Последний финал

Последний финал

01. Пролог. Сердце над Манхэттеном

Нью-Йорк, 2 июля 1939 года.

На высоте тысячи футов ветер пах грозой, железом и чужим страхом.

Молодой человек в выцветшей рабочей куртке цеплялся за край карниза так отчаянно, словно мог удержать заодно и весь Манхэттен. Под ним город сиял миллионами огней. Такси ползли по Лексингтон-авеню жёлтыми жуками, пароходы на Ист-Ривер выпускали белый дым, а где-то далеко оркестр играл музыку для людей, уверенных, что завтра непременно наступит.

Здесь, на вершине Крайслер-билдинг, уверенности было куда меньше.

— Por favor, — выдохнул человек. — Не убивайте меня. Я ничего вам не сделал.

Ветер вырвал слова из его рта и унёс в темноту.

Тот, кто стоял напротив, не ответил.

На нём была накидка из тёмных перьев, которые шевелились, хотя ветер внезапно стих. Лицо скрывала маска: угловатая вытянутая змеиная морда, бирюзовые чешуйки, острые зубы, а над ними — венец из зелёных и красных перьев. Маска выглядела старой. Очень старой. Будто её вытащили из земли вместе с костями человека, которому она принадлежала, и забыли отделить одно от другого.

В руках незнакомец держал нож из чёрного камня.

— У меня работа, — заговорил пленник, торопясь, словно каждое слово могло продлить ему жизнь. — Я приехал сюда не для того, чтобы умереть.

Жрец наклонил голову.

— Ты пришёл из земли, где ещё помнят имена богов.

Голос был спокойный, образованный, с едва заметным нью-йоркским говором. От этого становилось ещё страшнее. Чудовищу полагалось рычать. Чудовищу не полагалось говорить, как банковский служащий, обсуждающий погоду.

Человек попытался вскочить, но ноги отказали. Верёвка, стянувшая ему запястья, врезалась в кожу. Он полз по металлической площадке, оставляя на ней мокрые следы ладоней, пока не упёрся спиной в широкий каменный выступ. На нём лежала пыль, сбитая каблуками, и белели знаки, нанесённые мелом. Ниже темнел водосточный желоб.

Для жреца этого было достаточно. Каменная башня сама давала ему алтарь.

Пленник узнал назначение выступа раньше, чем успел понять, почему он здесь. В детстве бабушка рассказывала о древних храмах, о солнце, которое надо кормить, и о людях, чьи сердца доставались богам. Он смеялся над её историями. Теперь смеяться не получалось.

— Вы же не верите в это? — спросил он. — Мы же христиане! Это старые сказки.

Жрец поднял глаза к небу.

— Сказки? — Он взял нож. — Тогда тебе нечего бояться.

— Я боюсь вас!

— Разумно.

Из-за туч показалась луна. На мгновение серебристые дуги небоскрёба сверкнули, словно лезвия гигантской короны. Жрец протянул руку, схватил пленника за воротник и с неожиданной силой поднял его на ноги.

Тот успел увидеть город ещё раз.

Внизу жила обычная жизнь. Никто не смотрел наверх. Никому не было дела до человека, который собирался умереть над их головами.

— Помогите! — закричал он.

Город не услышал.

Жрец ударил его затылком об ограждение. Перед глазами вспыхнуло белое пятно, ноги подломились. Когда зрение вернулось, пленник уже лежал на широком выступе башни. Камень был едва тёплым, хотя ночной воздух обжигал кожу. Жрец достал из-под плаща маленькую бутылочку из толстого стекла. В ней плескалась мутная зеленоватая жидкость с запахом горьких трав.

— Ты увидишь тех, кого твоя бабушка боялась назвать вслух.

Он зажал пленнику нос и влил отвар в рот. Человек захлебнулся, выплюнул половину, но остальное проглотил. Горечь обожгла язык. По краям зрения поплыли радужные круги; камень под спиной будто медленно задышал. Жрец терпеливо дождался, пока дрожь в руках жертвы сменится оцепенением, и расстегнул пуговицы дешёвой рубахи с педантичной аккуратностью портного.

— Не надо, — прошептал человек. — Ради бога. Ради всех богов. Не надо.

— Вот теперь ты вспомнил.

Жрец произнёс несколько слов на науатле — древнем языке ацтеков. Пленник понял не всё: старики в его деревне говорили иначе, да и сам он знал лишь обрывки, оставшиеся от бабушки. Но «сердце» и «солнце» он узнал. И ещё одно — приказ лежать смирно. Он ненавидел себя за то, что послушался. Верёвки и нож были настоящими; древний страх, который абуэлита передала ему вместе со сказками, оказался не менее реальным.

Нож опустился.

Боль была такой резкой, что крик оборвался на полпути и застрял в горле. Чёрное лезвие рассекло кожу под грудиной. Жрец работал быстро и уверенно, расширяя разрез. Камень алтаря стал скользким. Пленник дёрнулся, но тяжёлая ладонь придавила его к поверхности.

Потом раздался сухой треск.

Жрец развёл края раны и с невероятной силой сломал рёберные хрящи, освобождая себе путь. Пленник слышал этот звук отчётливее, чем собственный крик. Он ещё был в сознании. Маска нависала над ним, тёмные прорези глаз и небо, где облака двигались против ветра.

— Смотри, — велел жрец. — Твои предки знали, что это значит.

Рука в перчатке погрузилась в раскрытую грудь.

Человек выгнулся. Последнее, что он почувствовал, было страшное, пустое движение внутри, словно кто-то выдернул из него невидимый якорь.

Жрец поднял сердце.

Оно билось.

Медленно, упрямо, выплёскивая тёмные капли на перья и камень. Жрец смотрел на него с восторгом коллекционера, которому наконец досталась вещь, за которой он охотился всю жизнь.

— Вот, — произнёс он с удовлетворением человека, проверяющего удачный опыт. — Теперь посмотрим, насколько вы голодны.

Он поднёс сердце к змеиной пасти маски, откинул её нижнюю часть и впился зубами в живую плоть.

В этот миг над Манхэттеном погасли звёзды.

Не скрылись за тучами — погасли, будто кто-то одним движением задул тысячи крошечных свечей. Воздух сделался густым. Огни в окнах дрогнули, вытянулись тонкими нитями и на секунду замерли. Даже шум улиц исчез. Город словно задержал дыхание.

Жрец поднял окровавленное сердце над головой.

— Берите! — приказал он темноте.

Из темноты протянулось нечто похожее на руку.

У неё было слишком много суставов. Слишком длинные пальцы. Оно возникло не из облаков и не из воздуха, а из пустоты между ними, где никогда не должно было быть ничего живого. За первой рукой показалась вторая. Потом распахнулся огромный глаз с золотым зрачком. Где-то за пределами зрения прошелестели крылья, и в этом шелесте слышался голод.

Жрец не отступил. Он стоял прямо, держа сердце так высоко, будто предлагал сделку равным себе.

Руки подхватили сердце. Оно поднималось всё выше и выше, пока не исчезло во тьме. Кровь стекала по запястьям жреца, оставляя на коже тонкие красные дорожки.

Невидимые гости задержались.

Они смотрели вниз, на прямые улицы, мосты, башни и маленькие человеческие жизни. Смотрели с холодным интересом хищников, впервые заметивших новую кормушку.

— Запоминайте этот город, — сказал жрец. — Я открою вам дорогу. А когда всё будет кончено, он станет моим.

Ответа не последовало. Существа смотрели сквозь него на улицы и мосты. Жрец принял их молчание за согласие.

Он усмехнулся под маской. Древние боги, если верить книгам, требовали крови, страха и покорности. Кровь и страх он им даст. С покорностью они ошиблись. Пусть сперва насытятся, пусть разнесут старый мир по камню — тогда он заставит их строить новый по его чертежам.

Он уже видел себя хозяином развалин, единственным человеком, который сумел приручить небеса.

Тишина лопнула.

Вернулись автомобильные гудки, музыка, далёкий грохот поезда. Над рекой снова засверкали звёзды. Тучи поползли на восток, как им и полагалось.

На каменном выступе лежало тело с раскрытой грудной клеткой. Жрец поправил на нём разорванную рубаху — жест почти заботливый, если не смотреть ниже воротника. Затем вытер нож, собрал верёвку и сложил перья накидки так, чтобы их не помять. Башня снова выглядела обычной башней. Он обмакнул палец в кровь жертвы и обвёл им начертанные мелом символы. Багровый цвет казался почти чёрным под ночным небом.

Вдалеке глухо прогремел гром.

Он подошёл к краю крыши и посмотрел на город. Его башни торчали из ночи, как ступени огромного каменного храма. Каждая ждала своей очереди.

Он улыбнулся. Город ещё не знал, кому скоро будет принадлежать.

И ушёл, оставив мертвеца встречать рассвет.

К утру кровь в водосточном желобе почернела. В половине шестого рабочий, поднявшийся проверить служебную площадку, нашёл тело и так закричал, что его услышали даже за закрытыми дверями лифтовой шахты.

Через час на крыше уже были полицейские.

Через два — на улице собрались репортёры.

А ещё через три нью-йоркские газеты начали печатать первые экстренные выпуски. В них говорилось о неизвестном убийце, безумном ритуале и человеческом сердце, которое так и не удалось найти.

02. Человек без сердца

В Нью-Йорке можно потерять всё: деньги, честь, невинность, последнюю пару приличных чулок. Но чтобы человек потерял сердце, да ещё на крыше самого красивого небоскрёба города, — такого даже я не ожидала.

Утро третьего июля началось с того, что Грэхем Гримс швырнул мне на стол фотографию Крайслер-билдинг и приказал немедленно найти там труп.

— Это новое направление нашей редакционной политики? — спросила я. — Раньше мы хотя бы дожидались, пока покойников обнаружит полиция.

— Полиция уже обнаружила. Ты опоздала на четыре часа.

Гримс выглядел так, словно всю ночь жевал окурки и запивал их типографской краской. Он ткнул толстым пальцем в снимок шпиля.

— Мексиканец. Молодой. Без документов. И без сердца. Его нашли на технической площадке наверху. Мне нужен материал, от которого домохозяйки уронят свои бигуди в тарелку с яичницей.

— Сердце отсутствует в переносном смысле или в самом буквальном?

— В самом кровавом. Иди к своему Кокрейну. Он там распоряжается.

— Он не мой.

— Тогда почему его зубная щётка торчит у тебя в ванной?

— Потому что он слишком скуп, чтобы покупать новую каждый раз, когда остаётся ночевать. И вообще это не твоё дело.

Гримс расплылся в отвратительной улыбке. Я забрала фотографию, блокнот и остатки собственного достоинства. Последнее в редакции всё равно никому не требовалось.

На улице стояла жара, от которой асфальт казался подгоревшим стейком, а толстые мужчины в соломенных шляпах — варёными картофелинами. Я поправила шляпку, проверила, на месте ли блокнот в лифе, миниатюрный фотоаппарат «Коронет Миджет» за левой подвязкой и дамский «Смит-энд-Вессон» за правой. Таков был мой профессиональный набор. Одним предметом я записывала неприятности, другим их фотографировала, третьим пыталась пережить.

У входа в Крайслер-билдинг меня встретили два полицейских и верёвка поперёк прохода. Верёвка оказалась гораздо умнее их: она хотя бы не задавала вопросов.

— Прессе нельзя, мисс.

Патрульные были либо новенькие, либо из другого участка. Что же, сами напросились.

— Прекрасно. Тогда передайте детективу Кокрейну, что мой доктор сказал ему тоже провериться.

Один из копов побледнел. Второй ушёл внутрь. Через минуту появился Клод — в помятом плаще, шляпе-федоре и с папкой под мышкой. На воротнике блестели капли воды.

— Откуда ты взял дождь? — поинтересовалась я, оглядев безоблачное небо.

— С крыши капает. Не спрашивай.

— Я и не собиралась. Ты у нас единственный человек, которого может промочить водосток на сотом этаже.

Он поцеловал меня в щёку — коротко, привычно, словно проверил время на часах, — и отвёл в сторону.

— Белла, наверх я тебя не пущу.

— Конечно. Поэтому мы сейчас поедем вместе.

— Ты хотя бы раз можешь послушаться?

— Могу. Но сегодня у меня выходной от послушания.

Клод вздохнул и поправил шляпу. Я знала этот вздох. Так он реагировал на три вещи: повышение налогов, плохой кофе и меня. Причём от кофе хотя бы можно было отказаться.

