Потуши

Глава 1

Гроза отгремела. Гром разбил о травы свои кулаки и усмирил гнев, малой кровью. Теперь лишь молодой ветер причёсывал локоны полевых трав мягкими, тёплыми пальцами, пахнущими мятой и вереском.

Он брёл сквозь цепкие стебли, через мокрое поле в темнеющий под налитыми июльской грозой тучами горизонт, к тёмной полоске леса. Лес не просто так звался Скрюченным. Как и река, которая имела лишь один мост, звалась Острой. Нельзя было дважды пересечь этот мост. И реку, что резала холодом как ножом, нельзя было переплыть. И никто ещё не возвращался из леса за рекой. Никто, кроме Янгвы.

Но ему было плевать. Плевать, потому что сердце уже не билось. Лишь горело и жалилось. Плевалось во все стороны ядом и сыпало искрами. Теми самыми искрами - из последней его человечьей ночи.

— Что, плохо тебе, служивый? - присвистнул вздорный мальчишка за его спиной.

— Совсем видать плохо, коли за мост топаешь, - раздалось откуда-то спереди и сверху, из ветвей одинокой осинки, стоящей возле ветхой деревянной арки.

— Пойдёшь туда - назад не воротишься, отца и мать и дом позабудешь.

— Дом? - проскрипел путник и нехорошо усмехнулся. — Так нету дома-то, малец. Только вот уголья.

Путник сорвал с широкой груди ладанку и протянул невидимке.

— Ими и греюсь.

Тот долго не отвечал, и когда бывший солдат повязал мешочек обратно на шею, тихонько присвистнул.

— Вижу теперь, служивый. Вижу, что несёшь. Углядел. Вот только зачем - понять никак не могу. Не лучше ли бросить? А я и разнесу - во все края, во все веси, и никто не уйдёт без подарка. И весело так станет, и так ярко...

— Не лучше, - упрямо мотнул седой копной мужик и зашагал к мосту.

— А ты подумай ещё, солдатик, — донеслось ему вослед. - Я тебя тут обожду, авось и возвернёшься, раз пламя твоё такое горькое. Авось и подавится чертовка...

Ветер рассмеялся, потому что не умел долго лелеять место, и вновь принялся перебирать меж пальцев душистые травы.

День почти отгорел, окоём расцвёл оранжевым и красным, а значит, нужно было спешить. Кривой лес - не место, где можно ночевать. Не ему. Собственноручно заселившему сюда столько саженцев. И солдат ускорился, несмотря на боль в стёртых до кости пятках, кутаясь в шинель, изрытую давними шрамами.

— Он... Это он... Смотрите... Узнавайте... — шептали длинные тёмные тени из-за стволов. Отвороты всё чаще цеплялись за острые сучья, оставляя лоскут там и ниточку здесь. Цепляясь, раздёргивая, подступая.

— Убивец... бил меня прямо на улице, на глазах у всех, головой оземь, пока не услышал, как головка моя бедненькая кракнула... И потом ещё... — Он дёрнулся и оставил на колючей ветке медную пуговицу со звездой.

— Душегуб... - рукав, зажатый в чёрных когтистых еловых пальцах, трещит и остаётся где-то позади. — Утопил меня как кутёнка в дождевой бочке и сынку нашёл папку в утро раздувшемся, синюшным... как он плакал, мой сынуля, как плакал по папке...

Голоса кружили и рвали с него одежду, обвиняли и метили красным. Что-то дёрнуло его во тьме за отросшие патлы и потянуло назад, злобно шипя:

— Брал меня прямо на глазах у истекающего кровью мужа, заставил смотреть, заставил страдать!

Он стиснул зубы и упрямо дёрнулся вперёд, протискиваясь между обступивших его кривых стволов. Вперёд - туда, где в сумерках виднелась уже кособокая, густо поросшая мхом изба. Вперёд, оставляя в чьём-то кулаке клок седых волос.

Вперёд... но вдруг чья-то холодная маленькая ладошка схватила его за руку, пригвоздив к месту накрепко, словно тысячелетними корнями. И стало тихо кругом. Так тихо.

— А меня-то, дяденька? Ты мне шейку свернул и папке приволок за коску? Папенька так страшно смеялся, а потом в амбар пошёл и на двери свесился... Пошто так, дядька?

Солдат всхрапнул, словно загнанный конь, и уставился на приоткрытую дверь избы. Из-за двери рассеянный лился в новую тьму свет. Он был так близко и так непомерно далеко.

Чьи-то пальцы вдруг потянули шнурок с шеи, и упрямая стальная ярость полыхнула в потухшем горниле глаз. Он рванулся и голым, истекающим смолой и желчью куском мяса шлёпнулся на чужой порог.

Она молчала. Сидела на корточках перед ним и молча глядела, как тот дышит. Как пьёт воздух. И не было в её взгляде ни осуждения, ни жалости. Лишь холод, ради которого он и явился.

— Потуши... — прохрипел он. — Потуши, пожалуйста. Больше гореть не могу... Янгва... Потуши, иначе я вернусь и спалю весь мир. Дотла.

Она улыбнулась и вместо ответа водрузила на его окровавленную макушку венок из красной рябины.

И дверь, оглушительно хлопнув, оставила в мире куда больше разгадок, чем задано было вопросов.