Поток

Глава 1

Я открыл глаза. По комнате плавно разлился свет и тонкими струнами натянулись звуки. Я был дома. До боли знакомое состояние пространства пробуждало забытые воспоминания из детства. Уж не знаю, по их вине или нет, но на глазах проступили слёзы. Полу-прозрачными силуэтами в центре комнаты нарисовались замки, собранные из подушек и одеял, а по телу в этот момент растеклось удивительное, ещё не тронутое коррозией состояние божественного покоя, словно вселяющее веру в то, что я часть чего-то действительно важного. Я ощутил во рту сладкий медовый привкус, но он тут же исчез, как только я его распознал. Всё это было чертовски странно... с чего бы мне вообще вспоминать о былом? В детстве желание созидать появлялось из воздуха, словно было послано откуда-то извне и приводило к деятельности. Нынче я далек от пустых трат времени, поскольку перешёл черту и такое для меня совершенно немыслимо. Если быть честным, то я уже и не помню, когда именно «рацио», так славно присущие нашему веку, побороло во мне тягу к случайности, но теперь абсолютно всë, чем я дышу - это контроль. Ты скажешь, что я псих и я не буду спорить, дружище, ведь это бессмысленно. Я грежу о запредельном, поэтому таков мой тяжкий, бесконечный путь. Но… Просто представь себе мир, в котором нет войн, в котором нет боли и страданий. Представь себе безграничный, но отнюдь не пустой космос. Как ты думаешь, это возможно без чуткого контроля и идеально выверенной системы, может ли это быть собой без некоего скелета внутри? Надеюсь, что тебе хватит мозгов сказать: «разумеется нет!», иначе я буду тобой очень разочарован. В прочем, не об этом я хотел тебе поведать… Слушай меня внимательно и старайся запомнить всё в подробностях. Я открою тебе большую тайну и покажу тебе истину, на принятие которой у многих не хватает мужества в их воспалённом сознании: всë, абсолютно, бессмысленно! Да, именно так - бес-смы-слен-но! Как спор с тобой о моем здоровье, как распорядок дня, записанный в заметки твоего смартфона, как ликвидность света и натяжение звуков, как слова о любви и ненависти, как жизнь и смерть. Всë это абсолютно, всё это бессмысленно! О, я прекрасно представляю сейчас танец твоих бровей: резкий, но в одночасье плавный, подобный вальсу; я точно знаю до какого состояния сейчас заточен твой взгляд, знаю это подобно кузнецу, сотворившему на своём веку ни одну сотню мечей. Я знаю это, а теперь, спустя время, пространство и их обстоятельства, узнаешь и ты. Я посеял в тебе зерно правды; совсем скоро вы с ним станете одним целым, однако, оставить всё на попечительство случаю, мне кажется, будет очень глупо. Внезапная засуха сделает из тебя корм для грызунов, а бесконечные дожди заставят расти в неверном направлении, стравливая с другими заблудшими душами в этом ужасном и хаотичном чистилище, которое мы судорожно называем жизнь. Поэтому слушай меня, внемли мне, ибо сейчас я буду с тобой предельно откровенен. Раньше я, как и ты был одурманен простотой вещей, дрейфовал частичкой от одуванчика вместе с большой семьёй по просторам цветных и искрящихся всем спектром цветов полей. Я ловил на себе тёплые блики солнца и прохладные поцелуи темноты. Я был этому миру частью и счастье во мне било через край, лишь от осознания этого. В той, давно уже прошедшей жизни, я строил планы и плëл надежды. В те дни я и представить себе не мог, насколько пустой и чуждой мне будет казаться эта суматоха. Я и подумать не мог о том, что родные глазу поля будут выжжены так горячо любимым мной солнцем, а тьма сожрет меня с первого же укуса, ничего не сказав и не объяснив. Но сейчас я отчётливо вижу связь - всё это было абсолютно, всë это было бессмысленно!

Может ли такое ничтожное существо, как человек, постигнуть тайны мироздания? Грязные или священно чистые секреты всего этого хтонического и необъятного, настолько громадного, что незримого? Да, я долго размышлял над сутью устройства, вникал в каждый исход, разбирал по частям атомы, досвистывал любой гул, что сочился извне обрывистым возгласом или протяжной, чарующей виолончелью. Я постигал саму суть жизни, и в какой-то момент, мой дорогой друг, я наконец-то прозрел! Названным гостем я заявился на порог вечности, принеся в качестве дара океаны вопросов. Только вот всë это сейчас тебе будет так же непостижимо, как мысль о побеге для муравья, поэтому позволь я постараюсь объяснить тебе основу, или же только путь к истине. Изложу это на примитивном уровне, коим ты, я надеюсь, владеешь. Ладно, запомни: поток - это безупречный контроль всех форм косма. Для таких обывателей, как ты – это лишь конструкт, но поверь мне, нора куда глубже, чем ты только можешь себе представить. Если говорить языком поэзии, то поток – это разложение и созидание в одном флаконе, прямо как: «всё есть яд и всё есть лекарство». Поток - это иллюзия и реальность на клочке бесконечности. Не строй сейчас гримасы, оставь их для игры в повседневность. Я рассказываю тебе о том, чего достиг мой изуродованный трудами гений, поэтому прояви уважение и внимательно слушай, не отводя взгляда. Знаешь… я когда-то был таким же как ты: потерянным, но удивительно грамотно играющим роль всезнайки. Я тоже имел увлечения, которые служили кичливыми насечками на моëм копье, и я тоже жаждал внимания ко своей персоне, вот только я сам отчётливо осознавал свою посредственность. А ты? Не бойся, я не расскажу никому твои тайны, ведь мы оба знаем, что тайн не существует, у всех нас одни и те же проблемы, просто привитые чувством стыда не привыкли оголяться. Это хорошо, как думаешь? В противном случае весь мир давно бы сошёл с ума... Частям нужна особая роль. Каждая часть осознаёт себя частью чего-то большего, хоть и боится, что большее - это уже не она. Мы все бежим от своих тревог, вот только бежим по топям, где нарочито торчат кости предшественников, но мы не боимся их; не боимся, ведь они под нами и могут послужить опорой для наших намозоленных стоп. Думаем мы об этом или нет не так уж и важно. Знаешь, чего мы по-настоящему боимся? Того, что дышит нам в спину, ведь оглянувшись - мы уже не увидим куда бежим и это может быть фатально. Да и что мы увидим там за спиной… такой же отчаянный бег? Бег... мысли о нём вызывают у меня жжение в горле, точнее - вызывали, пока я не открыл для себя тайну потока; ведь с первым же погружением я, наверное, перестал быть просто человеком, как минимум, я перестал быть собой…