В лифте пахло машинным маслом, ржавчиной и грязными деньгами. На последних этажах мы пересели в служебный подъёмник. За решёткой медленно ползли стальные балки, и я впервые подумала, что город, которым мы так гордились, состоит главным образом из железа, пустоты и людей, старающихся не смотреть вниз.

— Кто нашёл тело?

— Двое рабочих из ремонтной бригады. Пришли проверять оборудование. Один потерял сознание. Второго вырвало прямо на ботинки первого.

— Значит, показания у нас будут красочные.

— У нас будет заключение врача. А у тебя — ни одного снимка, если будешь мешать.

— Клод, ты говоришь со мной так, будто мы познакомились вчера.

— Если бы вчера, я бы ещё верил, что тебя можно остановить.

Наверху ветер едва не сорвал с меня шляпку. Нью-Йорк раскинулся под нами, похожий на грязную шахматную доску, которую кто-то залил золотым солнечным светом. Далеко на соседних крышах копошились крошечные фигурки. Машины внизу были размером с тараканов. Я сразу поняла, почему убийца выбрал такое место: здесь даже Господь Бог показался бы простым прохожим на тротуаре.

Тело уже унесли, но место преступления ещё не успели отмыть. На каменном выступе темнело большое пятно. Вокруг него кто-то вывел угловатые знаки буро-красной краской. Краска, судя по запаху, была не из магазина художественных принадлежностей.

Я присела на корточки.

— Он работал прямо здесь?

— Здесь. Просто выступ, нож и человек, которого сюда каким-то образом привели.

— Привели или притащили?

— Следов борьбы почти нет. На запястьях ссадины от верёвки, но обувь целая, одежда не порвана. Либо он шёл сам, либо убийца очень убедительно попросил.

— Люди не идут добровольно туда, где им собираются вскрыть грудную клетку.

— Я тоже так думал.

Он раскрыл папку. Внутри лежали протоколы и фотографии, от которых даже у меня пересохло во рту. Молодое лицо с заострившимся носом. Дешёвая рубашка, штаны с заплатами на коленях, грубые башмаки. На втором снимке — распахнутая грудь и сломанные рёбра, белые, как обломки фарфора.

— Никакого профессионального хирургического разреза, — сказал Клод. — Работали грубо. Но точно знали, чего хотят. Сердца нет. Остальные органы на месте.

— И никто ничего не слышал?

— На такой высоте ветер съедает звук. Ночью здесь пусто. Дверь на техническую лестницу была заперта, замок не взломан. Убийца либо раздобыл ключ, либо умеет проходить сквозь стены.

— Надеюсь, ключ. Стены у нас и без того слишком дорогие.

Я взглянула на кровавые знаки. Они напоминали змей, птиц и солнечные лучи, нарисованные человеком, у которого дрожала рука. Один знак был похож на раскрытую пасть.

— Что говорит эксперт?

— Пока ничего. Какой-то язык, возможно какая-то религия. Может быть, просто чепуха, чтобы напугать нас.

— Убийца, который вскрывает грудь на крыше небоскрёба, вряд ли нуждается в дополнительном устрашении.

Клод посмотрел на меня, и его лицо стало серьёзным.

— Вот поэтому я не хочу, чтобы ты здесь крутилась.

Я не стала отвечать. В такие минуты шутки иногда оказываются неуместными. Редкое явление, но оно существует.

Покойника пока называли Джоном Доу. В карманах нашли три доллара с мелочью, огрызок карандаша, билет на автобус и клочок бумаги с адресом ночлежки в Нижнем Ист-Сайде. На подошвах — строительная пыль. На ладонях — мозоли. Воротник рубашки был аккуратно заштопан ниткой другого цвета.

— Мексиканец? — спросила я.

— Вероятно. По словам людей из ночлежки, там живут несколько рабочих, приехавших с юга. Кто-то видел похожего парня. Но имени не помнят. Документов у него нет, и никто не спешит заявлять о пропаже.

— Потому что боятся полиции.

— Потому что боятся полиции, — повторил Клод без обычного раздражения. — Даже когда полиция ищет убийцу.

Я ещё раз посмотрела на дешёвую рубашку. Парень приехал сюда не за приключениями. Он хотел заработать денег, отправить их домой и, если повезёт, однажды купить себе одежду без заплат. Нью-Йорк дал ему работу, койку и могилу на высоте тысячи футов.

— Покажи мне адрес ночлежки, — сказала я.

— Белла...

— Не беспокойся. Я не стану выдавать людей иммиграционной службе. Я всего лишь хочу узнать, как его звали.

Клод вытащил из папки листок и переписал адрес мне в блокнот. Писал он всегда так, будто каждую букву подозревал в убийстве.

— И ни слова о сердце до официального заявления.

— Тогда о чём мне писать для газеты? О прекрасном виде на Ист-Ривер?

— О загадочной смерти.

— Читатели «Нью-Йорк Скандал» предпочитают загадочную смерть с подробностями.

— Пусть потерпят.

Я поднялась, отряхнула юбку и сделала снимок каменного выступа. Клод закатил глаза, но не стал мешать. Он знал, что фотоаппарат у меня появляется в руках быстрее, чем здравый смысл.

Уже у служебной двери я оглянулась. Ветер прошёл по площадке, подняв клочок бумаги. Тот прилип к засохшей крови, трепыхнулась и затихла. На секунду мне показалось, будто пятно на камне шевельнулось само.

Я моргнула. Ничего.

Внизу, в вестибюле, к нам подбежал молодой патрульный.

— Детектив! Из морга звонили на пост у входа. Дежурный просил передать: у них кое-что нашлось.

— Ещё один орган? — спросила я.

Парень посмотрел на меня с ужасом.

— Нет, мисс. В желудке покойного обнаружили записку. Он её проглотил незадолго до смерти.

Клод подошёл к телефону на стойке дежурного, попросил соединить его с моргом и так сильно сжал трубку, что я забеспокоилась за имущество телефонной компании.

— Что там? — спросила я, когда он повесил трубку.

— Одно слово и цифры. Написано карандашом. На испанском.

— Какое слово?

— «Змей».

— А цифры?

— Скорее всего время встречи.

— Значит он действительно пришёл сам, — заключила я.

Я посмотрела через стеклянные двери на поток автомобилей и прохожих. Нью-Йорк торопился по своим делам, покупал газеты, ругался с таксистами, ел хот-доги и совершенно не подозревал, что где-то над его головой человек в перьях вырвал у бедняка сердце.

— Что ж, — сказала я. — Для начала неплохо. Теперь осталось выяснить, у какой змеи есть ключ от Крайслер-билдинг.

Клод надел шляпу поглубже.

— А мне — выяснить, как удержать тебя от неприятностей.

— Ты занимаешься этим уже много лет, дорогой. И пока результаты удручающие.

Мы вышли на улицу. Из совершенно чистого неба на Клода упала крупная капля воды. Он остановился, поднял глаза и мрачно посмотрел на фасад здания.

Я не удержалась и рассмеялась.

Это было единственное, над чем мне захотелось смеяться в тот день.

03. Третий покойник носил значок

Двадцать второго июля звонок Грэхема Гримса разбудил меня в шесть утра. В это время приличные люди либо спят, либо возвращаются домой.

— Ещё один, — сказал он вместо приветствия.

— Мужчина? Женщина? Твой кредитор?

— Без сердца. На крыше Метрополитен Тауэр. И если ты сейчас же не вытащишь задницу из постели, я пошлю туда другого репортёра.

— Это жестоко, Грэхем. Другой репортёр может оказаться талантливым.

Я повесила трубку и обнаружила, что Клод уже сидит на краю кровати. На нём были брюки, рубашка и выражение человека, которому жизнь предъявила счёт за все выпитые стаканы виски.

— Ты слышал? — спросила я.

— Из участка позвонили сюда десять минут назад. Я снял трубку, пока ты спала. Хотел дать тебе ещё немного времени. Не знал, что позвонят снова.

— Очень мило. В следующий раз просто перережь шнур и дай мне поспать до похорон.

На Парк авеню пахло раскалённым камнем, стоячей водой и упущенным временем. Я увидела полицейские автомобили. Их было столько, словно кто-то объявил бесплатную раздачу пончиков.

Новый покойник лежал уже внизу, в закрытом фургоне. Звали его Хуан Ортега — на этот раз имя удалось установить по письму, зашитому в подкладку куртки. Двадцать четыре года. Приехал из Оахаки. Разгружал ящики в порту, жил с четырьмя земляками в комнате настолько крохотной, что даже тараканам приходилось спать по очереди.

— Его товарищи рассказали? — спросила я.

— Один рассказал. Остальные исчезли, когда увидели значки, — ответил Клод. — Я велел их не трогать.

— Ты становишься мягким.

— Я становлюсь старым. Это разные вещи.

Мы поднялись наверх. На этот раз убийца выбрал плоский каменный парапет у технической площадки. Там остались тёмные разводы, мелкие брызги и несколько знаков, нарисованных кровью. Просто часть здания, превращённая в разделочный стол.

— Та же работа? — спросила я.

Клод кивнул.

— Разрез в груди. Сломанные рёбра. Сердца нет. И заметь: ни один сторож ничего не видел.

— Может, убийца сторожит сам себя?

— Он знал, как пройти.

Я присела возле парапета. Один из знаков напоминал раскрытую пасть, как на Крайслер-билдинг. Другой — птицу с торчащими во все стороны перьями. Я сделала два снимка, пока Клод разговаривал с экспертом.

— Знаешь, что хуже всего? — сказал он, вернувшись. — Парень был жив, когда его положили сюда. На запястьях следы верёвки. На пятках ссадины. Он сопротивлялся до последнего.

Я посмотрела на край крыши. С этой высоты Нью-Йорк казался игрушечным. Где-то на другом конце света мать Хуана, вероятно, ждала письмо с деньгами.

— Первого так и не опознали? — спросила я.

— Нет. В ночлежке никто не признал его официально. Боятся, что вслед за именем придут вопросы.

— Я нашла одного старика из Пуэблы. Он видел фотографию и сказал, что парень напоминал ему сына соседа по деревне. Но имени не назвал.

Клод достал из папки мятый клочок бумаги.

— А вот это тебе понравится меньше.

Это была записка из желудка первого покойника. Одно слово, написанное неровным карандашом: «Serpiente».

— Ты три недели носишь его в папке ради моего удовольствия?

— Я проверил почерк. Никто из жильцов ночлежки его не узнал, подозреваю, что некоторые и читать-то не умеют. А вчера один из портовых рабочих сказал, что Хуан перед исчезновением говорил о человеке, который обещал хорошую работу. Человек говорил по-испански. Очень правильно, как по учебнику.

— Возможно, это всего лишь приличный наниматель. Редкость, но бывает.

Клод покачал головой.

— Хуан ушёл вечером один. Сказал соседям, что вернётся с деньгами.

Внизу, у входа в здание, толпа уже обступила газетчиков. Люди кричали, что в городе орудует шайка ирландских мясников, мексиканские колдуны или безумный немецкий хирург. Каждый предпочитал версию, в которой виноват кто-нибудь чужой.

Я протиснулась к телефонной будке и позвонила Гримсу.

— Два убийства, — сказала я. — Один способ. Две крыши. Оба погибших — бедные мексиканские рабочие.

— Великолепно! — завопил он. — То есть ужасно. Заголовок: «УБИЙЦА СЕРДЕЦ БРОСАЕТ ВЫЗОВ НЕБОСКРЁБАМ».

— Небоскрёбы пока не жалуются.

— Тогда «КРОВАВЫЙ ЖРЕЦ НАД МЭДИСОН ПАРК»!

— Откуда ты взял жреца?

— Белла, ты же журналистка. Не заставляй меня делать за тебя всю работу.

Я положила трубку. На следующий день заголовок действительно вышел. Гримс даже нарисовал на первой полосе нож, который больше походил на садовую лопату. Тираж разошёлся до полудня. Полиция пришла в бешенство. Я купила себе новые чулки. Так в Нью-Йорке выглядело распределение последствий трагедии.

К началу августа город окончательно сошёл с ума.

Мэр требовал результатов. Газеты требовали арестов. Владельцы небоскрёбов требовали, чтобы полиция охраняла крыши бесплатно. Клод получил приказ проверить каждый служебный выход на каждом здании выше десяти этажей и составить список всех людей, когда-либо державших в руках нож.

— У тебя не хватит папки, — сказала я, когда он в очередной раз явился ко мне поздно вечером.

Он снял шляпу. Из её полей на ковёр потекла вода.

— На улице сухо, — заметила я.

— В кабинете капитана протёк кондиционер.

— Клод, тебя преследует личная туча. Ты ей что-то должен?

