Посвящение

Глава 1

Дома, крыши, здания. Пышные садовые рощи. Густые кроны, обильно сдобренные плодами. Существует в землях потаённых, меж горами сокрытых, поселение. Раскинулось по долине, рассыпалось оно своими строеньицами, сараями да пастбищами, колодцами, заборчиками да виноградниками. То дивное место, зелёное, дикое, несусветное, порождённое во времена столь далёкие, столь невероятные. Испокон веков селился люд простой на землях сих, гнался, молился, убивал да выживал. Но по прошествии времени, по истечению годов, когда солнце да луна сменяли себя сотни раз, наполняя светом своим окрестности, лицезрея радости и горе да день несчастный, последний из тех, что звались тёмными. С тех пор до порядка всё пришло, до тихой, пасторальной спокойствия. Зажил народ жизнью простой, лишь только склоки небольшие семейные рождались, да быстро силу теряли. И повинна в сим чуде было некое проявление. Таинственная черта, мистическое явление. О чём ведали издавна, да только забывать в последние годы стали. И связано то несусветное и странное с загадочной девой. О коей молвили, что живёт она в полях лавандовых, играет на флейте и зла не ведает, а только мир людям несёт. Но никто её не видел, один лишь человек, что покой принёс в долину, что с враждой окончил. Да и тот вскорости жизни лишился, не раскрыв тайны.

А был, так же, средь жителей юнак. Лишь четверть века ходил он по земле родной, совсем ещё юн был и молод, опыта ведал отовсюду да помалу. И не было того призвания у него, всюду был он хож, да не всюду долго видели его, ибо не удавалось ему удержаться на месте любом. Так и слонялся по округам, занимаясь работой разной, переживая, сердце слушая и мотивы, что нашёптывал мир окружающий в красоте своей.

И ведал он что было в окрестностях поселения того поле, лавандой заросшее. Как летом цветение начиналось, чарующими ароматами, пьянящими и невероятными, наполнялся воздух. Таинственное то было место, полное силой неведомой, наиболее громко там мироздание гласом своим заявляло обо всех неведомых и потусторонних вещах своих. И старожилы деревенские, сухие старики, коротающие досуг в тени деревьев, молодёжи сказывали, как на тех местах лавандовых творились вещи несусветные, загадочные, порой пугающие, а порой чарующие. Все слушали, дивились, да веры особой не было у людей, все молодые и кто постарше не видели не разу того, о чём сказывали. Забывать стали привязанность свою к земле, природе, духам да ворожбе. Сердца с каждым поколением стали глуше всё биться, не отзывались они, не соприкасались с миром. Покамест не зазвучала песня.

В один из вечеров, томных, летних, звёздных, пёстрых, в трескотне цикад утопающих. Со стороны поля раздалась музыка. То флейта была неземная, мелодичная, переливалась она, перекатывалась, обтекала здания, проникая в каждый тёмный закуток. И закуток тот становился, казалось, светлее. И в самые сердца людей проникала та музыка. Горячие, плотные, закрытые, неведомые, тёмные, голодные, иссушенные. Покрытые костяным панцирем, окутанные тёмным, житейским, бытом, желали испить они, но не было воды для них. Истосковались сердца по чарующе-магическому. Каким же благом для них, счастьем, подарком, оказалось явление той музыки. Появившейся на исходе дня, в лучах засыпающего солнца, встречая блеск звёзд и бледную госпожу Луну. Услышавшие ту музыку, всё людям казалось лучше в тот вечер. По суставам и телу растекалась энергия, желание жизни, стремление, радость и неуёмность. Старики же лишь утирали редкие слёзы.

Юнака же того не минула участь похожая. И его сердца коснулась музыка, обняла нежными руками, прижала к себе, от чего чаще забилось оно, дыхание ушло из лёгких. Это был миг вселенского счастья, окутавшего, полонившего и не отпускающего. Случилось сие аккурат подле поля лавандового, именно там громче всего звучала песня флейты, и, кажется, звала к себе, манила. Непреодолимое желание стопы устремить свои в ароматные заросли, дабы воочию увидеть, а в том, что там будет, сомнений не возникало. Так и поступил юноша. Дрожащими ногами, спотыкаясь на ухабах, зачарованный. Брёл он по тропе, покуда не вышел к поляне. На краткий миг, секундный проблеск, мелькнула снежно белая ткань, блеснуло серебро да взвились волосы каштановые. И на всё тот же миг удивлённый взгляд, пронзающий, и острыми шипами роз впивающийся в душу.