Слушай, а тебе доводилось терять что-нибудь ценное? Что-то… без чего жить не можешь. Очень навряд ли, глаза-то у тебя с огоньком. А если это и было утрачено, то правильно ли ты расслышал мой вопрос? М-да, какой скупой ответ от говорящей головы… Хорошо, представь себе: в предыдущей жизни я был атлетом, поэтому о беге я знаю многое. Прошло уже чуть больше пяти лет с того момента, как моя карьера уткнулась в обрыв, но по моим ощущениям прошла целая вечность; вечность… ты только подумай! Раньше я бежал, только и делал, что бежал. За чем, куда, для чего? Это не имело значения. Как и не имело значения то, что я слышал: крик, свисток или выстрел. Сразу после сигнала я мчал безрассудно вперед и взор мой застилался колючим, перекрывающим другие цвета багряно-красным. Во мне пробуждалась первобытная свирепость, а в мозгу не искрилось ни одно слово. Я чувствовал желание победить, хотя больше это было похоже на желание разорвать. Знаю, ты навряд ли меня поймёшь, я не виню тебя; грубо говоря, я был помешан, я зависел от чувства превосходства. И, если быть честным, я заслуживал этого как никто другой, поскольку меня обгоняли только мои успехи. Ещё на этапе отбора мой потенциал, о котором я даже и не подозревал, был замечен тренерами. Подумать только – мой смысл жизни проявит себя на окраине вонючего, копчённого города, в захудалой секции, куда меня отдал отец, чтобы я не мельтешил под ногами. В то время они с матерью были в ссоре и, вероятнее всего, уже в процессе развода. В тот период я и не задумывался почему так вышло, наверное, меня это никогда и не интересовало. Слишком быстро я возместил распад семьи атлетикой, покорно заглотив эту пилюлю как манну небесную. Это было очень правильное и на удивление взрослое решение, за которое я до сих пор испытываю гордость. Знаешь, только сейчас об этом подумал: может быть тогда раскрылся не только мой талант к спорту? Как бы там ни было – я бежал, бежал впереди всех. Увидеть чьи-то спины означало поражение, а этого я никак не мог допустить. Конечно, случались и поражения, каждое из них запомнилось мне на всю оставшуюся жизнь, но они заставляли меня становится быстрее, поэтому сейчас я принимаю их за благородную помощь от самой судьбы. Шли годы, менялось моё окружение, в какой-то мере менялся я сам, но одно оставалось неизменным – моё превращение в безудержный поток ветра, когда раздавался сигнал о начале забега. Как я уже говорил – это исключительное и необыкновенное состояние. Я бы очень хотел поделиться им с тобой.

Впервые я пробудил эту пленительную ярость в одиннадцать лет на каких-то важных в то время соревнованиях; вроде бы одних из первых. Я не взывал к ней, не размышлял над ней, она сама явилась ко мне в образе огня. Было ли это провидением или чем бы то ни было ещё – я был несказанно рад ощутить воздействие чего-то более могущественного, чем я. Эта ярость вспыхнула из пустоты и пожирала без остатка всё, что было за границами моей дорожки, указывая мне путь до финиша. Я ощущал этот огонь и позади меня. Пламя треском шептало мне: «остановишься – сожру!» и я безукоризненно верил в это. Как ни странно – я не был напуган. Ощущения, которые я испытывал, были больше похожи на уважение по отношению к старшим. Это пламя, эта ярость – всё это было чем-то родным, поэтому я спокойно принял правила, пускай и без обжигающих душу объятий. В том забеге, несмотря на новообретённые силы, я финишировал вторым. Был ли этот парень опытнее меня или я был слишком запутан чувствами – не важно. Важно то, что в конце за мной оставался выбор: принять эту ярость или нет. После церемонии, когда я в смятении пожал руку тому, чью спину я ненавидел тогда больше всего на свете, я устремился в раздевалку. По пути туда ещё неосознанная и необузданная ярость быстро вспыхивала и тут же гасла. Я ощущал себя углём под мехами. В толпе ожидающих своих героев родителей я увидел лицо старшей сестры и меня словно окатило водой. Из неоткуда появился пар. Я сразу стал искать рядом с ней маму, но это было достаточно тщетно, ведь я прекрасно знал, что она на работе. Огорчённый глаз от безвыходности вернулся на лицо человека, который занял моё место. Но не пойми меня превратно, дорогой друг, я всё равно испытывал что-то светлое, глядя на её улыбку; не только боль и заброшенность. Я подошёл к сестре, бросил в неё смущённое и неловкое: «ну чё те?» Кажется, она была очень рада меня видеть… точно была рада, ведь пропустила мимо ушей мою дерзость… Мы застыли на одно мгновение, глядя друг на друга, а потом она достала из-за спины букет цветов, протянула их мне и, слегка потрясывая головой, сказала: «Ты такой молодец!» Пф, какая же это глупость… Я проиграл; не смог обогнать всех, остался позади, а ты даришь мне… цветы? Это сильно разозлило меня. Какая-то глупая и девчачья подачка для слабых; дарить мальчику цветы - просто смешно! Разумеется, ты понимаешь какой выбор я тогда сделал, прибив взгляд на подвязанные лентой «трупы». Пламя поглотило всё, даже сестру, оставив лишь левитирующий букет. Я что-то кричал ей, поглощённой багряным узором огня. Кричал что-то очень обидное. Не дожидаясь её ответа, собственно, потому что мне он был не нужен, я побежал к обшарпанным дверям раздевалки. На сушеных глазах проступали слёзы. - Почему приехала ты, а не мама? – Думал тогда я.

