротничке небесной рубашки перистый след от помады из алых облаков. Дома, как зубья молнии на брюках со стрелками, стягивали края улиц, по которым золотыми стежками в разные стороны мчались автомобили.

Вереница мыслей о потерянном времени ранним утром сплелась вокруг шеи удушающим узлом, и как непослушного пса затянула в общий поток, где люди в дреме, осознанном сне, уходили под землю к железной гусенице, что в своем чреве доставляла их к центру ожившего города.

Мешок у обочины

Я в испуге очнулся от бездыханного сна, запутавшись в пластике черного мешка. Надорвав его податливую поверхность, я вывалился на обочину и поковылял прочь от ночи, загнавшей луну в петлю. Она задохнулась под млечным потолком и обернулась ко мне ликом смерти, чтобы звездной пылью замести мои следы.

Одним торопливым утром я искал возможность повеситься от души, когда оказался в будничном замесе человеческой массы. Скопившаяся толпа на пешеходном переходе, как урина в мочевом пузыре, давила на проезжую часть. От недержания капли плоти с конечностями просачивались на перекресток, за ворот стадности вытягивая меня за собой.

На белой полосе асфальтной тельняшки я поймал попутку суицида и попросил подкинуть меня до забора. Там я зацвел пластмассовым венком и развивающимися на ветру траурными лентами пожелал прохожим доброго пути.

Одноместное каноэ

Осенними дождями над землей размывается зима, и мокрый снег скулит под лапами облезлой псины. Она водит черным носом по отпечаткам собственных пят, ищет место, где бы вырыть мне пристань.

Я под землей. Под вековым древом, в темнице его спутанных корней брожу по лабиринту времени, встречая истлевшие тела мною прожитых дней. Жду прошлогоднюю весну, чтобы с талыми водами уплыть из забвения.

В моей голове одревесневшие нервы крошатся желтой пыльцой. В их чернеющей кроне, в клубке спутанных ветвей скоблится огромный термит. Он когда-то был человеком, он был мной – путешественником по лабиринту времени. В деснах его застряли занозы, проросли глубоко в череп, и мандибулы выдавили пожелтевшие клыки. Они опали, будто листья в осеннюю пору.

Теперь он скоблит для меня одноместное каноэ. Гвозди от его крышки болтаются на брелоке из змей, переплетенных в чешуйчатые цепи. Они кусают за пальцы, соблазняя уплыть раньше времени по песчаным барханам, глубже в забвение.

Прикрасы тинистого потомства

Монотонная духота переполняла чашу терпения кисельными водами сонливости, от которой граненые очертания офисного стакана размыло опустившимся плёнчатым веком. Мысли неторопливыми медузами проплывали мимо разбухших папок с делами и кишащих планктоном переговорных.

Со всех сторон доносился клавишный цокот и клацанье зубов компьютерных грызунов. В дальнем углу принтер брюзжал по-стариковски, выплевывая забрызганные чернилами листы бумаги, а рядом с ним - похабно скрипел сканер, соскучившись по моде ягодичных откровений.

На пороге мертвой линии меня затянул вакуум идей, отражаясь нервным тиком курсора посреди пустой страницы. Патрон, закончив с ревизией на складе, нюхнул пороха и полетел по длинному коридору прямиком мне в лобную долю.

Inдекс наводнения

Пенную волну паники прибило к уголкам губ, окислив горло желудочным соком, когда я стоял на крыше высотного дома, выросшего на голодной реке, и смотрел, как каждый звонкий всплеск по кирпичику обгладывал фундамент.

Здание медленно кренилось к воде, намереваясь раствориться шипучим облаком на ее морщинистом языке. Дом со свистом дышал ветром сквозь безоконные поры и гудел в агонии стальными лестничными пролетами, слабо привинченными болтами к стенам. Лифт не внушал доверия – его инсультная улыбка механических створок напоминала халатную насмешку.

Я видел перед собой единственный путь спасения – фасад, облепленный ступенями, на подобии тех, что осыпаются древностью инков. Запоздалая весна в ребяческой манере раскидала по ним облизанные холодным солнцем леденцы, ступив на которые даже самым уверенным шагом, рискуешь заскользить в головокружительном спуске.

Так я застрял в петле сновидения, не решаясь нырнуть в пробуждающую пропасть.

Движение пера

Прозрачный шелк идеи витал невесомым облаком где-то поблизости и не решался опуститься на кончик пера. Чем он так обеспокоен? Чего так нарочито опасается?

Рядом кружили другие, но уже цветные полотна разномастных мыслей, подлетая смелее, теснее, навязывая свою компанию и буквально стекая на пустой листок приторным сиропом. Они напоминали мне назойливых мух с перламутровыми брюшками - надоедливо жужжат, лезут в глаза и уши, стремясь стать первыми.

Мне же интересна лишь та одна - невесомая, напуганная, несовершенная. Хочу схватить ее, пронзить кончиком пера и оставить истекать чернилами на помятом клочке бумаги.