— Хорошее настроение. Я давно перестал платить.

Он положил папку на стол. В ней были схемы лестниц, показания сторожей, фотографии кровавых знаков. На отдельном листе Клод выписал даты обоих убийств и адреса. Я скользнула взглядом по листку, но он перевернул страницу.

— Что ещё? — спросила я.

— У нас нет ни лица, ни имени убийцы. Только два трупа и город, который хочет немедленно кого-нибудь повесить.

— Поговори с университетскими умниками.

— Уже говорил. Один сказал, что рисунки похожи на древние мексиканские. Другой заявил, что это бессмыслица. Третий попросил прислать фотографии получше и уехал на конференцию.

— Учёные всегда приходят на помощь, когда она уже не нужна.

— Есть ещё один специалист. Но сначала я хочу кое-что проверить.

Он не сказал, что. Я не стала выспрашивать. Иногда между нами существовало негласное соглашение: Клод не интересуется, как я добыла снимки, а я не интересуюсь, сколько полицейских правил он нарушил, чтобы показать их мне.

Одиннадцатого августа соглашение перестало иметь значение.

В половине третьего ночи телефон зазвонил так настойчиво, будто звонивший собирался лично пролезть сквозь провод. Клод уже ушёл на дежурство. Я схватила трубку.

— Белла? — Его голос был глухим. — Одевайся. Только быстро.

— Где?

— В центре. Я пришлю машину.

— Новый мексиканец?

Пауза длилась всего секунду.

— Нет.

Полицейский автомобиль привёз меня к дому номер 55 по Сентрал-Парк-Уэст, возле которого стояли вооружённые патрульные. Свет прожекторов скользил по кирпичному фасаду и тёмным окнам верхних этажей. На тротуаре толпились зеваки в пижамах, вечерних платьях и пальто поверх нижнего белья. Нью-Йорк умел собираться на чужое несчастье быстрее, чем на собственную свадьбу.

Клод ждал у служебного входа. Плащ прилип к плечам, шляпа потемнела от воды. На этот раз дождь действительно шёл — короткий, злой, летний.

— Кто погиб? — спросила я.

— Патрульный. Томас Рид. Двадцать девять лет. Женат. Двое детей.

Он произнёс это без выражения. Только пальцы, державшие папку, побелели.

— Его поставили сторожить крышу?

— Да. После второго убийства мы усилили охрану высотных зданий. Рид дежурил наверху с напарником. Напарника вызвали вниз из-за ложного сообщения о пожаре. Когда он вернулся, Рид уже был мёртв.

— Ложного сообщения?

— Кто-то позвонил в дежурную комнату и сказал, что в подвале дым. Назвал себя инженером здания. Инженер в это время спал дома.

Мы поднялись на крышу. Пахло печёным зефиром и мокрыми голубями. Рид лежал возле низкого парапета, где его тело прикрыли брезентом. Из-под края торчал ботинок с тщательно начищенным носком. На нём была полицейская форма. Китель разрезан спереди, нагрудный знак лежал рядом, вымазанный кровью.

Клод приподнял брезент ровно настолько, чтобы я увидела рану. Грудь была раскрыта тем же чудовищным способом. Под тканью чернела пустота, которой не должно быть в живом человеке.

Я отвернулась. Не потому, что мне стало дурно. Просто на секунду представила двух детей, которым утром объяснят, почему отец больше не придёт домой.

— Он сражался? — спросила я.

— Успел вытащить дубинку. Её нашли в двух шагах. На костяшках пальцев содрана кожа. На шее следы удавки. Его сначала обездвижили, потом... — Клод не закончил.

На камне виднелись те же знаки. Только один, похожий на змеиную пасть, убийца вывел особенно крупно. Рядом лежала полицейская фуражка Рида. Кто-то аккуратно положил её козырьком к городу, как насмешливое приветствие всем постам внизу.

— Это уже не охота на мексиканцев, — сказала я.

— Нет. Это письмо лично нам.

— И он знает, что ты его прочтёшь.

Клод посмотрел на пустую лестницу. Потом на неподвижный ботинок под брезентом.

— Я сам утвердил этот пост, Белла.

— Ты не мог знать, что он убьёт полицейского.

— Он хотел показать, что полиция ему не помешает. И показал.

Я взяла Клода за запястье. Не стала говорить, что всё будет хорошо. У нас обоих хватало опыта, чтобы не верить в подобную чепуху.

— Тогда перестань играть по его правилам, — сказала я. — Он ждёт, что вы будете считать двери, лестницы и сторожей. А мы до сих пор не знаем, зачем ему сердца.

— Для чего-нибудь, чего лучше не знать.

— Это не ответ детектива.

— Это ответ человека, который видел Рида.

Он освободил руку, открыл папку и вынул две фотографии с предыдущих крыш. Положил рядом со свежим снимком. Три кровавых рисунка. Три каменных выступа. Три мёртвых человека.

— Завтра утром, — сказал Клод, — мы идём в университет. Есть одна женщина, которая, возможно, сумеет объяснить эти каракули.

— Женщина? — переспросила я. — Молодая? Красивая?

— Белла.

— Я спрашиваю исключительно из профессионального интереса.

— Она профессор антропологии. Единственная согласилась выслушать.

— Тогда наверняка она умеет вскрывать тайны. В отличие от тебя, который до сих пор не умеет вскрыть банку сардин без моего участия.

Он впервые за ночь слабо улыбнулся. А потом улыбка исчезла.

Внизу завыла сирена. Дождь хлестнул по камню, смывая с него свежую кровь. Знаки на парапете расплывались, превращаясь в бурые ручьи. Я успела сделать снимок прежде, чем исчез последний изгиб змеиной пасти.

Когда мы спустились, у входа уже ждал репортёр конкурирующей «Манхэттен Криминал Репортер». Он спросил Клода, правда ли, что убийца объявил войну полиции.

— Нет, — ответил Клод.

Я посмотрела на его мокрый плащ, на папку под мышкой и на полицейский автомобиль, в котором сидел человек с лицом цвета старой бумаги.

Клод солгал впервые за весь вечер. Война уже началась.

04. Женщина, которая разговаривала с мёртвыми богами

В Колумбийский университет мы явились в девять утра, хотя лично я предпочла бы явиться туда лет через двадцать, когда все участники вчерашней ночи уже лежали бы на кладбище и никому не требовалось вставать.

Клод нёс папку под мышкой. Его шляпа выглядела так, будто всю ночь служила поилкой для птиц, а плащ не успел высохнуть после вчерашнего дождя. Солнце жарило тротуары, но на Клоде всё равно оставались следы непогоды. Это был его редкий дар.

— Скажи, что она старая, — попросила я, поправляя шляпку перед стеклянной дверью.

— Кто?

— Твоя женщина с древними тайнами.

— Ей тридцать восемь.

— Значит, древние тайны ещё не успели её прикончить. Уже подозрительно.

— Ты ревнуешь?

— К твоей способности находить неприятности без моей помощи? Постоянно.

Кабинет доктора Эвелин Уорд находился в конце коридора, за дверью, на которой её имя было напечатано на бумажке и приколото кнопками. У соседних дверей красовались металлические таблички с профессорскими титулами. Видимо, на женщин здесь ещё не научились тратить латунь.

Мы застали хозяйку за столом, заваленным книгами и коробками. Она была высокой, с копной рыжих волос, собранных на затылке так небрежно, словно причёску делали во время землетрясения. На переносице сидели очки. Зелёные глаза за стёклами не обещали никому лёгкой жизни.

— Детектив Кокрейн, — сказала она, не вставая. — Вы опоздали на шесть минут.

— Мы не назначали точного времени.

— Тогда на шесть минут раньше, чем мне хотелось бы.

Я решила, что мы поладим.

— Белла Бивер, «Нью-Йорк Скандал».

Эвелин сняла очки.

— Ваша газета недавно сообщила, что в Бронксе родился ребёнок с хвостом дьявола.

— Мы напечатали опровержение. Хвост оказался отцовским ремнём.

— И всё же вы здесь.

— Сегодня у меня дело посерьёзнее семейных реликвий.

Клод положил перед ней фотографии. На первом снимке тёмные полосы пересекали камень Крайслер-билдинг. На втором те же знаки покрывали выступ Метрополитен Тауэр. Третий снимок получился смазанным: дождь, ночь и мои дрожащие от злости пальцы не способствовали высокому искусству.

Эвелин придвинула настольную лампу. Её улыбка исчезла, едва она рассмотрела последнюю фотографию.

— Откуда это?

— С мест убийств, — ответил Клод.

— Я вижу кровь. Меня интересует, откуда взяты сами знаки.

— Мы надеялись, что вы нам скажете.

Она вытащила из шкафа толстую папку, открыла её на листе с рисунками и повернула к нам. На пожелтевшей бумаге была изображена раскрытая пасть, обрамлённая перьями.

— Мексика. Центральная часть. До испанского завоевания. Но тот, кто рисовал на ваших крышах, не просто копировал музейные картинки.

— А что он делал? — спросила я.

— Писал. Очень грубо, с ошибками, зато с ясным намерением. Вот этот знак обозначает не только змею. Здесь соединены изображения перьев и пасти. А рядом — символ солнца и оружия. Это не единая надпись из одного источника. Кто-то собрал её из разных ритуальных образов.

Клод вынул фотографию первого тела. Эвелин посмотрела на неё дольше, чем следовало бы человеку, который привык иметь дело с мёртвыми цивилизациями.

— Сердце удалено при жизни?

— По заключению врача, да.

Она прикрыла глаза. Потом медленно положила снимок лицом вниз.

— У ацтеков существовали ритуалы, в которых человеческое сердце приносили в жертву богам. Но тут речь о конкретной древней практике, давно исчезнувшем государстве и человеке, который решил её воскресить.

— Наши первые двое убитых приехали из Мексики, — сказал Клод. — Оба работали на стройках. Без документов. Никто даже не заявил об их исчезновении.

— Значит, убийца выбирал тех, кого легче всего заманить, — ответила Эвелин. — А происхождение могло иметь для него особый смысл. Есть люди, которые считают кровь наследственным договором.

Она разложила на столе ещё два рисунка. Один изображал пятнистое божество с изогнутой палкой и солнечным диском. Другой — человека со змеёй в руках и торчащими отовсюду перьями.

— Уицилопочтли, Кетцалькоатль, Пернатый Змей. Человек, которого вы ищете, обращается сразу к нескольким силам.

— Что они могут ему дать? — спросил Клод.

Эвелин постучала ногтем по изображению солнечного диска.

— Победу. Или конец мира. Смотря кто обращается и что считает победой.

Клод откашлялся.

— У нас три жертвы. Последняя — полицейский. Он охранял крышу.

— Значит, ритуал для него важен, но не настолько, чтобы следовать всем правилам, — сказала Эвелин. — Или он считает, что вправе устанавливать правила сам. В древнем Теночтитлане жертвоприношения совершались на вершинах храмовых пирамид. Ваш убийца живёт в городе, где пирамиды строят из стали и бетона.

Клод посмотрел в окно. За деревьями торчали крыши университетских корпусов. Дальше, за дымкой, поднимались манхэттенские башни.

— Небоскрёбы, — сказал он.

— Место, откуда жертву видят небеса, даже если никто на земле не замечает происходящего.

Эвелин подошла к книжному шкафу и достала карту старого Мехико. Развернула её поверх фотографий. На рисунке город лежал посреди озера, прорезанный дамбами и каналами. В центре теснились храмовые сооружения.

— В некоторых церемониях существовал порядок, — сказала она. — Направления, последовательность, определённые дни. Если ваш человек считает себя жрецом, он может пытаться воспроизвести не отдельный ритуал, а целую службу.

— Тогда он не остановится, — сказал Клод.

— Если он убеждён в успехе, то нет.

За стеной раздался смех студентов. Кто-то громко спорил о футбольном матче. На столе лежали фотографии трёх разрезанных грудных клеток, а за дверью люди выбирали, куда пойти обедать. В этом и заключалась главная непристойность цивилизации: она никогда не останавливалась ради чужой смерти.

— Вы можете сказать, где он совершит обряд в следующий раз? — спросила я.

— Пока нет. Я не собираюсь выдавать догадки за пророчества. Мне нужны точные адреса, планы, даты, часы и всё, что ваши люди обнаружили рядом с телами. Особенно мелочи, которые полицейские сочли суеверием.

Клод раскрыл папку и достал лист с протоколами.

— Я могу организовать вам доступ к материалам.

— А начальство разрешит?

— Если я сначала спрошу — нет.