В последующие годы спорт стал моим утешением. В нём не было неоднозначности, странности или текучести, был только накал и удары ног о поверхность земли. Наше общение с сестрой навсегда изменилось, надеюсь, она прекрасно поняла мои чувства. Я жил с отцом, но порой из-за его занятости казалось, что я живу один. Так мне было намного комфортнее: никто не задаёт глупых вопросов, не дарит пустых обещаний, тем более бесполезных цветов. Изредка мы виделись с матерью и сестрой, но я заскакивал к ним чисто формально, показать, что я жив и здоров, поскольку это вроде как правильно. Каждый мой визит сопровождался наигранным чаепитием и такими же формальными, как и сам визит, расспросами о личном и будущем. Мама всегда покупала медовый торт, она помнила, что я очень любил его в детстве, а я всё не решался ей сказать, что вкус у него стал слишком приторным. Она умерла, когда мне было семнадцать. Я узнал об этом, когда возвращался с очередной победой. Болезнь или что-то типа того… Сестра на тот момент уже два года как была замужем. С её избранником я почти не знаком, всякий раз, когда она приглашала меня в гости, я находил повод не идти; свадьбу я, кстати, тоже пропустил. Впрочем, зачем тебе знать это? Абсолютно бессмысленно. Событие, которое стало толчком к моему просветлению, произошло через полтора года после этого. Неизменная константа, обратная или же нет бифуркация, всплеск и круги на воде; понимаешь? Одним осенним вечером я возвращался с тренировки домой и меня сбила пожарная машина, спешащая на очередной свой вызов. Смутно помню обстоятельства, да они, собственно, уже не так важны: шёл ли я в наушниках, различал ли я проблеск маяка в лёгком тумане, вызволил ли этот бог из машины меня из повседневного театра абсурда или я случайно наткнулся на мессу, поздно услышав по ком вопит колокол… Всё это уже не важно, можешь выкинуть свой топор, он затупится за ненадобностью. Удар молниеносно выбил мой дух из тела, я очнулся уже в больнице. Первое, что я увидел – это лицо сестры, плавно выглядывающие из перекрестья рук. Вспомнил прошлое и глаз словно порезало бумагой, но эта боль на удивление быстро прошла. Дальше последовал разговор с врачом. Время от времени мой взор метался между нежной женской рукой, сжимающей дешёвую кожаную сумку и белым, идеально выглаженным халатом. Сначала доктор закидал меня прохладными вопросами о самочувствии. Спросил: не тошнит ли меня, кружится ли голова и что последнее я помню. После скомканных прелюдий и поверхностного, незаинтересованного рассказа о случившемся, его голос методично принял форму скальпеля и медленно подбирался ко мне. Я тогда сразу понял, что нахождение сестры в моей палате должно было выступить в роли анестезии, но боюсь, что это была фатальная врачебная ошибка. Впрочем, вероятно, не стоит кидаться обвинениями в чужих людей… Белый халат, несмотря на все издержки, достаточно толерантно и ловко произнёс: - Состояние стабильное, динамика положительная; нам не удалось спасти твою ногу, но никаких опасностей для здоровья нет; ты крепкий орешек, парень, так что будешь жить долго! Да, за время расспроса я действительно стал чувствовать себя стабильно, хоть и не особо чётко прослеживал эту полу-мистическую динамику, о которой он говорил. Только вот что он сказал о ноге? Я в равной степени чувствовал обе ноги, да, ощущения были странными, словно по мне фура проехалась, но… Я слегка приподнялся, помогая себе незабинтованной, вроде бы как целой рукой и обнаружил, что вместо левой ноги действительно раскинулась какая-то полость под пледом. В нарастающей панике я грохнулся обратно, чтобы освободить рабочую руку, не глядя ухватился за плед и одёрнул его в сторону, после снова, более решительно, поднял себя на руке. Думаю, что ты сам прекрасно понимаешь – это был конец для всего… Моей ноги больше нет! Не буду распинаться в объяснении каково это, дорисуй картину в воображении, если желаешь, хоть это и не так важно. Важно лишь то, что это было осознание конца, абсолютная потеря, резкое погружение во вселенскую скорбь, бесповоротный бросок игральных костей. Почти сразу запахло гарью, следом раздался треск, а в шипении и еле уловимом шуме я различал до боли знакомую фразу; она тянулась едким дымом, извиваясь вокруг тела. Я старательно игнорировал её, как мог, но тяжело игнорировать ломающего рёбра удава. - Остановился… – пробормотал я в бреде, уже сам извиваясь ужом на койке. Это звучит смешно, но я пытался будто бы вытащить ногу из пасти чего-то незримого; разумеется, тщетно. Я остановился, а это значит, что шипение обратится в явь - пламя безжалостно поглотит меня целиком. Не буду таить, мой друг, от меня тогда не осталось ни кусочка. Но не переживай, всё хорошо, так было нужно!

Смотри, что ты видишь в моём логове? Эти четыре стены – моя тюрьма. Вероятно, так ты подумал, когда детально рассмотрел пространство. Да, контраст незастеленной, желтеющей от пота кровати, подле которой на съехавшем пледе валяется мусор, и блестящей золотом стены, возможно, сбивает с толку. Но приглядись: кровать достаточно удобная, чтобы поддерживать кости, а отпугивающая нынче ворон стена с головы до пят покрыта пылью. Кубки, медали, помпезные грамоты - скука, да и только. Эту позолоту никоим образом нельзя назвать искусством, ведь искусство обязано вызывать эмоции, а я, глядя на эту стену, не слышу никакого треска в груди. Ах, да, можешь раскрыть шторы, если уже соскучился по фальши, будем верить, что они ещё не слиплись с гардиной. Главное не разбей эту чёртову вазу, её кончина спровоцирует неприятный диалог, а я и так обречён время от времени возвращаться сюда, в эту гнилостную утробу. Надеюсь, что тебя не смущают сморщенные, молящие о милосердной казни в пылу огня орхидеи. Их обрекает на муки моя сестра, выращивая в своём саду. Я не осуждаю людей за то, каким методом они убивают отведённое им время, но эти цветы, по отношению ко всем другим объектам в комнате, являются главным раздражителем моих нервов. Конечно, я давно смирился и принял всё это, даже ту историю, про которую я рассказывал, ведь всё абсолютно бессмысленно, но мне же тоже нужно каким-то образом убивать время, пока я заперт здесь. Вот и убиваю, отыгрывая роль человека, влезая в кожу, которая давно для меня стала мала. Не прожигай взглядом костыль, не стоит, мне не к чему твоя жалость - всё это не имеет значения, возможно, как и ты. Пойми, ты ещё ничего не знаешь, ты ещё ничего не видел, ты ещё ничего не пробовал! От тебя толку сейчас как от этих наград, но я говорю с тобой, делюсь самым сокровенным, так что продолжай меня внимательно слушать. Пространство действительно не имеет значения, забудь про этикет, нормы и прочую чушь, которая привязывает тебя к чему-либо. Всё это только оковы, настоящая правда скрыта там, - в потоке! Раньше я никому не раскрывал этот секрет, никому не показывал лаз в потаённый мир, поэтому мне нужно решить, каким образом передать тебе это знание. Я же совсем ничего не знаю о тебе, может расскажешь? Давай, не стесняйся! Так что, ты женщина или мужчина? В тебе полыхает юность или медленно тлеет старость? Ты ищешь правду или красоту? О, знаешь, правда порой бывает убийственно жестокой, но та правда, которую я открою для тебя, прекраснее всего, что хранят твои глаза. Честно! Расскажи, а что для тебя любовь, есть ли она у тебя, была ли? Уж прости, если о больном, но скоро это всё закончится, вот увидишь. Раньше я бы сказал, что любовь – это порыв ветра, который отрывает тебя от земли. Безусловно, это высокое чувство, особенно, если любовь настоящая, полноправная; не зря же говорят, что она окрыляет. Если любовь – это порыв, то это тёплый муссон, возвращающий тебя к чему-то родному! Только вот слишком часто в моей жизни этот порыв ломал мои кости; внезапно исчезая, знакомя меня с падением… но я понял, что допускал большую ошибку, - я старался любить людей, вот только люди этого не достойны. Сейчас это уже не имеет значения, в потоке я выцепил более могущественную правду: любовь – это ничто; всё абсолютно, всё бессмысленно! Я чувствовал небытие, касаясь раскалённых квазаров своей оголённой рукой, я слышал музыку небесных сфер, что пели мне на немых языках, раскрывая тайны галактик; я ползал, блуждал и парил по бессчётному количеству планет невиданными существами; я видел, как зарождалась жизнь и видел, как она прекращалась. Я был во всём и всем ежесекундно; я жил, я умирал, я был за гранью этих ничтожных понятий; тысячелетия сжимались в миг, секунды застывали в вечности. Я был в потоке, я сам был потоком; меня покрывали листья, и я сам осыпался листопадом, утешая бурлящие стремнины. Всё это было тем, чем не был тот огонь, но не сгорев в нём дотла, я бы не смог раствориться в воде смиренным пеплом. Поэтому первая ступень, которую необходимо преодолеть – это забыть… хотя нет, - это не знать кто ты!