Город птичьего полета

Рокот механизма, тягающего лифт сутки напролет, отзвучал в ответ на отжатую кнопку вызова: кому-то приспичило побеспокоить субботний сон соседей и поехать на последний этаж. За рокотом - лязг стальных ступенек под шагами вычертил крутой подъем еще на два пролета, и вот нога уже ступает на мягкий рубероид.

Взгляд скользит над пропастью, цепляясь за очертания индустриальных скал. На протянутую ладонь легко уместились улицы маленького города, стрекочущего тыквенными фонарями и редко зажженными огнями в глазницах домов. Ночные тени шелестят между кварталами, за спиной гудит потревоженная почти осенним ветром листва с верхушки лесной шапки. На горизонте клокочет молчаливая зарница.

Невидимые узы времени

Расплавленный ирис стынет между ресниц и не дает векам разомкнуться. Тяжелым камнем голова ложится на плечо обворожительного сна. Черная зараза растекается по телу: озноб, холод, стоны, кошмары. Пугающий плен губительной хвори. Сколько времени на часах? Сколько часов на счету?

Стрелки медленно сближаются, и сухие песчинки замерли в полете над рассыпчатой дюной в хрустальной вазе. Холодная рука отбирает души у этого мира. Они просыпаются уже в другой реальности и чужими друг для друга.

Город Ca

В этом городе не осталось улиц, все засыпало кальцием зубов, скрежетавших от злости и скорби. Брошенные дома походили на останцы, обращая кварталы в мраморные хребты, теснившиеся в густой хвойной заросли. Надо было уходить, но я потеряно бродил по сумрачному лесу с пустыми высотками, словно в поисках нового приюта.

Вся моя жизнь уместилась бы в одну коробку, если бы ее не разбросало то тут, то там. С чего бы начать? Я опустился на лавку у забытого кем-то столика и прислушался. Позади хрустел кальций, где-то впереди бурчали голоса таких же будущих беспризорников, как и я, по бокам мельтешили тени, пахло промерзшей глиной.

«Пора-пора, пока!», - какая-то дама в черном неожиданно вышла из-за спины и, оставив на столе соленые леденцы, помахала мне рукой.

Она последняя, кто пришел попрощаться, и вслед за другими - оставила меня, скрывшись под пологом ночи. Нутро тянулось за ней, но над телом довлел груз нажитого. Надо собраться! Картонную пустоту коробки засыпало только хорошим, но мне не принадлежавшим. Выскоблив ногтями в ней место для себя, я сорвался с места. Сорвался резко вниз с обрыва, возникшего перед моим носом. Я шмякнулся на спину, вдохнул запах промерзшей глины и почувствовал себя глупо живым.

Mothотель

Поиски уютных кирпичных пятен, где я мог бы распылить себя краской и остаться именем на стене, завели в заброшку. Ее комнаты пестрили партаками с черепами, говорившими со мной забористой лирикой, и глазами, с подозрением глядящими на ночного гостя.

Укутанный по уши в мрак, я протискивался в тугую тишину дома, заражая ее эхом пыльных шагов. Исчезнувший обитатель оставил здесь руины своей жизни. Известка, плесень и бетонные осколки обживались на пустом обеденном столе, и остывшая постель покрылась пролежнями из отсеревшей простыни.

Кто-то тихо забился в окно, затянутое тоскливыми кляксами от старых дождей. Поглощенный тенью уличный бродяга вельветовыми шлепками гладил стекло, словно в стыдливости стирал с них белесое послание влажной осени.

Чтобы разглядеть его, я зажег фонарик и ужаснулся, когда ветхие обои отлепились от стен и накинулись на меня. То, что я принял за граффити, было рисунком на бархатных крыльях тысячи дремавших мотыльков и в миг проснувшихся, чтобы сожрать меня вместе с липкой полоской света.

Как мячик для пинг-понга, я отскакивал в такт этим тварям: каждый их непредсказуемый прыжок в пространстве будто иглой пронзал оголившиеся нервы. В пляске смерти я зажмурился и распылил перед собой баллончик с краской. Буря от вельветовых крыльев умолкла.

Я посмотрел туда, куда выдохнул цветом, и увидел огромную человекоподобную мумию с разверзнутым ртом, слепленную из застывших насекомых. Она будто в агонии тянулась к источнику ярких лучей. Я выключил фонарик и поспешил прочь. Услышав за спиной шорох, я оглянулся и не обнаружил на месте чудовищной фигуры. Мотыльки расползлись по углам, и тьма засопела хоботками.

Нечто с той стороны

Робким осенним снегом с потолка осыпалась известка, когда под бетоном застонала арматурная клетка. Она больше не сдерживала нечто, рвущееся на эту сторону. Брякнули цепи.

Некто в комнате без окон вжался в угол, со слюной сглотнув запах серы и гниющей листвы. Так пахло нечто, крадущееся с той стороны.

Синие искры, сонной молнией заскользившие врассыпную из небольшой трещины в стене, написали пылающую дверь. Больше не было этой и той сторон. Между ними осталась бесформенная пустота, из которой вытянулись мощные чешуйчатые лапы. Цепляясь за обожженные края стены, они подтянули за собой неведомое существо.

