Потревоженное лихо или Дело № 247/А 08

Глава 1

Материалы, изъятые в ходе расследования обстоятельств исчезновения гражданина Кузнецова В. В. и гражданина Громова С. П. в селе Чукалы Ардатовского района Республики Мордовия. Июнь 2008 года.

ВЛОЖЕНИЕ № 1

Электронное письмо

От: Кузнецов В.В. (kuznetsov@geol.mrsu.ru)

Кому: Громов С.П. (gromov@bio.mrsu.ru)

Дата: 11 июня 2008 г. 21:47

Тема: Прибытие в Чукалы

Дорогой Сергей Петрович!

Я пишу вам из села Чукалы, куда прибыл вчерашним днём, и должен признаться, что первые же часы моего пребывания здесь оставили в душе моей ощущение странное, почти невыразимое, подобное тому, которое испытываешь, стоя на краю пропасти, где воздух становится плотнее и кажется, что сама земля под ногами начинает дышать, медленно поднимаясь и опускаясь в такт неведомому ритму, не имеющему отношения к дыханию живого тела.

Дорога от Ардатова до Чукал, занявшая около двух часов, пролегала по грунтовке, местами превращённой дождями в глинистую жижу, в которой колёса служебного УАЗа, выделенного мне университетом, вязли по самую ось, заставляя двигатель надрывно реветь, словно раненый зверь, и выбрасывать в сырой вечерний воздух облака сизого выхлопа. По обеим сторонам дороги стеной стоял лес, мрачный, с корнями, которые, точно скрюченные пальцы, впивались в глинистый склон, будто пытались удержать землю от сползания в ту бездну, что, как мне показалось, таилась где-то в глубине между стволами.

Село Чукалы производит впечатление места, выпавшего из времени. Дома здесь крашены в те же тусклые, выцветшие тона, что и полвека назад; наличники, некогда белые, теперь посерели от дождей и ветров. Окружая село с трёх сторон, высятся сосны, старые, корявые, с гнилой корой, которая свисает со стволов длинными серыми лохмотьями, точно мертвая кожа, и даже в полдень, когда солнце должно было бы разогнать тени, клубятся они между стволами и не рассеиваются до самого заката, сгущаясь к ночи до такой плотности, что кажется – их можно потрогать рукой, осязать, как влажную ткань, натянутую между деревьями.

Я поселился у Клавдии Матвеевны Симдяйкиной – женщины лет пятидесяти, с лицом деревянного идола, вырезанного из корявого корневища, сгнившего под дождями, и взглядом, в котором нет ни тепла, ни радушия, а только глухая настороженность человека, привыкшего видеть многое и о том помалкивать. Дом её стоит на краю села. Разбирая оборудование, мне показалось, что я слышу шёпот из глубины соседнего плотного, пропитанного тьмой леса, словно колебание воздуха, которое ухо улавливало как присутствие чужого дыхания, но я списал это на усталость и гул ветра в кронах.

Позже я зашёл в местный магазин – облупившееся кирпичное строение с древней жестяной вывеской «Светлана». Продавщица – грузная женщина с рыжими, взбитыми в высокий начёс волосами, в национальном костюме с золотыми монистами – назвалась Любовью Филипповной Галкиной, или попросту бабой Любой, и принялась рассказывать мне о телевидении, которое заинтересовалось карьером, и лишь когда я уже собрался уходить, она, вдруг понизив голос до почтительного шёпота, произнесла:

«Ты, профессор, в лес после заката не ходи. Там Вирява. Лесная. Она там живёт с самого, что ни на есть, начала, с тех пор как земля стала землёй. Кто встретит – не вернётся. У нас вон народу сгинуло – пропасть. Опасное место. Побереги себя».

На мой вопрос, что говорят в этих местах о Виряве, она перекрестилась – быстро, почти незаметно, но с глубокой, инстинктивной верой, которую едва ли возможно изобразить, – и ответила тем же заговорщицким шёпотом:

«Высокая, серая, как туман. Руки длинные, до самой земли. Лица нет – гладкое, как яйцо, без глаз, без носа, без губ. А когда есть – улыбка до ушей, и внутри – ничего. Пустота. Она берёт тех, кто в лес зайдёт не с добром. А карьер наш – это не добро. Живую землю рвут, да мёртвую переворачивают. Она это чувствует. Она ждёт да к себе забирает».

Я улыбнулся, разумеется, ибо какой учёный станет принимать всерьёз подобные деревенские байки, передаваемые из уст в уста с той же достоверностью, что и рецепты квашения капусты? Однако, руководствуясь принципом «доверяй, но проверяй», я заглянул в сельсовет – ветхое вековое строение с выцветшей едва читаемой табличкой – и поднял темные папки с документами, хранящимися в пыльном шкафу, провонявшем мышами и плесневелой от времени и сырости бумагой. Должен признаться, за сорок лет, с 1968 по 2008 год, в радиусе пяти километров от Пиксясского леса бесследно исчезли пятьдесят семь человек. Официальная причина: «пропал без вести». Ни тел, ни следов, ни свидетелей.

Я сделал снимки нескольких особенно примечательных записей. Вот одна из них, 1985 год:

«Гражданин А.И. Нуянзин, 1947 г.р., житель села Чукалы, ушёл в лес за грибами 12 августа. Не вернулся. Поиски проводились силами местных жителей и сотрудников милиции в течение трёх дней. Найдена корзина с грибами у треснувшего дуба на краю оврага. Следов борьбы не обнаружено».