Нет ничего, исчезло, сгинуло, пропало. Вновь гомон подняли цикады, оставив юношу стоять в остолбенении. Смотреть как проклятый туда, где сказочной грезой, возник волшебный образ. Тот образ, что превратился в быль. Не стало более его, исчез в ночи, вознёсся к звёздам, там растаял. Оставив лишь кровоточащие следы в святыне юного поэта. Огонь груди, он бьётся каждый день, неслышимо роптая. Лишь в самые тревожные часы, когда, подобно пойманной добыче, оказываюсь пред ликом той, что чарами своими, в груди шум органа святого из шёпота срывает до хриплого надрыва.

Так и остолбенел тот человек, не верящий, не знающий, не понимающий того, что сталось. Сотворилось то с ним необычное, о чём вещали старцы, о чём предупреждал шелест листвы в лесах. О чём с упрёком говорили камни на берегу, омываемые волнами. Так и побрёл он до родного дома, ошарашенный, неверный, чуждый, вознесённый. Брёл он меж домов, не замечая вопросов, возгласов, откровений и зазываний. Тех людей, что успели уже забыть песню, успели опротивиться ей. Сердца запротестовали, не выдержали, не приняли. То были обывательские сердца, отторгнувшие, не ведающие, добрые, но другие. По-другому чувствовали они, по-другому любили. Так и в другие вечера повторялась картина. Снова зазывно звучала флейта. Слышались в ней радостные ноты, счастливые ритмичные переборы, были и протяжные тоскливые, острым ножом вскрывающие податливую плоть души. Вынимая самое сокровенное из неё.

Юнак же не находил места, топил отвагу, топил чувства, метался раненным, бился о стены, прятался далече, взбирался высоко. Да только везде настигала та песня его. Всюду был околдован ей. Не мог найти покоя, сна, тревога ела сердце. Единственный путь для него был. Единственная возможность узнать, понять. Не противиться. Не отталкивать. Единение с мыслями найти. Выйти навстречу ветру, стихии ночи, неведомому и новому.

Так и сталось в одну из ночей. Что устремил стопы юноша вновь на дорогу. Как и в прошлый раз песней звонкой его сманило, навело на разум и душу его туман блаженный, морок счастья, глупое неведение. Но льдом холодным сжался в углу недобрый, злой, предрекающий беду и поражение, предрекающий падение и свидетельствующий о неудачи. О! Как холоден был тот комок сомнений! Какими только силами не умерщвлял его юноша. Да только до конца он не изживался, маленьким ростком, гнилым плодом, хоть и крошечным, он давал о себе знать. Однако не слушать его надо было, важнее стремление, важнее неведомое, что таилось на поле лавандовом. То неведомое, что песнями своими очаровывало поселение, что на краткие минуты и часы дарило освобождение. К нему и приближался.

Вышел юнак, пригляделся, окинул взором. Звучная мелодия, сладкий миг, гомон, воркование, грохот, стон и плач! Сделать первый шаг, ступить меж зарослей цветов. Пройти, всё ближе, к звуку, к песне. Пока, последний шаг и вот он миг! В самом сердце, фигура в бледном одеянии. Сжимает в пальцах тонких дивный инструмент. И льётся сладостным нектаром звук, повелевает ближе подойти. Меняется, перетекает. Подобно водам моря рокового. Что в жаркий летний день искрится сотней фейерверков, и жаждет с головой накрыть. Так хочется погибнуть, бросится смутьяну. А взгляд той девушки, он смотрит вдаль! Чуть голову склонив, печальны очи круг луны встречают. Задумчиво мечтают о былом? И кажется, что свет космических созвездий, не в силах вырваться из цепких мелодичных рук. Сбирается в одном лишь месте, тем самым формируя яркий ореол. А в нём! Картина та хватает за грудки, швыряет оземь силой великана. Ещё прекраснее черты, всех чувств уж окончательно лишают. Постой! Скажи! Хочу услышать! Не в силах больше я смотреть! Ответь же мне, прекрасный призрак, могу ль я тихо умереть? Не выдержит уж боле моё сердце, склонив главу, паду я ниц. И лишь в последнем откровенье, мне шёпот твой, о дивное виденье! Дабы покой мог обрести.

Прервалась песня, флейта стихла. Повисла тишина на поляне, пьянящий, дурманящий аромат трав, и две души, два блуждающих осколка этого мира, встретились взглядом. О том что далее было не ведает никто, сей сказ ещё не сложен до конца. История та о другом, и лишь перо да кипа запыленных бумаг хранит продолжение в туманном будущем.