Эвелин взяла протокол и быстро пробежала глазами.

— Вот теперь вы мне нравитесь, детектив.

— Осторожнее, доктор, — сказала я. — Я привела его сюда не для этого.

— Не беспокойтесь. Мужчины с мокрыми шляпами меня не интересуют. Они оставляют пятна на книгах.

Клод с видом мученика снял головной убор со стопки журналов, куда успел её положить.

В этот момент в дверь заглянул седой господин с золотой цепочкой от часов.

— Эвелин, заседание кафедры началось.

— Я занята, профессор Хартли.

— Полиция должна обращаться к заведующему. Он определит, кому поручить консультацию.

— Заведующий в прошлом месяце назвал кечуа диалектом испанского, — ответила Эвелин. — Не думаю, что ему стоит поручать даже телефонный справочник.

Профессор покраснел. Я почувствовала к нему мгновенную неприязнь, особенно после того, как он посмотрел на меня и спросил:

— А эта дама тоже из полиции?

— Хуже, — сказала я. — Из прессы. Хотите, я запишу ваше имя?

Он исчез с такой скоростью, что его цепочка ещё секунду звенела в коридоре.

— Теперь меня точно больше не пригласят на заседание, — вздохнула Эвелин.

— Похоже, это самое приятное, что случилось с вами за утро, — сказала я.

На улице зазвенел трамвай. Клод закрыл папку, но не убрал фотографии. Эвелин уже раскладывала их по порядку, словно собирала пасьянс, в котором на кону стояли не деньги, а чьи-то внутренности.

— Мне потребуется несколько дней, — сказала она. — И ещё кое-что.

— Что именно?

— Чтобы вы меня не дёргали и не мешали работать. Особенно если я сообщу вам вывод, который не понравится вашему начальству.

— У меня для этого есть Белла, — сказал Клод.

— А у Беллы, — сказала я, — есть газета, которая с удовольствием напечатает что угодно, если это достаточно неприлично.

Эвелин впервые рассмеялась по-настоящему. Смех у неё был хрипловатый, живой, совершенно не подходящий кабинету с пыльными черепками.

Мы вышли из университета ближе к полудню. Небо над городом оставалось ясным, но я готова была поклясться, что через пять минут пойдёт дождь. Не из-за погоды. Просто Клод вышел на улицу.

— Что думаешь? — спросил он.

— Что доктор Уорд умнее нас обоих. Вместе взятых. И что убийца считает Манхэттен своим храмом.

Мы остановились у газетного киоска. На первой полосе лежала свежая сводка из Европы: новые угрозы, новые войска, новые обещания сохранить мир. Я купила газету и сунула под мышку.

— Снова война? — спросил Клод.

— Пока только разговоры о ней.

Он посмотрел на заголовок, потом на свою папку.

— В последнее время мне не нравится слово «пока».

Мне тоже. Но я не сказала этого вслух. Репортёр должен оставлять себе хотя бы одну тайну, даже если она заключается в том, что ему страшно.

05. Город каменных пирамид

В середине августа Нью-Йорк пах тёплым бетоном, подгоревшими сосисками и приближающейся катастрофой. Последнее, впрочем, чувствовала только я. Остальные предпочитали обсуждать бейсбол и длину женских юбок. В такие времена человечество особенно старательно делает вид, будто всё в порядке.

Грэхем Гримс не разделял моего пессимизма. Он разделял исключительно доходы от рекламы, в основном между своими счетами.

— Три трупа, Бивер! — орал он, размахивая гранками. — Три человека без сердец, а ты приносишь мне статью о символах на камнях! Читатели хотят крови!

— Она уже вся там, Грэхем. Осталось только напечатать фотографии.

— И где фотографии убийцы?

— Если он согласится позировать, я попрошу его улыбнуться.

Гримс бросил гранки на стол. С первой полосы на меня смотрел убитый полицейский. Его жена просила газеты оставить семью в покое. Наш редактор, разумеется, считал это отличным материалом для следующего номера.

— У тебя двое суток, — сказал он. — Потом я отправлю тебя писать про выставку кошек.

— Если там начнут вырывать сердца, я буду первой.

Я забрала блокнот и вышла прежде, чем он успел придумать наказание похуже.

На улице мальчишка продавал вечерние газеты. На одной полосе сообщали о боях между советскими и японскими войсками у Халхин-Гола. На другой — о том, как Германия снова грозит соседям. Между ними помещалась реклама зубного порошка, обещавшего улыбку, способную покорить мир.

Мир и без того кто-то собирался покорять. Мне не понравилось, что желающих оказалось слишком много.

В полицейском управлении Клод сидел перед картой Манхэттена и ел холодный сандвич. Его плащ сох на спинке стула, хотя дождя не было уже три дня. Я подозревала, что в ткань однажды вселилась отдельная погодная система.

— Я принесла новости, — сказала я.

— Надеюсь, хорошие.

— Гримс хочет фотографии убийцы. А Европа хочет войны. Выбирай.

— Выберу сандвич.

Клод провёл пальцем по карте.

— После третьего убийства охрану усилили. Теперь каждый управляющий зданием, хоть отдалённо напоминающим небоскрёб, требует отдельный полицейский участок на крыше. Людей не хватает даже на улицы.

— А убийца уже показал, что полицейский на крыше его не смущает.

— Именно.

Я положила рядом с картой газету. Клод посмотрел на заголовок о боях в Монголии.

— И что?

— Первого убили второго июля. Потом весь месяц мир сходил с ума. Второго — двадцать второго. Третьего — одиннадцатого августа. И с каждым разом новости всё хуже.

— Новости всегда хуже, Белла. Газеты на этом держатся.

Он отложил сандвич.

— Ты думаешь, это связано?

— Я думаю, что человек, который рисует кровью солнце, вряд ли собирается просто увеличить урожай маиса.

Клод долго смотрел на меня. Потом взял шляпу.

— Поедем к Уорд.

Доктор Эвелин Уорд встретила нас в кабинете, где за неделю стало ещё теснее. На полу лежали карты, на столе — раскрытые книги, на подоконнике — гипсовая голова квадратного божества с выражением лица человека, которому давно надоели посетители.

— Я надеялась, что вы придёте позже, — сказала Эвелин. — Когда у меня будут доказательства.

— Мы можем выйти и вернуться через пять минут, — предложила я.

— За пять минут вы успеете испортить мне только настроение. Садитесь.

Она достала три увеличенных снимка знаков с крыш.

— Это не точная копия какого-либо известного мне ацтекского ритуала, — сказала она. — Скорее самодельная система, составленная человеком, который очень хорошо знает источники и очень плохо понимает границы дозволенного.

— Границы дозволенного? — переспросил Клод. — Он вскрывает людей.

— Я говорю о границах между почитанием богов и попыткой ими командовать. У ацтеков человеческие жертвоприношения имели собственную религиозную логику. Здесь же кто-то превратил обряд в механизм ухода за животными.

— Заводишь, кормишь, получаешь результат? — спросила я.

— Вроде того, — кивнула Эвелин.

— А зачем ему войны? — спросила я.

Эвелин подняла глаза.

— Какие войны?

Я рассказала о газетных заголовках. Она выслушала, не перебивая, и покачала головой.

— Конфликт между Японией и Советским Союзом начался раньше этих убийств. И европейский кризис не возник из-за какого-то человека с ножом. Мы не можем приписывать ему всё, что происходит на планете.

— Я и не приписываю. Но, возможно, он подливает масла в огонь.

— Это уже другое предположение, — сказала Эвелин. — Доказательств у нас нет. Зато есть то, что можно проверить.

Она достала календарь и положила рядом с картой.

Клод первым увидел числа.

— Второе июля. Двадцать второе июля. Одиннадцатое августа.

— Между убийствами двадцать дней, — сказала Эвелин. — Если он соблюдает интервал, следующая ночь приходится на тридцать первое августа.

Я посмотрела на календарь. До неё оставалось меньше двух недель.

— Отлично. Значит, мы знаем, когда он придёт.

— Когда — возможно, — поправила Эвелин. — Куда — нет.

В следующие дни мы занимались тем, что обычно называют расследованием, а в действительности представляет собой хождение по лестницам, споры с привратниками и постепенную утрату веры в человечество.

Однажды вечером мы с Эвелин сидели в библиотеке над планом Манхэттена. Клод задержался в участке, пытаясь выбить у начальства дополнительные патрули. За окнами гремел гром, а внутри пахло плесенью и кофе, который профессор варила с очевидной ненавистью к собственному желудку.

— Почему вы этим занимаетесь? — спросила она, не поднимая головы.

— Мне платят за любопытство.

— Не настолько много, чтобы рисковать жизнью.

— Вы удивитесь, насколько мало.

Эвелин улыбнулась и поправила прядь рыжих волос.

— В университете мои коллеги считают, что я должна преподавать биологию в школе и не совать нос в серьёзную науку. А теперь я сижу здесь и пытаюсь понять человека, который вырезает сердца на крышах. Это должно было бы меня отрезвить.

— И не отрезвляет?

— Боюсь, нет.

— Тогда мы с вами отлично поладим.

На столе лежали карты. Я заметила, что три красные точки на Манхэттене образуют неровную дугу, если смотреть с юга. Эвелин поднесла к ним линейку.

— Если продолжить линию, она проходит через Бродвей, — сказала она.

— Там половина города.

— Зато здесь есть подходящая высота.

Она ткнула карандашом в Лонг-лайнс-билдинг на Авеню Америк, 32. Здание было достаточно внушительным.

— Но почему именно оно? — спросила я.

— Потому что оно ложится на дугу и отвечает ещё двум признакам. Солнечный знак на снимке ориентирован в ту же сторону, а с крыши открывается вид на восток. Хотя это довольно слабое обоснование, Белла.

— Для полиции слабое обоснование лучше полного его отсутствия.

— А если мы ошибаемся?

Я посмотрела на карту. Три красные кнопки. Три мертвеца.

— Тогда придётся объяснить четвёртому покойнику, почему мы не угадали.

Двадцать девятого августа Клод пришёл к нам в редакцию с видом человека, которому приказали собственноручно остановить прилив.

— Мне дали шесть человек, — сообщил он. — И предупредили, что если ничего не произойдёт, я буду писать объяснительные до Рождества.

— Шесть человек на целый небоскрёб? — спросила я. — Твой начальник щедр, как покойник на похоронах.

— Он считает, что мы охотимся за сумасшедшим. И что сумасшедшего можно поймать обычным способом.

— А ты?

Клод не ответил. Вместо этого достал из папки лист с расписанием дежурств.

— Мы займём крышу вечером тридцать первого. Входы проверят. Лифты перекроют. Никто посторонний не пройдёт.

— В прошлый раз он убил человека, который уже был на посту.

— Помню, Белла. Я там был.

Я замолчала. Иногда даже мне удаётся вовремя прикусить язык.

Вечером тридцатого августа мы втроём стояли на крыше выбранного здания. Ветер трепал волосы Эвелин, Клод придерживал шляпу, а я пыталась разглядеть внизу автомобили, похожие на крошечных жуков с горящими глазами.

— Красиво, — сказала Эвелин.

— Если не смотреть вниз, — ответила я.

— Ты боишься высоты? — спросил Клод.

— Нет. Я боюсь земли, когда она слишком быстро приближается.

Эвелин проверяла компас и снова смотрела на свои записи. На этот раз её уверенность выглядела натянутой, как чулок на слишком большой ноге.

— Что-то не сходится? — спросила я.

— Слишком многое зависит от того, как мы истолковали третий знак. Он мог обозначать направление. А мог — совсем другое.

— Например?

— Порядок. Или предупреждение.

Клод застегнул плащ.

— Менять планы уже поздно.

— Я знаю, — сказала Эвелин.

Город под нами зажигал огни. Далеко на юге чернела вода гавани. На севере поднимались башни, каждая из которых могла оказаться следующей пирамидой.

Я вынула из-под подвязки фотоаппарат и проверила, сколько осталось кадров. Револьвер я зарядила ещё утром. Всё необходимое для репортёра, который собирается увидеть невозможное и, если повезёт, пережить встречу.

— Если он появится, — сказал Клод, — ты держишься позади меня.

— Разумеется. Пока не понадобится хороший ракурс.

Он покачал головой, но спорить не стал.

За рекой вспыхнула молния. Гром пришёл не сразу. Эвелин подняла голову и посмотрела куда-то на запад, туда, где над крышами виднелся Рокфеллер-центр.

— Странно, — пробормотала она.

— Что?

— Ничего. Пока ничего.

Я терпеть не могла это слово. За последнее лето оно успело стать предвестником всего самого неприятного.