И ещё, 1993 год:

«Тракторист П.С. Кудашов, 1965 г.р., житель села Кельвядни, выехал на тракторе через Пиксясский лес 7 сентября. Найден трактор у опушки леса 10 сентября. Кабина повреждена извне. Следы напоминают когти крупного животного. Сам тракторист не обнаружен».

И, наконец, 2001 год:

«Женщина, А.Ф. Сураева, 1956 г.р., жительница села Пиксяси, ушла за ягодами в лесной массив. Не вернулась. Найдена частично истлевшая одежда на берегу ручья у подножия холма. Тело не обнаружено».

Изучая эти записи, я заметил любопытную закономерность. Если соединить линиями три села – Кельвядни, Чукалы и Пиксяси, они образуют почти правильный треугольник, в центре которого находится Пиксясский лес. Я нанёс на карту добытые мною сведения об исчезновениях – и все они, за редким исключением, лежат внутри этой геометрической фигуры или на её границах. Такое совпадение не может быть случайностью.

Когда я показал свои выкладки участковому – капитану Бляхину, человеку уже немолодому, гладко выбритому, в форменной рубашке, туго обтягивающей небольшой живот, – он долго смотрел на карту, затем перевёл взгляд на меня и заговорил глухо, но без тени той интонации, которой люди обычно сопровождают страшные рассказы:

«Местные это место так и называют – Мордовский Бермудский треугольник. Только там люди пропадают, не потому что едут отдыхать, сюда никто не ездит. Сюда ехать незачем, да только люди всё равно пропадают. – Он помолчал. – Я, конечно, в эти сказки не верю. Но местные говорят: лес сам находит тех, кто запрет нарушает, кто с корыстью идёт, кто землю роет, деревья рубит, тревожит то, что спать должно. Мол, он сам их зовёт – голосом, который слышат не ушами, а нутром, где страх и желание в одно сливаются. И они идут. Я не знаю, правда это или нет. Но цифры, профессор, вы сами видели – они есть и они не врут».

Я, как человек науки, привык объяснять подобные статистические аномалии особенностями местности и склонностью людей к спиртному и неосторожности. Однако пятьдесят семь пропавших за сорок лет – это уже не случайность. Это закономерность, выходящая за пределы любых известных мне вероятностных моделей. И совпадение этой статистики с легендами о Виряве, с этим «треугольником» и с теми труднообъяснимыми, настораживающими ощущениями, которые я испытал, когда впервые ступил на эту землю, – ощущениями, которые я не могу назвать иначе как присутствием чего-то древнего, нечеловеческого, что дышит под поверхностью и ждёт, – представляется мне достойным самого пристального внимания и дальнейшего изучения.

И ещё одно: я нашёл необычную книгу, которую местные называют «Голоса земли» – на эрзянском «Масторонь вайгельть». Говорят, её написал в XIII веке шаман по имени Кежей, живший в этих лесах и «слышавший голоса из-под земли». Он записал свои видения на скрепленных меж собой листах бересты, по слухам, кровью. Рукопись считалась утерянной до XVIII века, когда её нашёл барин Чижевский – тот самый, чья усадьба стоит в руинах неподалёку, в двух километрах от села, скрытая в чаще, куда даже местные не ходят без крайней нужды. Местные шепчутся, что Чижевский «разговаривал с лесом» и «знал то, чего не должны знать люди», и что он исчез при странных обстоятельствах в 1785 году – и говорят, что перед исчезновением он ходил в лес к «Гнездовищу».

Я не знаю, что такое «Гнездовище», как и пока не знаю, что такое «Голоса земли», до тех пор, пока не переведу. Но я чувствую, что это место – не просто глухая деревня, затерянная в мордовских лесах. Здесь что-то есть. Что-то древнее, что люди предпочли забыть, вычеркнуть из памяти, как вычёркивают сны, слишком страшные, чтобы их вспоминать.

Завтра я еду на карьер. Буду брать пробы из глубоких слоёв – тех самых, что выходят на поверхность у подножия холма, где, по словам бабы Любы, «даже в полдень солнце не греет, потому что земля там мёртвая». Посмотрим, что покажут мои приборы.

Кузнецов В.В.

ВЛОЖЕНИЕ № 2

Электронное письмо

От: Громов С.П. (gromov@bio.mrsu.ru)

Кому: Кузнецов В.В. (kuznetsov@geol.mrsu.ru)

Дата: 12 июня 2008 г. 12:21

Тема: RE: Прибытие в Чукалы

Виталий Владимирович!

Я получил ваше письмо и прочитал его трижды, и с каждым прочтением тревога моя возрастала, ибо пятьдесят семь пропавших за сорок лет – это не статистическая норма и не случайное совпадение.

Я провёл несколько часов в университетском архиве, поднимая пыльные папки, которые, кажется, не открывали десятилетия, – и должен признаться, что найденное мною лишь усилило мою озабоченность. Вот выдержка из отчёта этнографической экспедиции 1993 года, которую вёл тогда ещё молодой доцент кафедры финно-угроведения:

«Жители села Чукалы и окрестных деревень в один голос сообщают о странных звуках, доносящихся из Пиксясского леса в ночные часы. Звуки эти не поддаются классификации: они не похожи на крики животных, не напоминают голоса птиц, не являются эхом каких-либо естественных процессов. Опрошенные описывают их как "голоса", но голоса эти лишены человеческой интонации – они звучат ровно, монотонно, как будто их воспроизводит нечто, не обладающее дыханием, не знающее пауз между словами. Некоторые утверждают, что слышали эти голоса внутри, а не снаружи; другие клянутся, что голоса исходили из-под земли. Все опрошенные избегают ходить в лес после заката. Те, кто нарушает это правило, либо пропадают без следа, либо возвращаются с нарушениями, ставящими в тупик известных психиатров».