Сначала мои погружения были поверхностными, обрывистыми, едва уловимыми. Они воспринимались болезненным сном, но постепенно я стал различать определённые знаки, связи и символы. Тонкий голос пел мне колыбельную, его нежность размывала илистое дно, и я проваливался всё глубже и глубже, раз за разом, пока… Знаешь, пока я слышал эту колыбельную – я растворялся в потоке. Это сложно объяснить тут, в тупике нашего мира, но там я был одновременно во многих пространствах: в одночасье я был и в тёмном лесу, где вместо деревьев торчали лезвия, и на дне этого водоёма, который проглатывал меня снова и снова. И так, параллельно, я существовал во многом. Давай я наконец-то покажу тебе, как именно нужно входить в поток; приступим: Основа потока – это концентрация. Если ты будешь недостаточно сосредоточен, то все старания будут тщетны; в лучшем случае поток тебя просто не впустит, а в худшем – ни за что не выпустит обратно. Поэтому старайся держать равновесие по ту сторону; космические волны не прощают смятение, а в твоей душе не предусмотрены жабры. Тебе лучше избавиться от всевозможных факторов внезапного пробуждения, велик шанс оставить часть себя в потоке. Это заставит тебя испытывать перманентный страх и панику, просто представь: ты будешь бодрствовать, твоё тело будет выполнять автоматические задачи в пространстве, ты, может быть, будешь что-то различать и давать односложные ответы более цельным телам, запертым с тобой в этом примитивном измерении, но часть тебя, твоего сознания, будет тонуть и беззвучно молить о помощи, которую никогда не получит. Невероятное чудо, если поток примет тебя с твоим расслоённым духом, и ты каким-то образом сможешь себя собрать, но надеяться на это лучше не стоит… Ну как, тебе всё ещё интересно? Тогда слушай дальше. Набравшись смелости, растяни своё тело на кровати так, чтобы затылок, поясница и пятки были на одном уровне. Постарайся расслабиться и выбрать самую уязвимую точку на потолке, поскольку тебе нужно будет пробивать её своим взглядом до самого погружения. В этом, возможно, нет необходимости и ты можешь заклинать её как тебе вздумается, но лично я стараюсь вычленить её, силой разума удалить из картины вселенной, пробив дыру к заветному потоку, что скрыт за ней. Попробуй прицелится на ту, где начинается блик солнца; да, рядом с люстрой. Тренируйся как можно чаще, ибо это ключевой этап и главная преграда к истине. Позже я покажу тебе полный процесс погружения, но сначала тебе нужно узнать ещё кое-что о потоке, вернее о том, что может ждать тебя по ту сторону. Поток – это реальность иллюзии в иллюзии реальности. Да, согласен, звучит странно, но человеческим языком, вот так с ходу, эту лакуну объяснить почти нереально. Всё, что ты там увидишь при первых погружениях – это синонимы, двойники всего того, что содержит в себе поток. Ты будешь видеть лишь то, что сможет найти отклик в твоём восприятии, которое выступит в роли светофильтра. Предугадать явления наверняка невозможно, поэтому будь готов ко всему. Тебе будет заметно проще, если ты представишь всё увиденное первоосновой, так ты ускоришь озарение; считай это второй ступенью – не знай откуда ты. Ну и третья, как ты уже догадался, звучит так: не знай куда ты идёшь. С первыми двумя всё намного проще: являясь всего лишь человеком, ты вряд ли точно знаешь кто ты; а долго прибывая в потоке, ты можешь привыкнуть к нему как к родному дому. Но третья ступень – это догма, которой ни коим образом нельзя пренебрегать. Я не шучу, это опасно. Помнишь я говорил тебе о важности естественного пробуждения? В случае, если ты поставишь себе цель, если задумаешь отыскать в потоке что-то конкретное, если надумаешь пойти против всего мироздания, заруби себе на носу – простым расслоением не отделаешься. Я не знаю последствий, не знаю, что ждёт тебя в недрах, но будь уверен, там что-то куда страшнее смерти… я ощущал это во всех планах реальностей, в которых был на тот момент. Поэтому вот моё первое и последнее предупреждение: если сделаешь хотя бы шаг в неверном направлении, то назад дороги уже не найдёшь. Знаешь, в каком-то смысле, сделав любой шаг – дороги назад уже нет. Как я уже говорил: твой мир изменится навсегда, поток откроет тебе столько истин, сколько ты и за сотни лет не познаешь тут. Сделав всё верно, тщательно изучив правила потока, он будет затягивать тебя всё сильнее и сильнее, заманивая всё глубже и глубже. Но ты всегда будешь возвращаться спустя пару часов сюда, в этот бренный мир, и я не знаю почему; знаю только то, что это неизменно. Там вовне мы всего лишь гости, удостоенные великой чести быть принятыми. Наверное, даже за временные визиты в элизиум мы должны быть безмерно благодарны судьбе, что сплетает все измерения воедино. Я ни о чем не жалею, ни о чём не тоскую; я как тот пёс, что невозмутимо сидит у дороги. Погляди на него! Проезжающие мимо машины ему чужды, их неестественный рёв, возможно, вызывает в нём страх, но он принял правила этого мира, принял правила этого двора, где его, скорее всего, кормят из жалости к происхождению… А зачем я вообще открыл окно? Ладно, что-то я заболтался… Жребий брошен, я сам покажу тебе ритуал, а потом решишь, делать шаг или нет. Главное запомни: будь тише воды и ниже травы и ни в коем случае не буди меня! Отныне и до конца сеанса ты будешь стражем моего погружения. Это очень ответственная роль, если хочешь научиться погружению, то внимательно слушай каждый мой вдох и каждый выдох. Несколько дней назад моя связь с потоком можно сказать изменилась; я был близок к тому, чтобы нарушить третью ступень погружения, уж слишком далеко я зашёл, но не переживай, в этот раз я буду более педантичен и обязательно вернусь, чтобы рассказать тебе обо всём, что увижу. Что-ж, я начинаю…