06. Первое сентября

Вечером тридцать первого августа Нью-Йорк притворялся, будто всё в порядке. В кинотеатрах продавали билеты, в барах разбавляли виски, на углах торговали газетами с такими заголовками, что от них следовало немедленно умереть от страха. Но публика предпочитала умирать от скуки и платить за это двадцать пять центов.

Я сидела на лестнице напротив нашего небоскрёба и смотрела, как в окнах гаснет свет. Клод запретил мне подниматься к полицейскому посту до полуночи. Я согласилась с таким выражением лица, что он должен был понять: запрет будет соблюдаться ровно до первой возможности его нарушить.

Эвелин пыталась прикурить. Ветер отбирал у неё спички одну за другой.

— Профессор, — сказала я, — если боги собираются погасить солнце, не стоит помогать им с освещением.

— Я курю, когда нервничаю.

— Значит, сегодня вы выкурите всю табачную промышленность.

Она бросила бесполезную спичку. На улице появился полицейский автомобиль. Двое в форме вышли, посмотрели наверх и скрылись в подъезде. Обычная, скучная работа. Именно так должны выглядеть последние часы перед катастрофой, если та обладает чувством юмора.

Я уже готовилась нарушить запрет, когда Эвелин вдруг схватила меня за запястье.

— Посмотрите на запад.

Над крышами Мидтауна собиралась туча. Не обычная летняя гроза, которая полчаса шумит и уходит в море, а тяжёлое чёрное брюхо, нависшее над несколькими кварталами. Остальное небо оставалось чистым. Над Гудзоном светились звёзды.

— Местная погода, — сказала я. — Очень местная.

— Мы неверно прочитали знак.

— Какой именно?

— Тот, что приняли за стрелку. Это не направление. Это разветвлённая молния. Я видела такую форму на изображениях Тлалока, бога дождя. Но здесь она означает не его самого. Это указание на место, где гроза будет частью обряда.

— Вы хотите сказать, убийца заказал погоду?

— Я хочу сказать, что мы стоим не под той крышей.

Из облака ударил разряд. На мгновение вырисовались строгие уступы Рокфеллер-центра. Удар пришёлся в вершину здания, и над ней вспыхнуло странное зеленоватое сияние. Я никогда не видела, чтобы молния задерживалась на месте. Эта задержалась.

Эвелин побелела.

— Там.

Я посмотрела на наш полицейский пост. Клод всё ещё находился наверху. До него было меньше сотни ярдов по прямой и целая вечность по лестницам.

— Бегите к нему, — сказала я Эвелин. — Скажите, что мы ошиблись. Я попробую добраться до Рокфеллер-центра.

— Одной?

— Не беспокойтесь. Меня уже много раз пытались убить. Никто не проявил должного профессионализма.

Я слетела по лестнице, едва не оставив каблук между ступенями. На улице пахло озоном и мокрыми окнами, хотя дождь ещё не начался. Такси, которое я остановила, стоило мне последнего доллара и двух угроз, но водитель согласился сделать крюк.

— К Рокфеллер-центру. Быстро.

— Леди, там перекрывают движение.

— Тогда поезжайте туда, где ещё не перекрыли.

Он взглянул на моё лицо и больше не спорил.

Мы застряли за два квартала. На перекрёстке толпились люди, глядя вверх. Я выскочила из машины, пробежала между автомобилями и услышала первый крик. Не тот испуганный визг, которым встречают грозу, а короткий, сорванный вопль человека, увидевшего что-то слишком близко.

В дверях служебного входа стоял ночной сторож. Он прижимал к уху окровавленную ладонь и пытался объяснить что-то полицейскому. Я проскользнула мимо них, пока оба смотрели на небо.

Внутри пахло краской, пылью и электричеством. Лифт не работал: стрелка застыла между этажами. Я побежала по служебной лестнице. Уже на шестом пролёте лёгкие потребовали отдельного адвоката. На десятом я согласилась отдать им дело без суда.

Где-то наверху раздался глухой удар. Потом ещё один. Я остановилась, прижавшись к стене. По ступеням сверху покатилось что-то маленькое, тёмное и круглое. Оно подпрыгнуло у моих ног.

Это была пуговица от рабочей куртки, с обрывком ткани и ниткой.

Я подняла её. Пахло свежей кровью.

На площадке выше обнаружился мужчина в серой спецовке. Он лежал ничком, обняв ступени. Я перевернула его и увидела на груди широкую кровавую полосу. Он ещё дышал.

— Кто там? — спросила я.

Он попытался ответить, но изо рта вышел только хрип. Я наклонилась ближе.

— Маска, — выдавил он. — С перьями... увёл парня... на крышу...

— Какого парня?

— Уборщик... мексиканец... он просил... не надо...

Мужчина закашлялся. Кровь потекла по подбородку. Я прижала платок к его ране. Она была глубокой, но вроде не смертельной, если поблизости найдётся врач, а не репортёр.

— Лежите тихо. Я пришлю помощь.

Он вцепился в мой рукав.

— Он сказал... никто не успеет.

Я высвободилась и побежала дальше. В коридоре последнего служебного этажа хлопала дверь. За ней начиналась узкая металлическая лестница, ведущая к технической площадке. Дождь наконец ударил по крыше, словно кто-то высыпал на неё ведро гвоздей.

Я вышла под открытое небо и увидела человека в перьевой накидке. Он стоял на широком каменном выступе у основания верхней конструкции. Перед ним лежал молодой рабочий в промокшей рубашке, руки которого были связаны ремнём. Его губы шевелились. Я различила испанские слова молитвы, потом другие, мне незнакомые.

Жрец поднял голову. Змеиная маска повернулась ко мне, и я почувствовала, что он улыбается под ней.

— Вы опоздали, мисс Бивер.

Я остановилась. Это было неприятно сразу по двум причинам: он знал моё имя и произнёс его голосом человека, который мог бы продать мне страховку.

— Вы читаете нашу газету? — спросила я, пытаясь выиграть секунду, чтобы сделать снимок. — Надеюсь, хотя бы не бесплатно.

— Я читаю всё, что пишут обо мне. Особенно ваши глупости.

— Приятно узнать, что у нас есть постоянный подписчик.

Он положил ладонь на грудь пленника. Тот выгнулся и закричал.

Я сделала шаг вперёд. Ветер ударил мне в лицо и едва не сбил с ног.

— Отпустите его. Полиция уже идёт.

— Полиция всегда идёт. И всегда приходит к мёртвым.

— Иногда к живым. Просто вы не привыкли.

Жрец достал нож. Лезвие было чёрным, как провал между зданиями. Пленник забился, пытаясь сползти с выступа, но ремень удерживал его на месте. Молнии сверкали, словно вспышки фоторепортёров. Я надеялась, что хотя бы один снимок получился удачным.

Но пора было менять перо на меч. Я вытащила револьвер. Расстояние было скверное, ветер — ещё хуже. Выстрел могла испортить любая дрожь в пальцах, а мои пальцы, к сожалению, знали о смерти больше, чем хотелось бы.

— Последний раз прошу, — сказала я.

Он даже не взглянул на оружие.

— Смотрите внимательно. Вы ведь за этим пришли.

Нож опустился. Я выстрелила одновременно. Пуля ударила в камень, выбив белую крошку возле его плеча. Жрец дёрнулся, но не остановился. Я услышала треск рёбер — сухой, страшный, почти потерявшийся в громе. Человек на выступе закричал и с бульканьем захлебнулся собственным криком.

Я бросилась к нему, но между нами вспыхнула молния. Она ударила не в громоотвод, а прямо в мокрый камень. Воздух превратился в белую стену. Меня отбросило назад. Когда зрение вернулось, жрец уже стоял, держа над головой сердце.

Оно сокращалось. В его ладонях оно выглядело слишком маленьким для той жизни, которую только что отняли.

Но жрец смотрел вверх с восторгом человека, которому наконец ответили на деловое предложение.

— Ещё один, — сказал он небу. — Ещё один шаг. Вы становитесь сильнее. Скоро вы сможете сделать то, ради чего я вас кормлю.

Он не просил. Он отдавал распоряжения.

Сердце из его рук начало подниматься вверх и вскоре растворилось в дожде. Жрец рассмеялся.

Я подняла револьвер снова, но очередной удар молнии погасил все огни на крыше. Когда тьма отступила, на выступе остался только труп. Жрец исчез. Возможно, ушёл через служебный люк. Возможно, воспользовался чем-то, чему Эвелин ещё не придумала научного названия.

— Белла!

Клод появился из дверного проёма с двумя полицейскими. Он был мокрым до нитки и злым настолько, что даже дождь старался не попадать ему в лицо.

— Где он?

— Ушёл. Только что.

Один из полицейских бросился проверять лестницу. Второй опустился возле убитого. Клод взглянул на кровь, потом на мой револьвер.

— Ты стреляла?

— Один раз. Мимо.

— Ты ранена?

— Только самолюбие. И, кажется, слух.

Он опустился рядом со мной и осмотрел мои руки, будто не поверил словам. Я позволила. На этот раз не хотелось острить.

— Эвелин прибежала ко мне, и мы спустились так быстро, как смогли, — сказал он. — На улице уже собралась толпа. Здесь кто-нибудь ещё есть?

— На западной лестнице раненый охранник или рабочий.

Клод немедленно отправил второго полицейского вниз за санитарной машиной и подкреплением. Потом осторожно поднялся и посмотрел на город. За облаками на востоке уже серело.

— Начальство меня сожрёт, — произнёс он.

— Сначала им придётся отобрать у этого типа право первенства.

— Две недели я убеждал их, что знаю, куда он придёт. Шесть человек всю ночь охраняли пустую крышу. А здесь у нас четвёртый покойник.

Я посмотрела на мёртвого уборщика. Ему было не больше двадцати пяти. На запястье под ремнём виднелся потёртый шнурок с маленьким деревянным крестом. Он приехал в этот город, чтобы мыть полы в богатом здании, и не дожил до утра.

— Не называй его просто четвёртым, — сказала я. — У него было имя.

Клод посмотрел на меня, потом кивнул.

На рассвете нас встретили журналисты. Один спросил, правда ли убийца летает. Другой хотел знать, был ли убитый иностранцем. Третий поинтересовался, почему полиция ничего не сделала. Последний вопрос оказался единственным разумным, и потому Клод отказался на него отвечать.

Эвелин ждала в коридоре участка. Рыжие волосы прилипли к вискам, под глазами лежали тёмные круги. Она держала в руках папку с картами и выглядела так, будто готовилась сжечь их вместе с университетом.

— Я ошиблась, — сказала она.

— Да, — ответил Клод.

Он не пытался её утешить. Это было жестоко, но честно.

— Я увидела знак молнии слишком поздно, — продолжила Эвелин. — Мы искали место по карте, хотя убийца выбирает не только высоту. Ему важен определённый момент.

— Значит, мы опять ничего не знаем? — спросила я.

— Мы знаем, что он готовит не просто серию убийств. И что ему нужно ещё только одно.

Клод устало потёр лицо.

— Одно? Откуда такая уверенность?

Эвелин посмотрела на меня, словно решая, можно ли произнести вслух то, во что сама ещё не верила.

— Потому что четыре отметки на рисунке окружают пятую. Я думаю, это место, куда всё должно сойтись. Но где оно, я пока не знаю.

За стеной затрещал телетайп. Полицейский принёс свежую ленту, прочитал несколько строк и остановился. Клод взял у него бумагу.

В участке было шумно. Люди ходили, спорили, хлопали дверями. Но после того, как Клод прочёл сообщение, мне показалось, что всё это происходит за толстым стеклом.

— Германские войска вошли в Польшу, — сказал он.

Эвелин медленно опустилась на стул.

Я вспомнила тени над крышей, восторженный голос жреца и его обещание, что скоро боги смогут сделать то, ради чего он их кормит. В Европе война назревала давно. Люди сами построили пороховую бочку и давно поднесли к ней спичку. Но теперь мне чудилось, что кто-то с другой стороны океана подул на огонь.

— Напечатают специальный выпуск, — сказала я.

Клод взглянул на меня.

— Ты думаешь о газете?

— А о чём ещё? Если миру конец, я хочу, чтобы Гримс успел заплатить мне за последнюю полосу.

Он не улыбнулся. Я тоже.

На улице начинался сентябрь. В Нью-Йорке светало. И впервые за всё лето я не была уверена, что солнце делает это по собственной воле.