Сначала выглянула баранья голова, неаккуратно задев витыми рогами потолок и оставив на нем глубокие рытвины. За ней появилось огромное трехметровое тело на мощных волчьих лапах. Отросшие когти драли каменный пол, когда нечто попыталось устроить свое несуразное естество в границах небольшой комнатушки.

«Я чую запах стыда, боли и страха, - зарычало оно нечеловеческим, но понятным голосом. - Я набью бездонный желудок ядом твоих эмоций».

Нечто радостно загоготало, притопывая мохнатой лапой и размеренно виляя черным лоснящимся хвостом. Его раскосые бараньи глаза заблестели от голода, рассмотрев в тугой темноте свою жертву – хрупкую девушку в белом тряпье.

«Баф, мне холодно», - дрожащим голосом отозвалась она.

Он навис над ней и сощурил черные глаза-бусины. Его окружило кровавое пламя, стекавшее на пол жидкими каплями лавы, из которых распускались огненные цветы. Они заполнили комнату запахом гари и быстро разрослись в горящий цветник.

«За это…»

«Плевала я на цену! Просто согрей меня».

Демон раздул ноздри и глухо профырчал, но аккуратно приподнял девушку чешуйчатыми лапами, выдернув из стены цепи. Заняв место в углу, он уложил ее на лапы, покрытые густой шерстью, и заботливо убаюкал, согревая жаром нечеловеческого тела.

Профанация черепа

Пленка воды в запруде натянулась зеркалом и опрокинула бездонное звездное небо на чернеющую землю. Я не один в ночном лесу. Здесь стройные ели наблюдают гирляндой зорких глаз, редко хлопая еловыми ресницами. Глубокие норы выдыхают застольным смрадом, а изголодавшиеся тени скоблят по ногам голыми ветвями. Чередой колких ножевых ударов по спине пробежал озноб, и профанация черепа в каламбуре иллюзий потопила мое сознание в калейдоскопе метаморфоз.

Я вскинул руку с фонарем, чтобы он выстрелил из тыквенного чрева трепетом свечи в чвакающую темноту. Засиявшая дрожащей бледностью гримаса, сокрытая паутинной вуалью, единственной костяной рукой сминала сухую плоть листьев, выдавливая последние капли багряного сока.

Кисельные чернила

Теплый газ лишил меня голоса, чтобы я не кричал, чтобы я подавился невысказанным. Через чайный гриб склизких связок не просачиваются слова, и я выцеживаю чаяние вместе с бордо из порезов на подушечках пальцев.

Разложившись под мясным тесаком на полу закоптелой кухни, я печатаю отпечатками ноты реквиема на разбитом кафеле зари.

И кончаюсь. Стекаю чернилами с кончика исписанного пера.

Повернутый пяткой башмак

За стеклянной стеной кривые, разбухшие ноги топчутся, сминая воздух в плотный настил. Смятые лепестки лиц проплывают, ворочая запятнанным жемчугом глаз.

Они наблюдают, как я погружаюсь в мягкий ил, поднимая со дна сноп вязких искр.

Я на дне, в шеренге плотно зажатый между пузатых рыб, притворяюсь своим. Трусь об их чешую и от влаги обмяк.

Я - повернутый пяткой башмак.

Возвращение домой

Арабесковый свет цепляется за стены, просачиваясь в упругую тишину сквозь занавески, и медленно взбирается к бабочке с булавками в апельсиновых крыльях, распятых на плетеной паутине из грубой серой нити. Над ее витыми усиками ночное радио еле слышно отпевает молебен.

Тыквенные фонари за окном теплым маяком зазывают страдающего бессонницей будничного призрака, не позволяя ему заплутать в тканях сапфировой ночи. А где-то за пустеющей глазницей молчаливого дома вельветовый диван, не разгибая спину декаду лет, укачивает на скрипучих пружинах редкого гостя.

Ну вот

Замурованный в кафеле, в окружении обжигающих труб, задыхаюсь от собственной пустоты.

Глянцевые страницы вонзают в руки клыки, выглядывающие из-под рекламных улыбок, главное слово в неразгаданном кроссворде умалчивает, что я идиот. И только последний в рулоне серый клочок бумаги понимающе вторит "Ну вот".

Ах, капельная springофрения

Ледяные сталактиты по капле пристреливаются к черепным коробкам, причудливо юлящим над бугристой наледью. В ней застыли стопные росчерки вечерних проходимцев, возвращавшихся с опознания криминальных подснежников, которые сыграли в сугробную свадьбу, осыпанную окурками под скляночный звон пустых пузырьков.

Когда-то и им влажные губы дорог шептали грязь, орошая щиколотки въедливой солью и землистыми водами апрельской оттепели. А теперь над их эпитафиями голодные пташки свиристят новобрачные мотивы о голой броскости распустившихся бедер.

Щедрый mart весенней распродажи: новая жизнь по цене другой!