В том же архиве я нашёл дело, которое, полагаю, имеет прямое отношение к вашим наблюдениям. Это материалы участкового Бляхина В.П. за 1995 год, касающиеся несовершеннолетней Симдяйкиной Полины Матвеевны:

«В июне 1995 года поступило заявление от Симдяйкиной К.М. об исчезновении дочери, Полины, 13 лет. Девочка ушла в лес утром 7 июня и не вернулась. Поиски проводились силами местных жителей и сотрудников милиции в течение трёх суток. 10 июня Полина вернулась самостоятельно – вышла из леса на рассвете, босиком, в одной рубашке, без единой царапины или следа усталости. При осмотре врачом-психиатром признана вменяемой, но демонстрирует полную амнезию относительно трёх дней, проведённых в лесу. Местные жители называют её "не своей" и избегают контактов. Мать девочки заявляет, что её дочь "изменилась": не спит по ночам, смотрит в лес, иногда разговаривает на языке, которого мать не знает. Рекомендую наблюдение, но не вмешательство, ибо контакт с ней, по имеющимся данным, может быть опасен для психического здоровья».

И ещё одна деталь, Виталий Владимирович. Я нашёл в архиве усадебных документов запись, датированную 1785 годом, – письмо барина Чижевского своему управляющему. Вот его точный текст:

«Любезный мой Филипп! Извольте знать, что я обрёл то, чего искал многие годы. Книга, о коей я упоминал вам в прошлом письме, существует и находится теперь у меня. Приобрёл я её в Ардатове у одного человека – тот не ведал, что продаёт, и не разумел, что́ держал в руках своих. Сие не просто рукопись, но голос. Буквы на страницах её – не письмена, но формы, кои я не в силах описать словами, однако разумею их. Довольно я прочитал, дабы удостовериться: место, где возведена моя усадьба, не случайно. Оно было избрано задолго до меня. И ежели расчёты мои не ложны, ключ к Гнездовищу находится прямо под домом моим. Не могу я более объяснить в письме – изложу всё, когда буду готов. Но если не вернусь из леса – не ищите меня. И никому не дозволяйте копать в том месте, где земля слишком тёплая».

Чижевского нашли через неделю – бродящим по опушке, раздетым, без памяти, с глазами, которые, по словам очевидцев, «стали белы, яко у рыбы». Он прожил ещё три года, не произнеся ни слова, и тихо помер в своей усадьбе.

Я не хочу вас пугать, Виталий Владимирович. Но я настаиваю: не ходите в лес в одиночку. Не оставайтесь там после заката. Если услышите голоса – не приближайтесь к ним. И ни в коем случае не пытайтесь найти «Гнездовище», о котором пишет Чижевский.

Я скоро выезжаю в Чукалы. Ждите меня. И, ради всего святого, будьте осторожны.

Громов С.П.

ВЛОЖЕНИЕ № 3

Электронное письмо

От: Кузнецов В.В. (kuznetsov@geol.mrsu.ru)

Кому: Громов С.П. (gromov@bio.mrsu.ru)

Дата: 12 июня 2008 г. 22:05

Тема: Странная девушка

Сергей Петрович!

Получил ваше письмо и должен признаться, что архивные документы, которые вы разыскали, произвели на меня впечатление, выходящее далеко за пределы обычного научного интереса.

Однако, должен зафиксировать то, что случилось сегодня – событие, которое я не в силах объяснить ни одной из известных мне научных теорий, и которое, боюсь, подтверждает самые мрачные догадки, изложенные в ваших архивных выписках.

Сегодня утром в Чукалы прибыли мои студенты – Александр Федотов, Шурик, и Антон Петухов. Первый – юноша одарённый, но рассеянный, с явной склонностью к дурманящим составам растительного происхождения и со странными фенечками на запястьях, которые он, по его словам, сплёл по рецепту своей бабки, знавшей «слова, которые помогают в лесу». Второй – сын депутата, молодой человек, чрезмерно озабоченный своей внешностью, но, хочется верить, не лишённый сметливости. Они разместились у моей хозяйки, Клавдии Матвеевны Симдяйкиной, чья дочь, как вам станет известно дальше, является предметом моего тревожного интереса.

Днём мы работали на карьере – я взял пробы из верхних слоёв, студенты помогали, и всё шло по плану, если не считать странной дрожи земли, которую я почувствовал около полудня, стоя у подножия холма, откуда, как мне показалось, доносился низкий, почти неуловимый гул, напоминающий отдалённый бой барабана, но словно из глубины. Я списал это на работу техники, но когда техника заглохла на перерыв, гул не прекратился – он продолжался, ровный и мерный, и я не мог отделаться от ощущения, что этот звук исходит из самой земли, из толщи глины и песка, на которой мы стояли, и что он – не случайность.

А вечером, когда солнце уже коснулось крон Пиксясского леса и синеватая мгла, поднимающаяся из оврагов, поползла между стволами сосен, окутывая их туманными лохмотьями, я увидел её.