Сродни художнику я размазываю своё тело маслом по постели, выдувая излишний воздух, ибо отныне дыхание моё – это еле заметный прилив. Я протягиваю руки вдоль и заземляю пальцы. На этом моменте обрываются все нити звуков, и тело моё покрывает нерушимо-плотная завеса безмолвия. Сейчас мой голос – это единственный звук во вселенной. Последний шаг - взвод механизма. Слегка согнув ногу, я вжимаю пятку в матрас, а затем, словно натягивая тетиву, я плавно распрямляю ногу, ища заветный паз; моя нога становится ключом, я сам – холодная рука. В конце пути я чувствую взвод шестерёнок, а это значит механизм запущен и содержимое моей головы разливается по всему организму. С этого момента сознание, что было в плену черепа, превращается в жидкость и наполняет собой устья вен, артерий и сосудов; я наполнен собой и готов растворить себя в бесконечности. Все это время я безжалостно пробиваю точку на потолке, вгрызаясь в неё глазами свирепого хищника. Я выжигаю её огнём, я расщепляю её на атомы, я заклинаю её сгинуть из пространства. Весь остальной мир поглощает тьма, моё сознание гарцует ветром, точка сводится в небытие, оставляя вместо себя водоворот, меня утягивает в червоточину… Проходит многолетний миг и вот момент истины - спиной я ощущаю воду, ногами чувствую поток, с закрытыми глазами отчётливо вижу мистичное, перламутровое небо, а мою душу согревает давно искомый, ещё преджизненный покой. Ты… ты ещё меня слышишь?

Я плыву по тихой реке. Мой рассеянный, но всё ещё соблюдающий подобие формы дух – это часть потока. Я не над ним, но и не в нём, мне в пору называть себя отражением. На мне мерцают древние, вероятно, давно сгинувшие звёзды и плавно расползаются серебряные, пористые облака. Я дважды повторён гармонией небес, быть может трижды. Вблизи я чувствую косяк из рыб, снующий резво в ширь и в даль. Взывающий к хаосу, казалось бы, он должен нарушать привычный ритм потока, но он подобен мне, а я ему, мы оба – отражение реки, а значит согласованы с судьбой. Мы нынче спицы колеса. Течение реки не моет берега, их нет; мы тянемся в пространстве нежной лентой, чьи нити-устья подвязаны к бесчисленным мирам. Мы циркулируем как кровь в артерии вселенной. Я вижу всё вокруг, сквозь сомкнутые веки, возможно, я и есть глаза. Внезапно что-то вырывает меня из воды, я мчусь со скоростью выстрела, не ощущая пространства. Что-то подвязывает меня как саженец к какой-то из планет; но я кручусь подкинутой монетой с невероятной скоростью, сжимаясь, набирая вес. Взор мой уставлен в небо оранжевых цветов. Я не в гармонии, в неправильном расположении. Весь мир трясётся под чей-то дикий крик, а я стараюсь искупить вину, упав точь-в-точь как шар для гольфа в лунку. Мгновенное объятие и вот – я там, где должен быть. Я созерцаю выжженное поле, я утомлен, но всё ещё влачусь по земле чьей-то невидимой указкой, совсем не узнавая сей простор. В подножии меня проступают воды, просачиваясь из тесных пещер. Впереди мелькнуло насекомое; спустя мгновение платформа, на которой я стою, начала шататься из стороны в сторону, но вскоре обрела покой. Мне ясно всё теперь: я – око буйвола, глядящего с тоской в обрыв пути. Я часть от части. Лопнувший пузырь, сознание меня – есть содержимое. Мятежной птицей, рвущей воздух на куски я – петроглиф, застывший в камне. Я наблюдаю смену дней, эпох; погода мне диктует настроение, дожди царапают структуру; отбыв своё, просачиваюсь в глубь и прорастаю из земли младым побегом лишь с целью сорванным быть столь же юною душой. Она вплетает мой изгиб в венок, даря тому, кого чистейше любит. Венцом мы связаны, мы ощущаем пот; под вечер будем брошены на мост и нас снесёт предгрозовой порыв, вернув безликому потоку. По нам никто не будет выть. Я вижу… мерцающее, перламутровое небо, хотя глаза закрыты. Так кто же я сейчас? Кометы разжигают пустоту. Из этой дымки проявляются застывшие во сне киты. Они парят над всем потоком, словно небесные тела; я отражаю их, пытаясь повторить величие, но что бы ни писал – выходят лишь наброски. Звёзды зияют, словно дырки в потолке, заманивая погостить в них тем, чем не был. Потерянный контроль, мной управляет кто-то; не видел существа подобного, он зол и голоден; свирепо поглощает мёд в отсутствии иной возможной пищи. Я чувствую десятки лап, хвост, уподобившийся змею, я повторяю натяжение спины. Я воплотился тенью, безмолвной и покорной. В случайном столкновении с иной такой я отрываюсь от хозяина, и мы меняем роли; теперь я имитирую кусты; приклеенный к земле, я тень, но слышу треск за мной. Спустя года эта планета канет в бездну – её пожрёт дыра, пробитая извне. Тогда я растворюсь, вновь обретя подобье формы для созерцания гирлянды из китов. Кто я и что это за песнь? Вибрации воды не я и вряд ли часть потока; сирены ли несут мне колыбельные, знакомые до слёз. Накал; металл разит металл, взмывают искры, я – поочерёдно каждая из них. Взмахи меча, кто я? Ответа нет. Кто я – удары молний, разящие столбы? Я - крик? – не я. Вдруг взрыв, он вырывает глину, та, словно рыба – стремится ввысь передо мной; я – водопад? – Нет, - лань, в снегах бегущая от смерти. За мною треск охотника, он заряжает ствол; контрольный выстрел, потока всплеск - и я теряю плоть… Алеет и неспешно тает скатерть. Я – это лань с отстреленной ногой, я и осколки кости, что слились с белым снегом, я и охотник… ах, так вот кто я… калека, пожранный огнём.

Метания сознания прекратились и я скорчился рядом с трупом лани, материализуясь из моей, то есть из её крови. Охотник с краденным лицом в этот момент рассеялся в тенях. Произошедшее, вероятно, это моё бессознательное вмешательство в поток: будучи ничтожной, недостойной этого дара сущностью, я не могу окончательно принять правила и стремлюсь обрести себя. Вот только сейчас действительно ли я - это я? Быть может эта странная сцена – это логичный ход событий в этом мире… Когда-то я уже видел самого себя, вроде бы. Чёрт, всё стало так запутанно… Доверюсь, буду играть эту роль; иного пути нет - лишние возмущения потока могут привести к ужасным последствиям. Если я потеряю контроль, то я могу застрять здесь навечно. С одной стороны – это пленительная идея иметь возможность быть всем, являться божеством, но с другой – мне стоит знать своё место. Я всего лишь человек, вдруг я нарушу целостность потока, вдруг стану ему тромбом? Мой разум всегда возвращается обратно, скорее всего, не без причины. Так что же мне теперь делать? Я просидел напротив лани около минуты, полный смятений и тревог. Внезапно за спиной раздался треск, и я обернулся. Пространство позади меня обрывалось, словно намоченные обои, за которыми таилось совершенно другое измерение. Задержав дыхание, я наблюдал эту странную картину. - Это конец? – Пронеслось в моей голове от удивления, ведь обычно самые абстрактные формы сущего я наблюдал непосредственно в потоке. Воплощаясь в других мирах, я не видел ничего подобного, поскольку все они подчинялись тем или иным законам физики. Многие измерения вообще ничем не отличались от моего. Ужасно сложно разобраться в устройстве потока - всё слишком обрывисто. Будет большой удачей, если я запомню хотя бы половину, когда пробужусь. Пока я обдумывал ситуацию, реконструкция была завершена и та заснеженная опушка, на которой я сидел, срослась с удивительно длинным, рвотно-жёлтым больничным коридором, разветвлённом ближе ко мне. Границы этого измерения напоминали застывшие в воздухе осколки стекла, обрамлённые каплями воды.