07. Двадцать дней до конца света

Первого сентября Нью-Йорк проснулся под крики газетчиков. Война в Европе наконец перестала быть угрозой на первой полосе и стала фактом, который не помещался даже в самые крупные буквы. В редакции «Нью-Йорк Скандал» Грэхем Гримс велел убрать с обложки голую танцовщицу, что по меркам нашей газеты равнялось объявлению чрезвычайного положения.

— Германские танки в Польше, — сказал он, размахивая гранками. — А у тебя, Бивер, опять какой-то псих с ножом на крыше. Скажи мне, что из этого продавать?

— Танки никуда не денутся. Псих тоже, если мы его не остановим.

— Хорошо. Тогда принеси мне голову этого психа. На снимке. Не на блюде.

Я посмотрела на него. Впервые за долгие годы редактор случайно придумал заголовок, от которого меня затошнило.

— Имена убитых напечатай, — сказала я. — Все, какие полиция установила. Без «бродяг» и «иностранцев».

Гримс перестал трясти гранками.

— Это что, внезапный приступ совести?

— Плохое настроение. Не заставляй повторять.

Он хмыкнул и велел наборщику оставить место для имён. Я вышла из редакции прежде, чем он успел спросить, почему у меня дрожат руки.

В течение следующих дней город делал вид, что живёт как прежде. На Бродвее горели огни, в барах продавали виски, мужчины спорили о политике так громко, будто их могли услышать через океан и испугаться.

Клод больше не командовал операцией. Его отстранили от планирования, оставив при деле для опроса свидетелей и работы с вещественными доказательствами. На бумаге это называлось перераспределением обязанностей. В действительности начальство искало человека, которого можно будет повесить на крюк раньше убийцы.

Я нашла его в участке вечером четвёртого сентября. Он сидел за столом, заваленным показаниями, и рассматривал снимок последней жертвы. На обороте фотографии кто-то карандашом написал имя: Мануэль Ривера. Двадцать четыре года. Работал ночным уборщиком. У него остались жена и маленькая дочь в Толуке.

— Ты нашёл его семью?

— Через хозяина комнаты и знакомого с работы. Письма отправлял каждую неделю. Последнее лежало в кармане куртки, — сказал Клод. — Он собирался вернуться домой к Рождеству.

Я села напротив.

— Ты говорил с начальством?

— Говорил. Мне объяснили, что убийца, по всей видимости, один человек и не может одновременно находиться на всех небоскрёбах Манхэттена. Блестящая мысль. Осталось сообщить её убийце.

— А Эвелин?

— Закрылась в университете. Просила передать, что ей нужны два дня.

— На что?

— Чтобы доказать, что мы все идиоты. Подозреваю, она справится раньше.

Я достала из сумочки конверт. В нём лежали мои снимки с крыши Рокфеллер-центра: смазанная тёмная фигура у каменного выступа, отблеск лезвия, распластанная на бетоне тень. Самого лица не было. Гримс назвал фотографии «дорогим видом на плохую погоду».

Клод долго смотрел на одну из них.

— Вот это что?

— Где?

Он указал на угол кадра, возле края выступа. Там виднелась белая полоса, похожая на кусок ткани.

— На месте ничего такого не нашли, — сказал он.

— Потому что я сняла это до того, как он ушёл.

Мы взяли увеличительное стекло. Полоса оказалась не тканью, а листком бумаги, прижатым камнем. На нём угадывались чёрные черточки, расположенные вокруг круга.

— Он что-то сверял, — сказала я. — Даже у безумного жреца бывают шпаргалки.

— Или список покупок.

— Сердца, перья, конец света. Три штуки каждого.

Клод впервые за несколько дней усмехнулся. Потом позвал фотографа из лаборатории и попросил сделать увеличение. Не волшебство, не разгадка, но наконец хоть что-то, что можно было положить на стол, а не рассказывать под присягой о тенях в небе.

Шестого сентября Эвелин сама пришла в редакцию. На ней было серое платье, на локте висело пальто, а в руках — рулон бумаги, перевязанный шнурком. Она прошла мимо секретарши с видом женщины, готовой объяснить любому мужчине, где у него находится мозг и почему он им не пользуется.

— Мне нужен ваш детектив, — сказала она вместо приветствия.

— Мне тоже. Но сейчас я согласна на объяснение.

Мы устроились в пустой комнате для совещаний. Эвелин развернула на столе не карту Манхэттена, а копию старого рисунка, составленную из фотографий кровавых знаков. Четыре символа окружали пятый. Раньше она считала их изображением четырёх сторон света вокруг солнца. Теперь в середине был нарисован не круг, а прямоугольник со ступенчатым верхом.

— Это вершина храма, — сказала она. — Четыре жертвы должны были открыть дорогу к пятой. Первые убийства не указывали на здания. Они указывали на последовательность действий. Между первыми четырьмя убийствами ровно двадцать суток. Пятое, судя по рисунку, должно завершить цикл на исходе двадцатого сентября. Двадцать дней — это граница, которую он намерен пересечь.

За окном гудели машины. Я вспомнила нашу встречу с жрецом на крыше, и на мгновение пожалела, что не умею забывать.

— Он считает эту полночь завершением всего цикла, — продолжала Эвелин. — Она совпадает с осенним равноденствием. Солнце — священный элемент у ацтеков, в этот день оно покидает северное полушарие, наше полушарие, наш мир.

— Мы опять знаем дату, но не место.

— Место тоже можно определить. Только на этот раз я не хочу строить догадки по одному красивому совпадению.

Мы отправились в Колумбийский университет на такси. По дороге Эвелин рассказала, что два дня провела среди старых описаний храмов, а ночь — в фотолаборатории, сравнивая знаки с крыши и наши снимки.

В кабинете на столе лежала увеличенная фотография бумажки, замеченной Клодом. Линии были размыты, но прямоугольник и пять маленьких засечек различались ясно. Рядом — несколько фотографий Нью-Йорка с воздуха.

— Ему нужна самая высокая точка, с которой можно потребовать от богов ответа, — сказала Эвелин. — Не любой высокий дом. Главный.

Я посмотрела на снимки. Крайслер-билдинг, башня Метрополитен Тауэр, Рокфеллер-центр. И огромный остроконечный исполин, вздымающийся над ними.

— Эмпайр-стейт-билдинг, — сказала я.

— Самое высокое здание города. И мира. На его вершине он сможет вообразить себя выше всех, кому собирается приказывать.

— А если он опять выберет соседнюю крышу? — спросила я.

Эвелин не отвела глаз.

— Тогда погибнет ещё один человек. Я это понимаю.

Она не стала изображать непогрешимую прорицательницу. Я слишком часто встречала таких среди редакторов, политиков и мужчин, объяснявших мне устройство моего собственного револьвера.

Клод пришёл через час. Мы показали ему таблицы и снимки. Он выслушал всё молча, а потом ткнул пальцем в фотографию Эмпайр-стейт.

— Допустим, это он. Как вы предлагаете убедить капитана, что мы снова не отправим полицейских караулить пустую крышу?

— Не убеждай капитана, — предложила я. — Проверим здание сами.

— Я не могу распоряжаться людьми для операции, которую мне запретили проводить.

— Я говорю не о людях. О дверях, лестницах, охране и о том, как туда можно подняться. Всё это существует без разрешения капитана.

Клод взглянул на меня так, как смотрят на человека, который только что предложил прогуляться по минному полю и взять с собой корзинку для пикника.

— Белла, ты не пойдёшь туда одна.

— Я ещё не успела предложить. Как приятно, когда мужчина понимает тебя с полуслова.

В середине сентября начались дожди. Я обходила меблированные комнаты, где жили мексиканские рабочие, и пыталась выяснить, кто хвастался быстрым заработком за последние недели. Люди боялись полиции и не доверяли газетам. И имели на то причины. Я говорила по-испански хуже, чем по-французски, а по-французски умела в основном ругаться. Но иногда хватало показать фотографии убитых и подождать, пока человек сам решит заговорить.

Один пожилой каменщик вспомнил незнакомца, который расспрашивал о людях из определённых деревень. Хорошо одетый американец, вежливый, платил за выпивку. Он говорил, что собирает сведения о старинных обычаях. Каменщик решил, что это университетский учёный, и указал ему на парня, который постоянно напевал на работе песни своей бабушки.

— Что за песни? — спросила я.

Старик помолчал, потом произнёс несколько слов на науатле. Я записала их как сумела. Он пояснил, что речь о змее, покрытом перьями, который поднимается в небо. Потом перекрестился.

Я вернулась к Эвелин с записью. Она узнала описание Кетцалькоатля и нахмурилась.

— Этот человек ищет не случайных жертв, — сказала она. — Ему нужны люди, у которых осталась связь с традицией, пусть самая слабая.

— А полицейский?

— Был исключением. Вызовом. Возможно, он хотел доказать, что может нарушить собственные правила и всё равно получить ответ.

— Удобная религия. Правила устанавливает один сумасшедший.

— Поэтому я и не называю его верующим в обычном смысле. Он считает себя хозяином обряда.

Девятнадцатого сентября Клод принёс плохую новость: капитан отказался выделить людей на Эмпайр-стейт. В Европе шла война, в городе хватало настоящих преступлений, а начальство больше не желало слышать о древних богах. Клод мог продолжать расследование, но за несанкционированную засаду ему обещали снять значок.

Мы сидели втроём в моём кабинете. За стеной Гримс ругался с типографией. Эвелин перебирала фотографии, Клод курил одну сигарету за другой, а я смотрела на календарь. До ночи с двадцатого на двадцать первое оставались сутки.

— Если ты пойдёшь туда без приказа, тебя уволят, — сказала я.

— Если я не пойду, кого-нибудь убьют.

— Я могу попасть внутрь как журналистка. У меня есть знакомый в администрации. Эвелин пойдёт со мной.

— Нет, — сказал Клод.

— Слово «нет» в нашей паре обычно означает начало переговоров.

— Белла, это не переговоры. Ты видела, что он делает с людьми.

— Именно поэтому я и собираюсь его остановить.

Эвелин сложила снимки в папку.

— Если мы ошиблись, я лично принесу капитану письменное извинение. Если правы, нужно быть на месте до начала обряда. Нам не требуется устраивать перестрелку. Нужно увидеть его и вызвать помощь.

Клод погасил сигарету.

— У меня есть двое, кто согласился держаться неподалёку. Не на крыше. Внизу. И будут ждать вашего сигнала. Но вы не станете играть в Амелию Эрхарт.

— Конечно, — сказала я. — Мы просто две беззащитные барышни, которые решили полюбоваться ночным Манхэттеном.

Он посмотрел на меня без малейшей улыбки.

Днём двадцатого сентября я задержалась в редакции. На столе лежала пачка фотографий убитых, и я наконец подписала каждую. Тех, чьи имена удалось установить. Это не вернёт им сердца. Но хотя бы не даст городу забыть, что они были людьми.

Гримс заглянул в дверь.

— Сегодня ещё работаешь?

— Надеюсь.

— Ответ дрянной. Что у тебя намечается?

— Материал, за который ты, возможно, заплатишь мне вдвое больше обычного.

— Значит, опять что-то незаконное.

— Скорее нечестивое.

Он хотел спросить ещё, но передумал. Вместо этого положил на стол конверт с авансом.

— Принеси историю, Бивер. И вернись, чтобы самой её написать.

Когда он ушёл, я долго смотрела на деньги. Потом убрала их в ящик от греха. Гримс всё равно потребует их обратно, когда одумается. За окном над Манхэттеном сияла вершина Эмпайр-стейт-билдинг — крошечная светлая игла на фоне тёмного неба. Снизу она казалась игрушечной. Я не знала, сколько ступеней отделяет её от земли, и впервые мне не хотелось считать.

Сегодня ночью мы поднимемся туда вдвоём. Клод будет ждать внизу, Эвелин возьмёт свои записи, а я — фотоаппарат. Мы рассчитывали сорвать последний ритуал.

08. Последний финал

Двадцатого сентября 1939 года Нью-Йорк пах осенними листьями, бензином и жареными каштанами. Ничто в этом запахе не обещало конца света. Мне даже стало обидно: если уж человечество собирались списать в утиль, могли бы хотя бы отменить вечерние пробки.

В половине девятого мы с Эвелин встретились у небоскрёба. Она была в тёмном пальто, с кожаной папкой под мышкой. Рыжие волосы она спрятала под скромную шляпку, что при её внешности было всё равно что прикрыть пожар газетой.

— Вы уверены насчёт равноденствия? — спросила я.

— Уверена, что наш убийца в этом уверен. Он вписал в свою схему границу дня и ночи, лета и зимы, назначил её на полночь и собирается заставить небо подчиниться расписанию. Астрономы могли бы с ним поспорить. Я предпочла бы, чтобы спорили полицейские.