Она стояла у калитки – девушка в белом сарафане, расшитом по подолу тёмно-красной нитью, образующей национальные узоры. Русая коса лежала на плече, спускаясь почти до пояса, и в неё были вплетены ленты. Не просто ленты, а нечто более тёмное и плотное, сотканное из вечернего сумрака. Глаза её были чёрными – без зрачков, как две пропасти. Она стояла неподвижно, и даже ветер, который слегка шевелил ветви деревьев, не касался её волос, её одежды, не тревожил воздуха вокруг неё – как будто она была не частью этого мира, а пришла из другого измерения.

Я подошёл к ней, и в тот же миг, когда я приблизился на расстояние нескольких шагов, я осознал то, от чего кровь застыла у меня в жилах: у этой девушки не было тени. Я стоял на закатном солнце – оно уже уходило за горизонт, и отбрасывало длинные, вытянутые силуэты от столбов, от кустов, от калитки. От её ног – ничего. Земля под ней была ровной и пустой.

Девушка повернулась ко мне. Губы её дрогнули в подобии улыбки, правильной, но безжизненно-кукольной. И она заговорила голосом спокойным и властным:

«Вы не должны были приезжать, профессор. Лес не любит чужих. Он помнит каждого, кто потревожил его покой, и не прощает».

Она повернулась и ушла. Прямо в лес, между стволов, не оглядываясь. Белое платье мелькнуло и растворилось в синеватой мгле, будто его никогда и не было. Я стоял, вцепившись в калитку, и смотрел, как туман смыкается за ней, не оставив следа, как не оставляли следов ее ноги.

Я вернулся в дом. Клавдия Матвеевна сидела на кухне, глядя в стену, и, не оборачиваясь, произнесла:

«Ты видел её, профессор. Теперь она пометила тебя. Не пытайся узнать, куда она идёт. За ней пойдешь – только смерть искать».

Я спросил: «Кто она?»

Клавдия Матвеевна помолчала долго, так долго, что я уже решил, что она не ответит. Затем она сказала едва слышно:

«Это Поля. Моя дочь. Ей двадцать шесть, а на вид – всё те же тринадцать. Она тогда в лес ушла. На три дня. Все искали – я, соседи, милиция приезжала. Я все овраги исходила. На третий день вышла сама – на рассвете, босая, в одной рубашке, и ни царапины. Только глаза уже не те. Смотрит – будто видит что-то, чего нам не дано. С тех пор она не меняется – не стареет, не болеет. И не спит – я слышу ночью, как ходит. Иногда уходит в лес на несколько дней. Возвращается – и глаза пустые. И от неё пахнет как из старого колодца, гнилью и сладким. Я не знаю, кто это теперь. Но это не моя дочь. И лучше вам, профессор, не знать, что́ она теперь».

Я спросил, что такое «Гнездовище». Она посмотрела на меня долгим взглядом, и я понял: она уже давно знала, чем всё это кончится.

«Есть там поляна. В лесу. Земля там не такая, как везде – тонкая. Голоса из-под неё слышно, как соседей за стеной. Кежей её нашёл, Чижевский искал. Вот и моя Поля нашла, да и уже не вернулась человеком. Она – часть Гнездовища, голос земли. На лице её – безумная улыбка Вирявы. Пропал и ты, профессор».

Не спится. Сижу у окна и смотрю на лес. Он не шевелится. Шепчет. Ждёт.

Кузнецов В.В.

ВЛОЖЕНИЕ № 4

Электронное письмо

От: Кузнецов В.В. (kuznetsov@geol.mrsu.ru)

Кому: Громов С.П. (gromov@bio.mrsu.ru)

Дата: 13 июня 2008 г. 21:05

Тема: Голоса

Сергей Петрович!

То, что я намерен сообщить вам, должно быть записано, пока я ещё способен печатать буквы, складывая их в слова, ибо я чувствую, что с каждым часом язык становится для меня всё более чуждым инструментом, и слова теряют свою осязаемость, превращаясь в шелест, в шум, в отдалённый гул, подобный тому, что я слышал в глубине земли.

Давешние сутки были исполнены событий, кои я не могу назвать иначе как кошмаром наяву. Я провел бессонную ночь. Молодёжь, собравшаяся в сельском клубе на дискотеку, – мои студенты и местные ребята – ввязалась в драку, и всех участников, включая моих подопечных, доставили в участок, откуда меня вызвали в начале второго часа ночи, чтобы я забрал своих. Когда я вошёл в помещение сельского отделения милиции, там уже был настоящий хаос: несколько человек в мокрых комбинезонах, с лицами, искажёнными не то страхом, не то болью, стояли у стола участкового и размахивали руками, перебивая друг друга на смеси русского и эрзянского, из чего я с трудом разобрал, что где-то в лесу, у оврага, пропал человек – рабочий, ушедший на рыбалку. Известный мне уже участковый велел им замолчать и приказал мне немедленно забрать студентов и уходить, не задавая вопросов. Я послушался и теперь жалею об этом, потому что, если бы я спросил, если бы я задержался на минуту, я бы знал больше, чем знаю сейчас, и, быть может, это знание спасло бы меня от того, что случилось после.

Я привёл студентов в дом Симдяйкиных. Едва мы переступили порог, из своей комнаты вышла Клавдия Матвеевна с выражением лица, в котором читалась почти торжествующая злоба. Она разразилась криком, обвиняя нас, что «беспокоим лес», и что мы не должны были приезжать сюда. Я пытался её успокоить, но в этот момент из своей комнаты вышла Поля.

Не произнеся ни слова, она постояла, оглядев нас абсолютно черными глазами. Я поймал её взгляд и осознал, что она смотрит не на меня, а сквозь меня, в ту пустоту, которая, как я начинал подозревать, таится под моими ногами. Она повернулась и ушла в ночь. Ее легкие шаги за дверью тут же сменились глухим и тяжелым стуком копыт. Никто из нас не произнёс ни слова и не сдвинулся с места.

