Последняя хохма Йорика

Глава 1

Душа отделилась как-то не по фен-шую. Без светового тоннеля, без хора мальчиков-ангелов с промытыми кагором гландами. В тот миг, когда тело принца Гамлета Датского, распластанное на каменном полу тронного зала, издало последний хрип (нечто среднее между «а меня-то за что?» и звуком спускаемого колеса), душа с треском, будто пробка из бутылки рейнского, вылетела под потолок.

Первое, что она ощутила, — жуткий диссонанс. Душа парила под сводами, сотканная из светящегося эфира, и смотрела вниз. А внизу, пока придворные в панике метались вокруг отравленной королевы и заколотого короля, лежало оно.

— Боже, — пискнула душа. — Неужели это я? Эта нелепая композиция из мешка с костями, подвёрнутой ноги и вывалившегося языка жила со мной в дуэте? О плоть, как ты была надо мной властна — а теперь ты просто набор запчастей!

Тело выглядело так, словно его обладатель умер поскользнувшись на банановой кожуре. Душа отвернулась к открытому витражу, собираясь по-быстрому свалить в чистилище, но что то пошло не по плану.

Сначала зачесалась левая пятка (хотя ног у души не было). Потом навалилось нелепое желание поправить сползший чулок на всё ещё материальной, но уже онемевшей ноге бывшего себя. И тут она увидела свет — настоящий, чистый, белый, струящийся из небесного чертога прямо в вонючую датскую реальность.

— Наконец-то, — пробурчала душа, одёрнула эфирные рукава и с достоинством Горация, устремилась к зовущей белизне. — Спешу к праотцам. Надеюсь, у них там приличное общество, а не этот опереточный двор в Эльсиноре.

Свет, доставив душу в небесную канцелярию, погас, обдав её прохладой. После месяца бюрократической волокиты перед душой возник подиум, похожий на кафедру судьи, и строгий мужик с осанкой пэра верхней палаты лордов.

— Принц Гамлет? — голос рокотал. — Да, это я, его дух и квинтэссенция мысли, — душа сделала книксен.

— Входящий билет номер семьсот сорок четыре. Направление — в ЧОП. — В какой ЧОП? — изумилась душа. — Я принцем был, а не сторожем на воротах Эльсинора! — В Чертоги Осмысленного Покоя, процедил мужик, буравя её взглядом. — Кстати, у нас система ЦУР, Центр Управления Раем показывает за тобой должок.

Перед глазами души всплыл свиток, подсвеченный божественным свечением. Строчки гласили:

Заявитель: Йорик (шут).

Ответчик: Гамлет П.Д.

Ответчик должен завершить акт примирения: «Устранение последствий демонтажа костяного каркаса Бедного Йорика».

— Позвольте, — взвилась душа. — Я над ним философствовал! Я держал его череп в руках и говорил: Я знал его, Горацио! Да я из него сделал реквизит для монолога! Но это же искусство! Искусство, мать вашу, а не вандализм! — Философствование — не в счет, — бесстрастно ответил голос. —Необходимо вернуть череп на законное анатомическое место и принести извинения лично. С привлечением материального субъекта. — Материального? Но моё тело того... скопытилось!

— Ваше тело демонстрирует подозрительную активность. Труп принца Гамлета, согласно нашим данным, восстал. Идите и выполняйте. Дуэтом.

И душу, не слушая дальнейших протестов, вытолкали в шею обратно, снабдив контрольным браслетом на обратное возвращение в случае успешного выполнения миссии.

В Эльсиноре тем временем труп принца Гамлета, провонявший формальдегидом, восстал — не пафосно, а как очень голодный и озлобленный студент после полугодовой сессии. Зомби (что есть то есть) был плох: кожа приобрела оттенок болотной тины, левый глаз косил в вечность, координация напоминала марионетку, за нитки которой дёргает эпилептик.

Душа нашла его в замковой часовне. Тело стояло на коленях перед алтарём и методично пыталось засунуть распятие в прореху на дублете, заунывно мыча.

— О, позор моего интеллекта! — простонала душа, держась эфирной рукой за эфирный лоб. — Ты хоть понимаешь, какой у нас косяк? Что мы оставили за собой долг, по сравнению с которым все иные долги — как мелкая ссуда у ростовщика? Тело медленно, с усилием повернуло голову на шорох эфира. Из горла вырвалось задумчивое: «М-м... мя-ясо?» — Какое мясо! — душа хлестнула его потоком холодного воздуха. — Йорика помнишь? Шут! Череп! Кляузу настрочил на небеса! Мы должны извиниться и башню его на положенное место пристроить! А ты мне тут голодные псалмы завываешь!

Тело напрягло остатки лобных долей. Слово «Йорик» вызвало резонанс — что-то среднее между зубной болью и внезапным озарением. Оно встало, сделало два шага и с размаху треснулось лбом о колонну, издав звук «бом-ммм».

Душа заржала в голос. — Это даже не клиническая смерть, — выдохнула она сквозь смех, — это клиническая клоунада! — Не туда, олух! — отсмеявшись, взвыла она. — Иди к могильщикам! На кладбище! Обратно к тому месту, где ты осквернил останки шута своим красноречием!

Началось скорбное и абсурдное путешествие. Душа парила на высоте двух метров, выполняя роль истеричного навигатора: «Прямо! У той чахлой ивы поверни! Нет, не жуй вересковую ботву — мы не на пикнике!». Тело, следуя поговорке «башмаки дорогу помнят», двигалось прыгающей походкой куклы, которую ведет обкуренный кукловод, и периодически, теряя координацию, пыталось поздороваться с кем-то невидимым, приподнимая отсутствующую шляпу.