Недолго думая, я допрыгал на одной ноге ближе к этому порталу, чтобы рассмотреть вблизи эту искусную иллюзию. Вот только стоило мне потерять из виду его границы, как заснеженная опушка, навсегда приютившая бедную лань, пропала. Я потерял равновесие и упал спиной к коридору, в конце которого раздавался крик. Опираясь на обшарпанные металлические поручни, облегчающие мою задачу, я побрёл искать источник звука. Доковыляв до тупика я заметил, что дверь в палату была открыта. Следующее, что я увидел, повергло меня в шок; возле койки стояла моя сестра, которая осторожно, слово избегая огня, пыталась прикоснуться… ко мне, прибитому к постели. Какой-то бред, на койке был двойник меня? Он бился в припадке, извиваясь и выкручиваясь, рыдая и вопя. Впервые за долгие годы я вспомнил, как выглядит моё лицо. Меня затошнило. Что? Как такое возможно?! – Неловко сорвалось с моей пасти. Я моментально закрыл рот свободной рукой, опасаясь, что меня услышат, но мои опасения были напрасны. Даже спустя мгновение, когда я всё-таки решил окликнуть сестру, она никак не реагировала на мой голос. Словно она и тот безумный я были только приведениями, фантомами, застывшими во времени. Или, быть может, во времени застыл я? Двойник безудержно и долго бился в конвульсиях, иногда выкрикивая оскорбления в сторону сестры. Он прогонял её прочь, но она продолжала стоять рядом и сжимать свою сумку, да так, что искусственная кожа начала облезать, приклеиваясь к её нежным ладоням. Почему я себе такое позволяю? - подумал я, наблюдая это мерзкое видение со стороны. Я её ненавижу? – более спокойно произнёс я, когда начал больше вспоминать о былом. - Ах да, я - это всеми брошенный, забытый калека… ничтожество, недостойное жизни и псих, говорящий сам с собой! Всё это я, я! Там, прибитый страхом, охваченный огнём ярости, это тоже я! – со стиснутыми зубами я вонзал эти слова в пустоту. Пока я проклинал своё происхождение, сестра неожиданно развернулась и направилась в сторону двери. Мой закипающий гнев сменился холодом испуга, ведь она шла прямо на меня, скользя глазами по полу и прикрывая напряжённые губы нежным и удивительно тонким запястьем. -Сес-тра? – Уязвлённо произнёс я, как напроказничавший ребёнок. Какого было моё удивление, когда она прошла сквозь меня, стоящего у выхода из палаты. Воистину, как призрак… Она ловко растворилась в тумане, а потом материализовалась за мной, как только наши тела не занимали одно и то же место в пространстве… чёрт подери, зачем мы здесь? Я повернулся и пошёл следом за ней, но стоило мне только преодолеть дверной проём, как я увидел её, удивительно быстро скорчившуюся у стены. Она горько плакала, на её сухих глазах проступали слёзы, способные затопить весь этот бесконечный коридор, только дай время. Она плотно закрыла рот, боясь, что я её услышу… Её руки были усыпаны неловкими царапинами, вероятно, оставленными от шипов, но несмотря на это, руки её выражали нежность и заботу; поэтому видеть их жестокость по отношению к губам, было ужасно и трепетно. Я опустошённо смотрел на неё, с давно забытым чувством стыда; нога почти меня не держала, а во рту проступала горечь. - И зачем ты терпела это… - Прорезалось в голове, когда я услышал проклятия другого себя из палаты. Спустя несколько минут, потраченные на раздумья, я всё же решил прикоснуться к ней. Да, это глупо, она только что была туманным привидением, прошедшим сквозь меня, но я почему-то был абсолютно уверен, что смогу это сделать, несмотря ни на что. Как только я поднял руку, словно по секретному сигналу из палаты раздался взрыв, отбросивший меня в сторону. Впечатанный в стену, я скрючился в позе креветки и наблюдал, как в палате полыхает багряное пламя. Оно бушевало вихрем и распалялось с каждым новым криком, до сих пор исходящим из недр комнаты. Я перевёл взгляд на сестру, а она сидела так же, как и сидела, словно ничего не произошло. Лицо моё кривилось в страхе, я скалил зубы и кричал сестре «беги!», вот только слышала она в этот момент совершенно другие вопли. Пламя размеренно разрасталось и шипело, поглощая тлетворный воздух; оно медленно тянулось ко мне своими обрывистыми узорами и изгибами, в которых я отчётливо видел родную фразу. Я был готов к тому, что это конец; я чувствовал, что заслужил подобную участь, но почему-то зажмурил глаза со всей силы.

Внезапно жар исчез и вместо боли от удара я почувствовал, как к моей спине кто-то прислонился, крепко обняв. Не помню, как открыл глаза, всё произошло моментально, но я увидел ноги, свои ноги, обе ноги! Они были маленькие и все в ссадинах, я оглянулся по сторонам и пытался определить где я. Это было маленькое помещение, обитое тканью, а потолок, что был чуть выше головы, неестественно провисал. Обернувшись посмотреть, кто же обнял меня, я заметил, что выскальзываю из своего тела, но я уже ничему не удивлялся, хотя моментами и забывал, что всё это – иллюзии потока. Теперь, отслоившись, я отчетливо увидел со стороны – это была моя сестра. Она и я были детьми, мы жили ещё все вместе. В то время мы с ней часто строили шалаши из подушек и покрывал, да и вообще всего, что под руку попадётся; она всегда приносила все необходимые материалы, а я строил, зачастую очень неумело и хлипко, поэтому нам приходилось терпеть внезапные обрушения, но мы всегда со смехом выбирались из-под завалов. Такова была наша игра. -А я и забыл – произнёс я со скользящим взглядом. Фантом меня выглядел тревожным, и незаинтересованным в игре. По его… то есть моему виду было понятно, что я тогда совсем неохотно построил шалаш. Вроде как что-то приключилось на улице, уже не помню, да и не особо-то важно. Сестра снова крепко обняла меня с ещё большей силой, когда увидела воочию моё грустное лицо и сказала: «Ничего не бойся, я рядом! Наша крепость магическая и здесь нам ничего не страшно!» Чувство опустошённости снова закололо в горле, а нога начала растворятся в изгибах повторяющейся геральдики, живущей на простынях. Я хотел уйти; только дёрнулся, как в этот же момент начал рушиться форт и нас троих накрыло любимым родительским одеялом, усыпанным пёстрыми алыми цветами. Смеяться в этот раз совсем не хотелось, я выбирался из руин уже один; дети исчезли в махровых дюнах.