Я так и не смог заснуть. Всё сидел в своей комнате и смотрел в окно – на тёмную стену леса, которая, казалось, дышала в такт с чем-то, что находилось в ней. Я чувствовал, как земля под домом вибрирует, от чего я не мог назвать, но мог ощущать кончиками пальцев, когда прижимал ладонь к полу.

На рассвете я решил идти на карьер один. Студентов оставил спать – они были измотаны ночной перепалкой, и я не хотел подвергать их лишнему риску, хотя, как я теперь понимаю, риску был подвергнут каждый из нас с того момента, как мы ступили на эту землю.

Я пошёл на карьер. Дорога лежала через лес – тот самый Пиксясский лес, о котором местные шепчутся с мнительной осторожностью. Туман был таким плотным, что в десяти шагах я не видел ничего, кроме серой, колышущейся стены, которая словно двигалась вместе со мной, не отставая и не опережая, как живое существо, сопровождающее меня.

На карьере я взял пробы у подножия холма – там, где, по словам бабы Любы, «земля мёртвая и солнце не греет». Земля не была мёртвой. Она была тёплой, слишком тёплой для глубины в десять метров. Я прикоснулся к глине, и она была влажной от какой-то липкой, почти маслянистой субстанции, не имеющей запаха, но оставляющей на коже ощущение, как будто я коснулся чего-то живого, дышащего. Я чувствовал вибрацию – ритмичную, как сердцебиение.

Я отправился в лес. Не знаю, почему я пошёл. Не могу объяснить это ни любопытством, ни необходимостью. Это было как приказ, определивший мое направление, который тянул меня вперёд, между стволов, по тропе, которую, казалось, кто-то проложил специально для меня. Я шёл долго – быть может, час, быть может, два, – и туман не рассеивался, а становился всё плотнее, всё осязаемее, пока я не перестал различать небо над головой.

Я вышел на поляну. Она была идеально круглой, не свойственной обычному природному образованию. Трава на ней была противоестественно зелёной, мерцающей токсичным переливом. В центре поляны земля была мягкой, почти зыбкой, как болотная трясина. Тёмная, влажная почва, которая двигалась, медленно, в такт ритму, который я слышал уже на карьере.

Я опустился на колени и приложил ладонь к земле. Она была тёплой и дышала. Я чувствовал, как земля под моей рукой поднимается и опускается, как грудная клетка спящего животного. И вслед за тем появились голоса. Они шли из-под земли как музыкальный шепот на языке, который старше человеческой речи, старше любых известных нам цивилизаций. Я не мог понять их, но я чувствовал их смысл – он был простым, древним, невыразимым словами: «Ты вернулся. Мы всегда ждали. С тех пор как земля стала землёй».

Я просидел там, не знаю, сколько времени. Когда я очнулся, солнце уже клонилось к закату. Я стоял на коленях в грязи, и руки мои были испачканы тёмной, влажной землёй, которая пахла сладковатой гнилью и металлом – тем же запахом, который, как говорила Клавдия Матвеевна, приносила из леса её дочь.

Я вернулся в дом. Я опустошен. Как будто голоса забрали что-то у меня, что-то важное, что я не мог назвать, но отсутствие чего я ощущал с отчаянием.

Сейчас я сижу в своей комнате. Снаружи – тишина. Но я знаю, что она там. Она ждёт.

Кузнецов В.В.

ВЛОЖЕНИЕ № 5

Расшифровка аудиозаписи допроса свидетеля Федотова А.Г.

Запись произведена 14 июня 2008 года в помещении сельсовета села Чукалы. Присутствуют: следователь Сабуров А.П., участковый уполномоченный Бляхин В.П. Продолжительность записи – 34 минуты. Расшифровка выполнена дословно.

Сабуров: Назовите ваши фамилию, имя, отчество, год рождения, место учёбы.

Федотов: Федотов Александр Георгиевич, 1987 года рождения, студент четвёртого курса географического факультета кафедры геологии Мордовского государственного университета.

Сабуров: Уведомляю вас об ответственности за дачу ложных показаний. Поведайте о том, что произошло тринадцатого июня сего года.

Федотов: Стало быть, я даю настоящие показания добровольно, без какого-либо принуждения, в состоянии, которое я, невзирая на пережитое, должен признать сознательным, и отдаю себе отчёт в том, что слова мои могут показаться невероятными, однако я не намерен уклоняться от правды, какой бы невыразимой она ни казалась.

События, которые я намереваюсь изложить, произошли в пятницу тринадцатого июня сего года, около полудня, когда мы – я и мой сокурсник Антон Петухов, а также четверо местных жителей: Роман Шакшин, Карина Соловьёва, Наталья Полушкина и её сестра Марина, которые собрались у сельского клуба с намерением пройти через Пиксясский лес в соседнее село, – столкнулись на Чукальском кладбище.