Настоящая беда случилась, когда на полпути тело вдруг остановилось и глухо подвывая начало декламировать — знаменитый монолог. «Быть или не быть...» — обращаясь к кусту бузины. При этом оно напоминало пугало, которое забыли на поле после жатвы. Душа взвыла: — Прекрати! Какое «быть», идиот! Ты «не быть» в квадрате, в кубе, в степени полного разложения! Твоя игра в театр довела нас до крупного геморроя, а ты опять за своё! Только задание, только покаяние!

Тело обиженно замолчало и двинулось дальше, но теперь в его походке появилось что-то от обиженного актёра, которого освистали и закидали помидорами сразу после первой сцены.

Когда они доковыляли до погоста, душа увидела плоды своих философских упражнений. Череп Йорика был аккуратно пристроен на ветке тиса, а в глазнице торчал окурок — очевидно, местные могильщики, использовали его как пепельницу. Рядом валялась челюсть шута, которой кто-то явно пытался колоть орехи. Душа застонала так горько, как не стонала над телом Офелии.

Тело задрало голову, протянуло руки к черепу и издало гортанное: «А-лэс... по-о-ор...», явно пытаясь воспроизвести монолог, но сорвалось на повизгивание.

— Это шут, наш бедный Йорик! — прошептала душа. — Ты держал его здесь, на этом самом погосте. Ты обращался к нему: «Здесь были уста, которые я целовал не знаю, сколько раз» (кстати, по нынешним временам — крамольная строчка, за такое от правоохранительных органов и прилететь может). А сейчас — ты пускаешь на него слюну, смешанную с трупным прахом! Соберись, слабое подобие хомо сапиенса!

И тут произошла странная перемена. Зомби-Гамлет перестал мычать и подвывать. Что-то в гниющем мозгу — возможно, последний, ещё не съеденный червями нейрон — коротнуло. Он пошёл к сараю могильщиков с деловитостью человека, принявшего наконец решение, не требующее монолога, взял лопату и вернулся к тису. Бережно, почти нежно снял череп с ветки (предварительно щелчком отправив бычок в ближайшие кусты), подошёл к покосившемуся кресту с надписью «Yorick. Jester. RIP» и начал копать.

Копало оно отвратительно. Лопата соскальзывала, тело оступалось, зачерпывало воздух мимо земли, осыпало себя комьями торфяного грунта и дождевыми червями. Душа, замерев, молча наблюдала. Вдруг до неё дошло: впервые в своей загробной жизни тело действовало без подсказки, без монолога, без рефлексии. Оно просто делало что должно, — и это было красноречивее всех «to be or not to be».

Через час, когда яма была готова и показался костяк шута, Гамлет-зомби аккуратно уложил череп в изголовье, предварительно пристроив на место челюсть, — так, как если бы укладывал спать уставшего друга. Затем развернулся в ту сторону, где ощущал бесплотное, но обжигающее присутствие души, выпрямился насколько мог и, запинаясь мёртвыми, негнущимися связками, произнёс единственную осмысленную фразу за всю эту прогулку: — ... б-быть... ик... виноват...

Душа подплыла ближе, поняв, что извиняться перед бедным Йориком придётся ей. И она, всегда велеречивая и острая на язык, вдруг поняла, что слов нет. Зависнув над могилой шута, где её бывшая оболочка только что молча сделала всё, что нужно, душа тихо сказала:

— Прости нас, Йорик. Твой череп стал реквизитом, ты прославил сразу троих — меня, это тело и того, кто запишет. Я тебя осмыслил, тело тебя зарыло, а борзописец восславил в веках. Я полагал, что «быть» — значит мыслить. Оно доказало: «быть» — значит рыть. Мысль обернулась ямой, яма — могилой, а могила — единственным неопровержимым силлогизмом. Диалектика хромает на обе ноги. Как этот труп. Твою мать.

Душа замолчала. Тело, одобрительно икнуло, и этот короткий, нелепый, плотский звук был красноречивее последней ремарки в любой трагедии.

В небе снова открылся портал. На этот раз — два коридора. Один наверх, прохладный и благостный. Второй — вниз, в тёплую, уютную тьму, пахнущую лавандой, которую так любила Офелия, и чем-то ещё — кажется, старым элем, который предпочитал покойный Йорик.

Тело по-хозяйски отряхнуло остатки камзола, из кармана просыпалась горсть стыренных в сарае могильщиков земляных орехов «на дорожку», и оно уверенно поковыляло в тёплую тьму — домой, в могилку, без философий и трагедий, просто как уставший актёр после поклонов и аплодисментов.

Душа задержалась на секунду. Затем вздохнула и поплыла к свету, бормоча под нос — уже не Гамлетом, а уставшим духом с хорошим чувством юмора: — Вот тебе и «распалась связь времён». Не распалась, а скатилась в балаган, камеди-клаб, мля. И кажется, в этом балагане главным умником был покойный шут, а главным философом — мертвец, который не мог связать и двух слов, но вырыл яму ровно той глубины, на какой Создатель принимает молчание за покаяние.

И на душе (теперь у души была душа) было спокойно. Даже самый высокий интеллект иногда должен признать, что бренное тело — плоть, — способно без единой метафоры завершить то, о чём разум изо дня в день гонит пургу, принимая собственный сквозняк за ветер перемен.