Снаружи меня ждал знакомый с детства пруд, что находился в парке, недалеко от дома. Теперь я точно знал, что увижу, поэтому огибать сторожевую беседку, направляясь к заводи, мне совсем не хотелось. Я поднял самый крепкий сук, который только смог найти в округе, и поковылял к берегу. Там находилась полная и счастливая семья. Все были заняты важными делами: отец выравнивал дешёвый, одноразовый мангал, который погнулся в пути, мать усердно искала спреи от насекомых, ковыряясь в огромных походных сумках, а дети разглядывали в воде головастиков, тыкая пальцами в свои отражения. Я наблюдал за всем с небольшого холма рядом с тропинкой, уходящей в густой, непроходимый лес; размышляя над происходящим. У меня было время отдышаться и о многом подумать. К несчастью для меня, видение длилось слишком долго. Я уже был тут, в прошлый раз... тогда я перескакивал электрическим разрядом от матери к отцу, крича и вопрошая. Моя ругань сотрясала землю, а взор мой был охвачен колючим, багряным пламенем. В неистовстве я был похож на злого духа, от зависти желающего заиметь покой. Тогда я задавал вопросы: Как могут боги, сотворившие меня, быть такими жестокими? Как могут они не взирать на меня, молящего о мире? Ответа я не получил, эти картины, к сожалению, со мной не говорят. И мне чертовски больно от этой недосягаемости. Я молча смотрел этот спектакль с холма, застыв бездумной глыбой. Я просто ждал, когда это видение кончится. В какой-то момент, по решению взрослых, пикник подошёл к концу; мангал покрылся перламутром, а на покрывалах небесного цвета рассыпалось уж слишком много земли, занесённой детскими сандалиями. Возле отца лежали аккуратно сорванные одуванчики, так и не сплетённые в венок, а в ногах у матери, напевающей до боли знакомый мотив, всё ещё спали утомлённые приключением дети; их разбудили на закатном солнце. В тот раз я сидел у заводи, разглядывая дно, пока за моей спиной вся семья без лишней спешки собиралась домой. Тогда я был обессилен и зол, поэтому не мог смотреть им в лица. Теперь же я отчуждённо наблюдал за ними; я действительно стал привидением, застывшим и безмолвным. Возможно, я смирился со своим положением, поскольку чувствовал, что в этот раз могу не всплыть, поэтому покорно наблюдал за ними, разглядывая их лица; по-своему прощаясь, цинично приговаривая: «вам осталось совсем немного!»

Когда я разглядывал лицо матери, в голове крутилась уже переваренная годами, но не теряющая горечи мысль: «Почему тогда ты выбрала не меня? Ты что, меня совсем не любила?» И всё же… несмотря на немой допрос, я тщетно пытался запомнить в подробностях её лицо, которое я так давно не видел; только вот чем дольше я смотрел, тем меньше я различал, ведь всё это было просто глюком, ошибкой, а может быть и карой; вряд ли поток желал меня утешить. Как бы там ни было, я разглядывал размытые, словно пойманные в плохо настроенный объектив, черты её розового лица. Внезапно произошло немыслимое: она, словно почувствовав мой прохладный, сожалеющий взгляд, повернулась в мою сторону и стала тревожно рассматривать мой силуэт. Одёрнувшись от испуга, я резко оглянулся, чтобы убедиться, что за мной никого нет. И я был прав, там лес, там никого; она смотрела на меня! Ещё быстрее я снова повернулся к заводи, надеясь, что она не исчезнет из пространства, или из него не исчезну я. Но нет - она всё так же стояла, слегка, скорее всего от удивления, приоткрыв рот, и прожигала меня взглядом. Словно с углей я соскочил с травы, найдя опору в ноге. Я резко вскрикнул: -Мам! – Из неоткуда высоким и напуганным детским голосом. Тихое доселе сознание, похожее на лёгкий бриз, в секунду обернулось смерчем; моё тело таяло. Я жаждал подбежать к ней, единственному видящему меня человеку в этом абстрактном лабиринте пыток. Я так хотел расплакаться, прижавшись к её ноге. В эту секунду я был готов простить её за всё… В миг воплотившись порывом ветра, я сделал резкий шаг левой ногой, но провалился в бездну её отсутствия… Холм вытянулся в гору, я покатился кубарем, обрывками глядя, как мама неспешно продолжает сборы, уже не обращая на меня никакого внимания, словно и не смотрела в мою сторону. Ложь; Я был уверен, что если смог бы добежать, то всё было бы иначе; точно было бы иначе, но я кручусь подкинутой монетой и каждый кувырок ломает мне ребро; молю о помощи семью - никто меня не слышит. Чьи-то чужие порывы ветра выталкивают в пруд. Семья, земля, закат, семья, земля, закат… отчаяние, неизбежность.