Инициатива отправиться на кладбище исходила от меня, ибо меня мучило одно обстоятельство, которое не давало мне покоя с той самой минуты, как я впервые увидел дочь нашей хозяйки, девушку по имени Поля, что встретила нас на въезде в село. Я заметил тогда – и должен засвидетельствовать это с полной ответственностью, – что у неё не было тени. В тот полуденный час, когда тени от столбов и деревьев отчетливо ложатся на землю, её ноги не отбрасывали ни малейшего затемнения; земля под ней оставалась ровной и светлой, пустой, как лист бумаги. Это наблюдение, вкупе с теми смутными, тревожными рассказами профессора Кузнецова об её исчезновении в 1995 году и о том, что она, как говорят, «не стареет», побудило меня проверить одно предположение, пришедшее ко мне под воздействием трав, применяемых мной в, если так можно выразиться, «медицинских» целях,.. – а именно,.. что если она не является человеком в обычном смысле этого слова. Значит, на кладбище, где, по логике, возможно, должна находиться её могила, не должно быть того, что обычно покоится в земле.

Мы вошли в лес, и хотя солнце было высоко, тени между стволами сосен сгущались, образуя те самые живущие своей жизнью потусторонние силуэты, которые я успел заметить ещё в первый день моего пребывания здесь. Поначалу дорога не представляла затруднений – мы шли по тропе, которая, по словам Романа Шакшина, вела прямо к старому кладбищу, и я не ощущал ничего, кроме обычного для этих мест влажного холода, поднимающегося из оврагов. Однако спустя, как мне кажется, около получаса, тропа начала петлять, извиваясь между стволами с той неестественной, почти намеренной неправильностью, которая свойственна не природным образованиям, а скорее лабиринтам, созданным рукой, стремящейся запутать идущего. Вскоре она исчезла вовсе, словно кто-то сознательно стёр её с лица земли, оставив нас посреди безликой чащи, где каждый ствол казался точной копией предыдущего, а каждый шаг, как я с ужасом начал осознавать, уводил нас не вперёд, а в сторону, в глубину того самого леса, о котором местные жители говорили с таким трепетом, как говорят о вещах, не подлежащих обсуждению.

Мы заблудились. Я употребляю это слово не в переносном, но в самом прямом, физическом смысле, ибо мы не просто потеряли направление – мы утратили способность ориентироваться в пространстве, и само время, как мне казалось, начало течь иначе, замедляясь до вязкой, тягучей медлительности, в которой минуты растягивались в часы, а часы сжимались в мгновения. Солнце скрылось за тучами, и даже компас, который Антон носил на цепочке, показывал хаотические, ничем не объяснимые значения, словно вращающаяся стрелка не могла найти север, словно само магнитное поле земли было нарушено присутствием чего-то необъяснимого.

Мы шли, наверное, час, а может быть, два, и я не могу поручиться за точность этого промежутка, ибо моё восприятие времени подверглось искажению, как подвергаются искажению отражения в кривом зеркале. Я слышал, как за спиной раздавались шаги – они звучали ровно, ритмично, с той механической, лишённой дыхания правильностью, которая не свойственна ни одному живому существу, и когда я оборачивался, я не видел никого, только туман, колышущийся между стволами, и те же самые сосны, что и несколько минут назад, стоящие в той же неподвижности, с которой они, казалось, наблюдали за нами.

Именно тогда я вспомнил о фенечке, которую носил на запястье – плетёной нити, сделанной моей бабкой в те далёкие годы, когда я ещё был ребёнком, и о которой она говорила, что «когда лес не узнаёт тебя, завяжи узел и скажи слова – и он вспомнит, что ты свой». Я не был уверен в действенности этих слов; я не был уверен, что бабка не выдумала их для моего успокоения, как выдумывают сказки для детей, чтобы они не боялись темноты. Но я завязал узел – синюю нить на красной, в точности как она учила, – и прошептал те слова, которые запомнил с детства, слова на языке, которого я не понимал, но который, как мне казалось, был понятен земле: «Мастор, тундонь валдонь пачк, мон тонь, мон аволь чужинь». Я не знаю точного перевода, но смысл их, как я понимал, заключался в том, чтобы напомнить земле, что я не чужой, что я пришёл не как враг, а как тот, кто помнит о ней и о её древней, невыразимой сути.

И туман расступился. Я не могу объяснить это иначе, как только сказав, что он – открылся, раздвинулся, как занавес, который кто-то отодвинул невидимой рукой, и передо мной возникла узкая тропа, которой раньше не существовало. Я пошёл по ней, оставляя остальных за спиной, и бежал, пока не выскочил к дому Клавдии Матвеевны, чёрному и безмолвному в предвечернем сумраке.

Я вбежал в дом. В прихожей было темно и сыро, и пахло той же землёй, что и в лесу – сырой, могильной землёй, которая не видела света, смешанной с чем-то сладковатым и металлическим, что я не мог идентифицировать. Я бросился в комнату профессора Кузнецова и застыл на пороге.

Она стояла над ним – Поля, но не та Поля, которая была мне знакома. Она была выше, чем раньше, и руки её, серые и неестественно длинные, свисали почти до колен, а пальцы, сжимавшие горло профессора, вонзились в его кожу. Он, казалось, был окружен пустотой, которая исходила из неё, как исходит холод из открытой могилы. Профессор сидел на полу, без сознания, голова запрокинута, лицо белое, почти прозрачное, и я видел, как вены на его шее пульсируют – медленно, с перебоями, как будто сердце его билось уже не по своей воле.

Она обернулась ко мне, и я увидел её лицо. На гладкой серой поверхности проявилась безумная улыбка – щель, разверзшаяся от одного края лица до другого, и внутри неё не было ни зубов, ни языка, ни горла, а только чернота, бесконечная, не имеющая дна, пустота, которая смотрела на меня так, как смотрит пропасть, когда ты стоишь на краю её.