— Плохая новость: полицейские с ним уже спорили. Он ответил четырьмя трупами.

На другой стороне улицы Клод стоял у припаркованного автомобиля и разговаривал с двумя людьми в штатском. Когда мы подошли, он прекратил разговор и показал на боковую дверь здания.

— Управляющий разрешил вам подняться до закрытой смотровой площадки. Охранник проведёт. Дальше — ни шагу без него. Если увидите что-нибудь подозрительное, спускайтесь к служебному телефону. Он этажом ниже. Скажите дежурному вызвать полицию и передать моё имя.

— А ты?

— Я буду у входа. Двое моих людей — с другой стороны здания. Внутри есть ещё ночная охрана. Если понадобится помощь, пошлите человека вниз. Никаких героических сигналов с крыши. С высоты в тысячу футов я даже твой характер не разгляжу.

Он говорил быстро, точно перечислял правила безопасности на «Титанике».

— Клод, — сказала я, — ты выглядишь так, будто провожаешь меня на собственные похороны.

— На твои я бы не опоздал.

Он взял меня за локоть. На секунду мы остались чуть в стороне от остальных.

— Я серьёзно, Белла. Если что-то пойдёт не так, уходи. Не ищи удачный кадр.

— Это противоречит моему трудовому договору.

— Тогда нарушь его хотя бы один раз.

Я поцеловала его. Не потому, что хотела сделать красивую сцену, а потому, что мне вдруг стало очень трудно придумать остроумный ответ.

Охранник по фамилии Миллер встретил нас у лифтов. Он был толстый, сонный и совершенно безразличный к судьбе вселенной. Его интересовало, кто подписал разрешение на ночной подъём и почему две женщины собираются смотреть на город в такую погоду.

— Научные наблюдения, — ответила Эвелин.

— За чем?

— За тем, что ещё не произошло.

Миллер посмотрел на меня.

— Она из университета, — пояснила я. — Там за такие ответы платят жалованье.

Лифт поднял нас почти бесшумно. За дверью остался город, с каждым этажом превращавшийся из привычной помойки в драгоценную россыпь огней. На служебной площадке пахло керосином. Миллер отпер решётку, провёл нас по узкому коридору и показал лестницу.

— На верхнюю открытую часть без меня нельзя. И никаких фотографий механизмов, — предупредил он.

— А фотографировать закат человечества можно? — спросила я.

— Если только без вспышки.

Я решила, что Нью-Йорк заслуживает спасения хотя бы ради таких людей.

Наверху ветер ударил в лицо. Над Манхэттеном висело чистое небо, но на горизонте, далеко над Гудзоном, клубились тучи. Башни города торчали из темноты, как зубы хищника. Снизу гудели автомобили. Где-то играл оркестр. Жизнь продолжалась с неприличным упорством.

Миллер обошёл площадку и остановился возле металлической двери. Он подёргал ручку, нахмурился и потянулся за связкой ключей.

— Странно, — пробормотал он. — Я сам запирал её час назад.

— Что странно? — спросила Эвелин.

— Замок открыт.

Дверь распахнулась раньше, чем он успел отступить.

Из темноты вылетел человек в рабочем комбинезоне. Он ударил Миллера чем-то тяжёлым по виску. Охранник рухнул на колени, а незнакомец подхватил его. На секунду я приняла это за заботу. Потом увидела тонкий шнур у него в руках.

Я бросилась вперёд и врезалась в мужчину плечом. Мы покатились по бетону. Шнур натянулся у моего горла, но я успела ударить нападавшего локтем в лицо. Он отшатнулся. Миллер захрипел и отполз к стене.

Эвелин схватила с пола тяжёлую связку ключей и ударила мужчину по затылку. Тот дёрнулся, потерял равновесие и врезался спиной в ограждение. На мгновение мы замерли втроём. Потом человек повернулся к нам.

Под рабочей кепкой обнаружилось лицо лет сорока, ничем не примечательное. Хорошо выбритое. Слишком спокойное для человека, который только что пытался задушить охранника.

— Вы не должны были приходить, — сказал он.

— И вам добрый вечер, — ответила я.

Он улыбнулся, а затем свистнул.

Из-за вентиляционной надстройки вышел второй. Руки у него были связаны за спиной, рот заткнут кляпом. Поношенная куртка висела на худых плечах. Первый взял его за ворот, как собаку за загривок. В темноте я увидела ещё одну фигуру — высокую, в длинном тёмном плаще, с головным убором из перьев и маской, похожей на раскрытую змеиную пасть.

Я поняла, что напавший на нас мужчина в комбинезоне был не жрецом, а его помощником. И поняла ещё кое-что: человек в маске не торопился. Он ждал, пока мы рассмотрим представление.

— Доктор Уорд, — произнёс жрец. — И мисс Бивер. Приятно, когда на последнюю церемонию приходят образованные зрители.

Эвелин осторожно шагнула к Миллеру. Он был жив, но кровь текла по его щеке. Она присела рядом, прикрывая его собой.

— Кто вы? — спросила она у жреца.

— Тот, кто откроет дверь. Старые владыки ждут за ней. Они получат кровь, а я — власть заставить их исполнить мою волю.

— Вы путаете древние верования с собственным тщеславием, — сказала Эвелин. — Ни один из известных мне обрядов не даёт человеку права командовать богами.

— Известных вам, — мягко поправил он. — Наука знает лишь то, что ей позволили выкопать из грязи невежества.

Он говорил как биржевой маклер, предлагающий купить акции перед ростом. Меня от этого тошнило сильнее, чем от перьев.

Помощник прижал пленника к низкому каменному выступу. Тот забился, замычал сквозь кляп. На запястьях проступила кровь. Я увидела на его шее дешёвый медальон с изображением Богоматери.

— Отпустите его, — сказала я.

— Он должен стать последним ключом, — ответил жрец. — А вы станете свидетелями моего восхождения.

— Я уже видела достаточно мужчин, которым нужна публика, чтобы почувствовать себя великими.

— Ваши шутки скоро кончатся.

— Не надейтесь. Я тренируюсь с детства.

Между его пальцами блеснуло чёрное лезвие. Обсидиан. Он казался осколком дождливой ночи, которому придали форму ножа.

Я могла достать только револьвер. Но передо мной стоял человек, которого никто не сумел разглядеть на предыдущих снимках. Гримс требовал фото убийцы. Клод — доказательство. А я, как дура, всё ещё была репортёром.

Я подняла фотоаппарат.

Свет с технической надстройки падал на него сбоку. Я дождалась, пока ветер приподнимет край маски, и нажала спуск. На плёнке должно было остаться его лицо — узкий рот, гладкие щёки, светлые глаза человека, который никогда не стоял в очереди за бесплатным супом. Щелчок затвора выдал меня.

Помощник бросился ко мне. Я выстрелила. Пуля ударила в металл рядом с его плечом, выбив искры. Он пригнулся, а я потеряла драгоценную секунду, пытаясь снова поймать его на мушку.

Пленник воспользовался суматохой. Он вырвался и побежал к противоположному краю площадки.

— Стой! — закричала я. — Там обрыв!

Он не понял или не услышал. Перемахнул через низкую ограду, надеясь попасть на выступ за ней, и исчез.

Никогда не забуду звук, который он издал. Не крик. Короткий вдох человека, увидевшего, как мир отказывается подчиняться самым простым правилам.

Снизу не донеслось ничего. Высота проглотила даже смерть.

Жрец не бросился за пленником. Он смотрел в пустоту с выражением досады, как человек, у которого официант уронил заказанный ужин.

— Вы испортили жертвоприношение, — произнёс он.

— А вы погубили пятерых людей, — сказала я. — У нас с вами разные представления о хороших манерах.

Он поднял руку. Помощник метнул что-то круглое, и вокруг моих ног обвились два шнура с тяжёлыми грузиками на концах. Я рухнула на колени. Револьвер вылетел из руки и заскользил по бетону.

Эвелин кинулась ко мне, но я успела выкрикнуть:

— Вниз! К Клоду!

— Белла!

— Это приказ человека, который обычно никого не слушает!

Она поколебалась лишь секунду. Потом бросилась к двери. Помощник шагнул наперерез. Я ухватила его за штанину и дёрнула. Он упал, ударился подбородком о бетон, а Эвелин успела захлопнуть за собой дверь.

Жрец смотрел ей вслед без тревоги.

— Она не успеет.

— Она учёная. Они умеют опаздывать только на собственные открытия.

Я попыталась развязать ноги. Узлы ещё больше затянулись. Помощник поднялся и выругался, вытирая кровь с подбородка. Жрец жестом отослал его к двери.

— Удержи проход. Мне нужна тишина.

Мужчина исчез в лестничном проёме. Я осталась одна с человеком в маске и ветром, который внезапно перестал дуть.

Это было первое настоящее чудо за весь вечер. Не самое приятное.

Жрец присел рядом и вынул из складок плаща маленькую бутылочку. Внутри густела мутная жидкость, пахнущая землёй, дымом и чем-то невыносимо горьким.

— Пейот, — сказал он. — В нём то, что врачи называют мескалином. Он откроет тебе глаза. Остальные травы помогут не мешать обряду.

— А виски... для приличных гостей... не нашлось?

Он схватил меня за челюсть и прижал горлышко к губам. Я стиснула зубы, но он зажал мне нос. Пришлось вдохнуть — и мерзкая жижа потекла в рот. Я укусила его за палец. Он выругался и ударил меня по щеке. Мир качнулся. Огни Манхэттена расползлись по небу длинными разноцветными нитями.

— Невоспитанная женщина.

— А вы... плохой... хозяин вечеринки.

Мой голос стал чужим. От выпитой дряни во рту остался вкус ржавой монеты. Сначала меня затрясло, потом руки налились свинцом. Пальцы не слушались. Он убрал шнуры с ног, и я поняла, что больше не могу ими пошевелить. Было ли это действием снадобья или страха, я не знала; жрец явно рассчитывал на оба.

Он поднял меня и уложил на каменный выступ, где собирался убить пленника. Холод прошёл сквозь платье. Небо надо мной стало густо-фиолетовым, словно кто-то пролил чернила на стекло.

— Вы не поймёте, что увидите, — сказал жрец. — В эту ночь солнце и тьма уравновешены. На границе солнечного перехода дверь откроется. Они придут, чтобы поклониться тому, кто сумел их призвать.

— Поклониться? — прошептала я. — Вы... плохо знаете богов.

Он разорвал верх моего платья, обнажив грудь и ключицы. От холода меня передёрнуло, но руки остались неподвижны. Чёрное лезвие легло между грудей и медленно скользнуло вниз. Кожа раскрылась тонкой горячей линией. Я почувствовала кровь, стекавшую по рёбрам.

Боль была настоящей. Всё остальное — уже не вполне.

Над Манхэттеном распахнулась трещина. Не в облаках — за ними, там, где небо должно было быть монолитным и пустым. Из щели выливался багровый свет. В нём двигались огромные фигуры: крылатые змеи, человеческие тела с птичьими головами, солнце с раскрытой пастью. Они не летели. Они медленно ворочались, как существа, слишком большие для нашего мира.

Я хотела зажмуриться, но не могла. Мне казалось, что у каждого из них тысячи глаз и все они смотрят на меня.

— Видишь? — прошептал жрец. — Они явились.

Он поднял нож. Его голос сорвался на торжествующий крик:

— Я призвал вас! Я открыл дорогу! Теперь вы будете повиноваться мне!

В ответ из трещины донёсся звук, похожий на смех тысячи голодных ртов.

Жрец рассмеялся вместе с ними. Он решил, что его приветствуют.

Я поняла другое. Они не смотрели на него. Даже на меня уже не смотрели. За нашими спинами лежал Манхэттен — с тысячами освещённых окон, ночными поездами, людьми, которые спали, ссорились, целовались и не знали, что их только что заметили.

Одна из теней наклонилась к городу. Под ней пропали звёзды над Ист-Ривер. Другая протянула вниз нечто длинное, похожее на птичий клюв, и замерла над улицами. Мне показалось, что она выбирает, с чего начать.

— Они ждут моего приказа, — сказал жрец. — Чувствуешь? Весь город у меня под ногами.

У него под ногами была крыша. Подо мной — камень, холодный и мокрый. А между ними и городом не осталось ничего, кроме воздуха, который вдруг показался слишком тонким.