В какой-то момент исчезла скорость и безумная тряска прекратилась; я отскоблил лицо от мокрого асфальта. Физическая боль была несопоставима с той, что выедала мозг изнутри. Налитыми кровью глазами я разгонял туман, пока переломанная рука скользила по опавшим листьям. Моё тело валялось мусором посередине небольшой дороги рядом с перекрёстком. В жалкой попытке встать, меня шатало; я был похож на приклеенный пакет, за который сражаются переменный ветер и липкая грязь. Совсем не сразу, но я вспомнил это место – тут и случился мой обрыв пути; мне больше некуда бежать. Всё ещё покачиваясь, я повернул голову в сторону соседнего, дышащего на ладан дома, чтобы узнать всё наверняка; и, конечно, я был прав – над дешёвыми пластиковыми дверьми, врезанными без особого энтузиазма, висела надпись «пекарня», и я, разумеется, смотрел на неё не один. По ту сторону пешеходного перехода, буквально в нескольких метрах от этой кривой вывески, стоял юноша, который рассматривал её так же заворожённо, как я сейчас рассматриваю его. И мне не нужно быть магом, чтобы читать его мысли, я точно знаю их: «Раньше она покупала его здесь. Возьму, пожалуй» Я помню эти мысли, ведь они принадлежали мне. На самом деле дом мой был совсем в другой стороне, но тогда, видимо, по воле самой судьбы, я сменил привычный курс, чтобы купить этот чёртов торт. В тот ужасно холодный день мне впервые за долгие годы захотелось вспомнить что-то хорошее. Мне очень не хватало «формальных» чаепитий, к которым готовились за несколько дней, не менее «формальных» расспросов, задаваемых от чистого сердца; мне очень не хватало её… моей мамы. Раньше она часто покупала этот торт, когда я заглядывал к ним с сестрой в гости, а я… всё никак не решался сказать ей, как сильно я её люблю. «Но сейчас уже поздно» - думал я тогда и думаю я сейчас; мне больше некуда бежать. Её уже ничего не вернёт, даже такая невообразимая сила, как поток, тем более, что он сейчас против меня. Всю свою жизнь я только и делаю, что бегу от своих страхов, виня во всём других. Всё так, как есть, иного не напишешь, но почему я до сих пор переживаю этот вязкий бред? Так хочется домой, чтобы увидеться с сестрой, она всегда страдала за нас двоих, а я… мне нужно ей так много всего сказать, а я… прибит на этом перекрёстке! Устав смотреть на необратимое, я опустил голову вниз, незаинтересованным взглядом рассматривая заполненные водой трещины на асфальте. - Я так устал, хватит, пожалуйста! – Взмолился я в отражение серого неба, обращаясь ко всему, что могло меня услышать, но никакой реакции не последовало. Уже вот-вот должен был появится мой палач, точнее – один из них. Ведь все эти видения ни что иное, как затянувшаяся казнь. Меня пытал поток, и я не в праве был его винить, ведь я -бессовестный наглец, что извратил его чистосердечный, драгоценный дар. Я снова поднял голову, мысленно соглашаясь увидеть всё, но лишь в последний раз, однако, мой фантом из прошлого, стоящий на двоих, всё делал вопреки сценарию. Он протыкал мои налитые кровью глаза своими, совершенно не скрывая ненависти, источник которой оставался для меня загадкой. Его рука казалась древком, а указательный палец был в роли наконечника копья. В этой укорительной позе он застыл, словно давал наводку для припрятанных в тумане мортир. -За что? – От неожиданности сорвалось с моего языка. На каменном лице меня, стоящего у перекрёстка, переливалась тысяча других отражений, словно в каустике воды; мерцанье маяка меня утягивало в транс, а за спиной, как в увертюре, нарастал истеричный гудок; в его низовье проступал знакомый треск. Мне в пору было посмотреть назад, но я устал оглядываться в прошлое, и потому покорно созерцал себя, налитыми донельзя кровью глазами.

Момент - удар; я разбиваюсь в капли, как стаи птиц, лавирующие с крыш. Кручусь; обрывками ловлю счастливую семью и соскребаю плотью тёрку гор. Я мчусь подкинутой монетой и каждый кувырок ломает мне ребро; надеюсь, что семья меня поймает, но все они туманные фантомы и я их прохожу насквозь; входя в тот мутный пруд, я уже связан слоевищем; безмолвно я ощупываю дно и понимаю, что горю. Я надвое был поделён ударом; одна из двух частей меня, прибитая к стене - закуска племени, его хвостам; агония; я извиваюсь, ничего не видя. Та часть меня, которую проглатывает пруд, вибрирует в такт отражению, эту агонию деля с двух тел в единый узел. Вокруг меня вскипает толща вод; и без того мой бедный взор облеплен пузырями. Языки пламени облизывают дно и мы проваливаемся ниже. Без сил взмыть на поверхность, я чувствую себя щенком в мешке, наказанным за жизнь. Молю о помощи - никто из двух пространств меня не слышит. Пронзённый первородным страхом, упавший на шпиль башни, меня насильно дальше тянут вниз, со всей безжалостностью водные потоки. В припадках расслоился, измельчился; теперь есть часть меня, глядящая с холма на то, чего нельзя коснуться. Её поток сознания принадлежит и мне; мы все хотим прощенья, но от души протянутый букет мы оставляем пламени. Мы – те цветы, это возмездие для нас; стократное за каждый незаслуженный укор, копьём прицеленный в аорту. Ничтожные, безлапые скоты, во всём винящие несломленных и целых. В этот момент части меня желали пробудиться, чтобы вернуться в отчий дом. - Не ценишь свет – переродись червём! – так размывал меня поток, кружа мой пепел в абсолюте; угрём вторгаясь в уши, стараясь растворить моё сознание в себе; и с каждым новым разом, всё меньше оставалось от меня. Подкрученной монетой, видя лишь вспышки лет, я был ребёнком, целостным, счастливым, я был лучом зари, коснувшимся полей, я был и не был, закопанным скелетом, я был ничем, совсем-совсем ничем. Сей мутный и бездонный пруд я дополнял слезой. В остатках образов уж не было тоски и ненависть отмытой накипью тонула где-то рядом. Семья – букет, я – застилающее пламя; я – лань, бегущая в снегах, я – око буйвола, глядящего в обрыв, я – это копьё разящее туман, направленное на вместилище для гнева. Мне некуда бежать, бессмысленно, дома никто не ждёт; и я там никого не ждал. Я догорал среди блевотно-жёлтых стен, и незнакомка сквозь шипение огня пыталась до меня добраться; тянулась словно к солнцу. Но кто она и почему я всё хочу отдать, чтобы иметь возможность извиниться? Я мчал по склону в пруд, не чувствуя ударов; у заводи на мой смертельный трюк смотрели люди, но для чего? «Не вздумайте ловить!» Я всматривался в бездну и видел пузыри; я отражался в них, как древняя звезда; я звал их воплотиться мной. Но кто же я? – уже совсем забыл… В миг пробудились все киты, взмыв в небо; растворившись в перламутре. Я смог их написать, словно живых, оставив здесь - в потоке, сносящим меня в даль пространства, что не имеет край. Быть может и меня в нём кто-то отразил? Я в нём плыву, я его часть, что не имеет формы. Картины меркнут, стынет пламя; я – нить, поток развязывает узел, хоть всё это бессвязный бред. Я снова пробиваю дно; смотрю в поток, он смотрит на меня, единственный из всех. Я говорю спасибо, тотчас же растворяясь пеплом, кружась в последнем танце под водой. Не чувствую смятений, поскольку я – никто. Нет лиц, смотрящих на меня, нет слов, восстановивших узы, нет и цветов, чей аромат объял бы мой запутавшийся дух. Нет ничего! Всё меркнет, стынет время. Поток есть – мы и нас затягивает вглубь, сводя на нет любое я… но те цветы, кто их дарил? Рассыпан свет, потом опять довлеет тьма, больничный коридор, заполненный водой; в конце разбитое окно, возле него увядшие цветы. Напор, поток в ушах; вскипает омут, кровь. Черным-черно и колется нога… зачем слова? Я – нарастающий поток, что есть во всём и нет меня – пустеет грудь, довлеет тьма, но… сжимает нервно кожу нежная рука, держа в другой руке букет, что есть напоминанье о любви в разлуке; молниеносный блеск и… Я открыл глаза. По комнате плавно разлился свет и тонкими струнами натянулись звуки. Я был дома.