Я закричал. Я не помню, что именно я кричал – кажется, я размахивал бумагами, которые держал в руке, теми самыми документами, которые профессор Кузнецов показывал мне по приезде, где говорилось о закрытии карьера, о том, что разработка признана бесперспективной и что работы будут прекращены. Я кричал, что мы уедем, что мы больше не будем тревожить это место, что мы уйдём и никогда не вернёмся.

Она смотрела на меня долго – так долго, что я успел подумать, что она сейчас подойдёт ко мне и сделает со мной то же, что сделала с профессором, или что-то ещё, более страшное, о чём я не смел даже полагать. Улыбка исчезла, лицо её стало лицом обычной девушки, и она сказала замогильным голосом, лишенным жизни:

«Тогда уходите. И никогда не возвращайтесь».

Она прошла мимо меня, и я почувствовал, как воздух, сгущавшийся вокруг нее, обдал меня холодом, что царит на дне оврагов, куда не проникает солнечный свет. Полина вышла в лес. Белое платье мелькнуло и исчезло в синеватой мгле, как исчезают сны, когда просыпаешься.

Я подошёл к профессору. Он был жив и дышал. Он открыл глаза и посмотрел на меня – и я не узнал его взгляда. Это был не профессор Кузнецов, которого я знал, с его спокойным, внимательным и чуть ироничным прищуром. Это было что-то другое, что сидело внутри его тела и смотрело изнутри, не на меня, а сквозь меня, в ту пустоту, которая, как я понял, теперь жила в нём, заполняя его сознание той же чернотой и безумием, что была в улыбке Поли.

Я уложил его в постель. А он лежал, обнимая эту странную книгу, что схватил со стола, и смотрел в стену, и я видел, как его губы и глаза движутся, как будто он следил за чем-то, что за стеной, что не могу увидеть я.

Я не знаю, что случилось с профессором… Я не знаю, куда он делся в ту ночь, когда я уснул в кресле рядом с его кроватью, а проснулся от того, что в комнате стало слишком тихо, и понял, что его нет.

Я знаю только, что когда я выбежал в лес, я услышал голос, а шёл он не из леса, а изнутри, и он приказал мне оставить поиски…

Я повторяю, что не знаю, что случилось с профессором, и знаю только, что его больше нет. Я больше никогда не пойду в этот лес…

Сабуров: У вас есть что добавить?

Федотов: Да. Я хочу сказать, что профессор унес с собой книгу «Голоса земли». Он нашёл её в архивах Чижевского. Он говорил, что в ней описано «Гнездовище». Я не мог и не хотел читать её.

Даже сейчас, когда я сижу здесь и говорю с вами, я слышу шёпот. Он идёт из-под пола, из-под земли. Я знаю, что она помнит меня и ждёт. Я больше никогда не пойду в этот лес.

Сабуров: Запись остановлена. Допрос окончен.

ВЛОЖЕНИЕ № 6

Заключение следователя Сабурова А.П.

Дело № 247/А‑08. Об исчезновении гражданина Кузнецова В.В.

Дата составления: 17 июня 2008 года

В ходе проведённого расследования установлено следующее.

Гражданин Кузнецов Виталий Владимирович, 1953 года рождения, профессор кафедры геологии Мордовского государственного университета, прибыл в село Чукалы 10 июня 2008 года с целью проведения полевых исследований цеолитового месторождения «Ардатовский-2». 14 июня он был зафиксирован покинувшим помещение дома Симдяйкиной К.М. около часа ночи по местному времени. С тех пор его местонахождение не установлено, и все розыскные мероприятия, проведённые в радиусе десяти километров от места исчезновения, не дали результатов.

Осмотр жилого помещения, в котором проживал Кузнецов, показал, что его исчезновение произошло без какого-либо физического сопротивления, что, учитывая характер и привычки пропавшего, представляется обстоятельством труднообъяснимым.

В ходе осмотра также был изъят персональный компьютер пропавшего. С его жесткого диска была восстановлена электронная переписка Кузнецова В.В. с Громовым С.П., тексты которой приобщены к делу в качестве вещественных доказательств (Вложения №1-4).

На столе в комнате обнаружена записка, выполненная, согласно почерковедческой экспертизе, рукой Кузнецова, однако имеющая ряд аномалий, которые я счёл необходимым отметить: неестественная ровность линий, отсутствие характерного для его почерка дрожащего наклона, а также необычное давление на бумагу, которое, по заключению эксперта, указывает на то, что запись выполнялась не в обычном состоянии, но в состоянии, близком к трансу, или при внешнем физическом воздействии на руку писавшего. Текст записи гласит:

«Она пришла за мной. Я слышу шаги за стеной. Медленные, тяжёлые, хлюпающие, как босые ноги по мокрой глине. Я иду в Гнездовище. К голосам. Я не вернусь».

Согласно показаниям свидетелей (студентов Федотова А.Г. и Петухова А.Э.), рабочих карьера (Верховцева И.Е., Покшиванова Н.А., Учаева И.П.), а также местных жителей (Галкиной Л.Ф., Малышкина И.А., Симдяйкиной К.М. и Симдяйкиной П.М.), Кузнецов неоднократно выражал интерес к местным легендам о существе, именуемом «Вирява», а также к некоему месту, называемому «Гнездовище», расположенному, по их словам, в глубине Пиксясского леса у поместья барина Чижевского. Проверка архивных данных Ардатовского РОВД показала наличие за период с 1968 по 2008 год пятидесяти семи случаев безвестного исчезновения лиц в радиусе пяти километров от указанного лесного массива. Во всех случаях тела не обнаружены, очевидцы отсутствуют. Дела по данным фактам приостановлены до получения новых данных.

На основании изложенного, в связи с отсутствием состава преступления и достаточных доказательств для возбуждения уголовного дела, расследование подлежит приостановлению до получения новых данных.

Приписка:

Однако я, как следователь, ведущий настоящее дело, считаю необходимым отметить обстоятельство, которое не может быть включено в официальный отчёт ввиду его несоответствия критериям научной достоверности, но которое я не вправе обойти молчанием.

В ночь с четырнадцатого на пятнадцатое июня я находился в Чукалах с целью дополнительного осмотра места происшествия. Около двух часов ночи я вышел на крыльцо дома Симдяйкиных, ибо меня мучила бессонница и то странное, смутное беспокойство, которое, как я теперь понимаю, не оставляло меня с самого моего прибытия в это село. Лес стоял чёрный и безмолвный – та особая, непроницаемая тишина, которая бывает перед грозой, когда небо становится свинцовым и давит на землю всей своей тяжестью. Не было ни ветра, ни движения, ни звука – только та глубокая, почти осязаемая пустота, в которой воздух, казалось, застыл в ожидании чего-то, чему суждено было случиться.

Я не увидел ничего. Но я почувствовал нечто такое, что не могу описать словами, ибо слова, которыми я владею, не годятся для описания ощущений, выходящих за пределы человеческого восприятия. Земля под моими ногами вибрировала – медленно, ритмично, с той же мерной пульсацией, с какой бьётся сердце, и я не мог отделаться от мысли, что эта вибрация исходит не из глубины, а из самой поверхности, как будто земля была живой – но жизнью, чуждой человеческому существу.

Я приложил к ней ладонь. Она была тёплой – слишком тёплой для ночного времени, для влажной, глинистой почвы, которая, по логике, должна была хранить холод. И я услышал звук. Он был низким, почти за пределами человеческого слуха, и он шёл не из леса, как мне сначала показалось, а из-под земли, из той пустоты, что, как я начинал подозревать, простиралась под моими ногами, заполняя собой те глубины, которые люди привыкли считать твёрдыми и незыблемыми.

Я вернулся в дом. Не могу объяснить, почему я не пошёл в лес. Это не страх и не благоразумие. Это было особое ощущение, которое возникает, когда стоишь на краю пропасти и чувствуешь, что если шагнёшь, то не вернёшься. Я не шагнул.

На основании изложенного ходатайствую об освобождении меня от участия в дальнейших расследованиях на территории Ардатовского района.

Сабуров А.П., майор юстиции

ВЛОЖЕНИЕ № 7

Рапорт участкового уполномоченного Бляхина В.П.

Начальнику Ардатовского РОВД

Касательно: Исчезновения профессора Громова С.П.

В соответствии с Вашим предписанием от 17.06.08, докладываю о результатах осмотра места происшествия и обстоятельствах исчезновения профессора Громова Сергея Петровича.

Прибытие на место было осуществлено 18.06.08 в 08:30. В помещении, занимаемом профессором Громовым (комната в доме Симдяйкиной К.М.), был обнаружен ряд аномалий, не поддающихся рациональному объяснению.

На столе, в центре пустой комнаты, были обнаружены записи, идентичные по стилю и содержанию записям, оставленным гражданином Кузнецовым В.В., а также личный ноутбук профессора Громова. С его жесткого диска были извлечены файлы, датированные последними днями пребывания в селе, которые приобщены к материалам дела. Вопреки ожиданиям, каких-либо следов поспешного сбора вещей или борьбы в комнате обнаружено не было. Обувь пропавшего (кожаные ботинки) так и осталась стоять у входа, что косвенно свидетельствует о том, что он покинул помещение в том состоянии, в котором находился, не обуваясь.

Наиболее примечательной находкой оказался отпечаток на подоконнике, выходящем в сторону Пиксясского леса. Он представляет собой форму, напоминающую человеческую ладонь, но имеющую неестественно вытянутые пропорции: длина отпечатка составляет порядка 25 сантиметров, пальцы чрезмерно тонки и длинны. След был вдавлен в слой глинистой пыли, покрывающей подоконник, и, судя по его ориентации, был оставлен извне при попытке проникновения в помещение. В тот период времени каких-либо следов под окном или взлома зафиксировано не было.

Вещественные доказательства были изъяты и приобщены к материалам дела № 247/А-08. При осмотре прилегающей территории и в ходе опроса местных жителей (в частности, гражданки Симдяйкиной К.М., гражданки Галкиной Л.Ф.) никаких дополнительных свидетельств, проливающих свет на обстоятельства исчезновения гражданина Громова, получено не было. Гражданка Симдяйкина подтвердила, что Громов собирался провести ночь за работой над документами, однако не слышала ни звуков борьбы, ни голосов, ни скрипа двери.

Заключение:

На основании осмотра места происшествия и собранных показаний считаю, что исчезновение профессора Громова С.П. имеет прямую связь с делом об исчезновении профессора Кузнецова В.В. и не может быть объяснено в рамках стандартных криминалистических версий.

Учитывая характер следов, а также зафиксированные в письмах пропавших сведения о «голосах» и «присутствии», полагаю, что для дальнейшего расследования необходимы специалисты федерального уровня.

На основании изложенного прошу возобновить производство по делу № 247/А‑08 и объединить его с вновь возбужденным делом по факту безвестного исчезновения профессора Громова С.П.

Участковый уполномоченный, капитан Бляхин В.П.