Я попробовала пошевелить пальцами. Я велела себе поднять голову, сесть, столкнуть жреца с выступа — сделать хоть что-нибудь. Тело не послушалось. Зато я чувствовала всё: шероховатость бетона под лопатками, липкую дорожку крови на коже, каждое прикосновение ночного холода.

И время. Особенно время.

Эвелин убежала за помощью. Я видела, как захлопнулась дверь, слышала шаги её каблуков. Сколько прошло с тех пор? Минута? Пять? Её мог догнать помощник жреца. Она могла не добраться до телефона. Клод мог не успеть подняться. В этом здании было слишком много этажей, а у меня оставалось слишком мало жизни.

Я прислушалась. За гулом из разлома ничего не было слышно. Ни шагов. Ни голосов. Ни полицейского свистка. Только собственное дыхание, короткое и позорно частое.

— Клод, — попыталась сказать я.

Получился хрип. Жрец даже не обернулся.

Я вдруг вспомнила его лицо у входа, когда он просил меня уйти при первой опасности. Вспомнила, как поцеловала его вместо ответа. И как легко мне тогда казалось, что у нас ещё будет время договорить всё остальное.

Теперь я не знала, увижу ли его вообще.

Смешно. Я столько раз заглядывала в раскрытые грудные клетки чужих покойников и всегда находила слова для газетной полосы. Но стоило представить, что через минуту на камне останется моя собственная, как в голове не нашлось ни одной приличной фразы. Только отчаянное, детское: не хочу.

Не хочу умирать здесь. Не хочу, чтобы Клод нашёл меня слишком поздно. Не хочу, чтобы Гримс напечатал некролог с ошибкой в фамилии и назвал это моим последним материалом.

Жрец провёл пальцем по моей ране, словно проверял чернильную строку, и облизал его. Потом коснулся остриём ножа того места, где под кожей билось сердце.

— Ты будешь последней, — сказал он почти ласково. — Остальные открыли дверь. Твоё сердце удержит её распахнутой.

Я хотела ответить, что он ошибся адресом. Хотела плюнуть ему в маску. Вместо этого смогла лишь втянуть воздух сквозь зубы.

Над нами разлом расширился. Красный свет скользнул по шпилям, и огромные тени двинулись ниже. Они не ждали приказа. Они уже изучали добычу.

Жрец поднял голову и вытянул свободную руку к небу, как дирижёр перед оркестром.

— Сначала этот город! — закричал он. — Потом весь мир! Я покажу вам, куда идти!

Нечто за трещиной медленно повернуло к нему голову. На миг я увидела пасть, такую большую, что в ней поместился бы весь наш небоскрёб. Жрец расправил плечи, уверенный, что наконец удостоился внимания.

Я поняла, что он всё ещё принимает голод за покорность.

Нож поднялся выше. Я следила за его чёрным краем и думала не о богах. Я думала, что сейчас он опустится, и никакого следующего предложения в моей жизни уже не будет.

Где-то в глубине здания глухо ударило железо. Или мне почудилось? Я попыталась повернуть голову к двери, но жрец прижал ладонь к моему плечу.

— Смотри на меня, — велел он.

Я смотрела на нож. На тонкую полоску красного света вдоль лезвия. На его руку, которая перестала дрожать от восторга и приготовилась ударить.

Помощи не было.

Я ждала ещё одно биение сердца. Потом ещё одно. Каждое казалось последним. И всё-таки сердце продолжало работать, будто упрямилось вместе со мной.

Жрец наклонился. Время, казалось, остановилось. Лезвие медленно пошло вниз.

Где-то далеко хлопнула дверь. Послышались шаги и выстрел. Я узнала голос Клода раньше, чем смогла различить слова.

— Отойди от неё!

Жрец обернулся. Он всё ещё держал нож над моей грудью.

— Вы опоздали, детектив.

Клод выстрелил.

Пуля попала в обсидиановое лезвие. Оно взорвалось чёрным стеклянным дождём. Я почувствовала целую россыпь коротких, злых ударов, словно в меня вонзились раскалённые иглы, — и только потом поняла, что осколки вошли мне в грудь. Один застрял у ключицы. Другой обжёг кожу над сердцем. Остальные будто исчезли внутри меня.

Жрец закричал. На крышу медленно опускались срезанные осколками перья. Из-под маски текла кровь.

Часы где-то внутри здания пробили полночь.

— Нет, — орал он то ли от боли, то ли от отчаяния. — Нет! Вы не можете!

Клод подбежал ко мне. За ним появились двое полицейских. Один держал на мушке лестничный проём, другой кричал, что помощник обезоружен и лежит внизу. Никто из них не смотрел в небо.

А небо смотрело на нас.

Из трещины потянулась тень. Она не имела рук, но схватила жреца за плечи. Не имела зубов, но его крик оборвался так, словно кто-то откусил ему голос. Он выгнулся, поднялся на цыпочки, и я увидела, как из его рта вырывается тонкая светящаяся нить.

Это была не кровь. И не дым.

Нить тянулась вверх, извиваясь, словно живая. Жрец пытался удержать её руками, хватал воздух, царапал собственную грудь. Потом рухнул на колени, сорвал маску. Я увидела залитое кровью посеревшее лицо и торчащий из глазницы осколок. В оставшемся глазу отражалось изумление человека, обнаружившего, что хищник не собирается подписывать с ним договор.

— Я ваш повелитель! — прохрипел он.

Тень дёрнула нить. Жрец упал лицом на бетон и больше не двигался.

Клод осторожно прижал ладонь к моей ране.

— Белла. Смотри на меня. Не закрывай глаза.

— Смотрю, — выдавила я. — Ты... ужасно плохо... стреляешь.

— Я разбил нож.

— И испортил мне грудь.

Он попытался улыбнуться, но губы дрожали. Я никогда прежде не видела его таким испуганным.

— Врача! — крикнул он через плечо. — Живо! И носилки!

Полицейские побежали к лестнице. Для них всё было просто: убийца мёртв, женщина ранена, дело закончено. Они не видели ни трещины, ни богов, ни того, как огромные тени медленно отступали от города.

В багровом разломе что-то огромное повернулось напоследок. Я не знала, смотрело ли оно на меня или на Клода. Потом трещина сомкнулась. Небо снова стало чёрным, обычным, нью-йоркским. Ветер ударил по лицу так сильно, что я едва не задохнулась.

Клод склонился ниже.

— Что ты видишь?

— Ничего, — солгала я. — Только тебя.

Это было не совсем ложью. В тот момент его лицо занимало весь мир.

— Держись, Белла.

— Я... ещё не написала... статью.

— Напишешь позже.

Я хотела спросить, с каких пор он распоряжается редакционными сроками, но язык уже не слушался. Последним, что я увидела, была рука Клода, прижимавшая к моей груди пропитанный кровью платок.

А последним, что услышала, — его голос. Он называл меня по имени, снова и снова, будто это имя могло удержать меня на земле.

09. Эпилог. Двенадцать осколков

Первое, что я увидела, очнувшись, был белый потолок. Второе — Клод Кокрейн, уснувший на стуле в такой неудобной позе, что за одно это его следовало наградить медалью за отвагу.

Я попыталась пошевелиться. Грудь немедленно отозвалась болью, будто под кожей у меня устроили собрание двенадцать разгневанных стекольщиков.

— Не двигайтесь, мисс Бивер, — сказал кто-то справа.

У окна стояла медсестра с лицом женщины, способной остановить танк одним неодобрительным взглядом. Она проверила пульс, поправила одеяло и вышла за врачом. Клод резко проснулся от щелчка двери, словно в него выстрелили.

— Белла?

— Нет, — прошептала я. — Элеонора Рузвельт.

Он рассмеялся. Смех вышел хриплым, жалким и совершенно прекрасным.

— Ты жива.

— Судя по ощущениям, не полностью.

Клод наклонился ко мне, осторожно взял за руку. На его лице было столько усталости, что я впервые за много лет удержалась от замечания о внешности.

— Сколько я уже тут? — спросила я.

— Четыре дня.

— Господи. Гримс меня уволит.

— Он уже трижды приходил. Каждый раз обещал уволить, если ты не поправишься.

Врач явился прежде, чем я успела выразить редактору свою признательность. Невысокий мужчина в круглых очках сообщил, что операция прошла успешно. Из моей груди извлекли двенадцать осколков обсидиана. Двенадцать. Он произнёс число с явным удовольствием мастера, которому попался редкий набор.

— Один прошёл опасно близко от сердца, — добавил врач. — Ещё немного, и разговора бы не было.

Когда он ушёл и дверь за ним закрылась, я снова посмотрела на Клода.

— Ну? Рассказывай. Он умер?

Клод сразу понял, о ком речь.

— На месте. Вскрытие показало остановку сердца. Ни огнестрельных ран, ни следов удушения. Осколок лишь проколол глаз. Он просто упал и умер.

— Просто, — повторила я.

Я помнила, как чёрная тень вытянула из жреца нечто светящееся. Помнила его крик и то, что осталось после него. Но рассказывать об этом я не собиралась. Палаты с мягкими стенами обычно не снабжают пишущими машинками.

— Кем он был?

Клод помедлил. Затем вытащил из внутреннего кармана сложенный листок.

— Артур Уиткомб. Сорок шесть лет. Работал на Уолл-стрит. Родился в Коннектикуте. Его квартира оказалась набита книгами по археологии, вырезками, картами и вещами, которые он покупал через посредников. Ритуальные ножи, статуэтки, старые рукописи, маски. Половина — подделки, другая половина требует экспертизы.

— А дневник?

— Ты откуда знаешь?

— У такого человека обязательно должен быть дневник. Иначе как остальные узнают, какой он великий?

Клод усмехнулся.

— Дневник есть. Толстая тетрадь в кожаном переплёте. Писал по-английски, иногда вставлял испанские слова и плохо переписанные фразы на языке ацтеков. Эвелин говорит, что он многое понял неправильно.

— Но ножом пользовался без ошибок.

Клод не ответил. Он смотрел на наши руки.

— Что в дневнике? — спросила я мягче.

— Он собирался уничтожить прежний порядок и стать хозяином нового мира.

— Биржевой маклер, — сказала я. — Привык покупать то, чего не понимает.

— Мы нашли записи о четырёх жертвах. И о пятой, которую он собирался принести в последнюю ночь.

Перед глазами возник юноша, связанный у каменного парапета. Я вспомнила его отчаянный рывок к краю и пустоту за ним.

— Тот парень?.. — спросила я.

Клод покачал головой.

— Не выжил. Нашли на нижнем уступе. Мы установили его имя: Рафаэль Мендоса. Девятнадцать лет. Приехал из Тескоко искать работу. Его мать ещё не знает.

Мне стало холодно, хотя в палате было душно. Я так старалась остановить жреца, что едва успела увидеть лицо человека, ради которого туда поднялась. Он погиб не от ножа, но от этого легче не становилось.

— Ты добрался вовремя, — сказала я.

— Недостаточно вовремя.

— Клод. Если бы ты пришёл на минуту позже, этот разговор вела бы моя фотография в траурной рамке. А она, между прочим, не умеет ругаться.

Он сжал мою ладонь.

— Я слышал твой голос, когда поднимался, — признался он. — А потом выстрелил в нож. До сих пор не понимаю, как попал.

— В следующий раз целься в человека. На ножи у меня теперь аллергия.

Он поцеловал меня в лоб. Впервые за всё утро я не нашла подходящей колкости.

* * *

Эвелин Уорд появилась на пятый день с букетом цветов, пачкой газет и выражением человека, который выиграл научный спор, но предпочёл бы никогда в нём не участвовать.

— Ты выглядишь ужасно, — сообщила она.

— А ты выглядишь как женщина, которая принесла цветы, чтобы убедиться, что пациентка ещё дышит.

— В том числе.

Она поставила букет в стакан, потому что вазу никто не предусмотрел, и придвинула стул.

— Я хочу знать, что ты видела после моего ухода, — сказала она без вступления.

Я посмотрела на дверь. Клод ушёл за кофе.

— Ты не видела небо?

— Нет. Я была внизу. Когда вернулась, всё уже закончилось. Клод рассказал мне только о ране, разбитом ноже и смерти Уиткомба.

— Там был разлом, Эвелин. Огромный, красный. Из него смотрели существа, которых твой покойный поклонник считал богами. Они забрали у него не кровь, а что-то вроде души. Я знаю, как это звучит. И помню, что он напоил меня какой-то галлюциногенной мерзостью.

Эвелин помолчала. Потом спокойно взяла меня за руку. — Я тебе верю, Белла. Не потому, что ты могла ошибиться под действием препарата. А потому, что я видела его записи, слышала его слова и знаю, насколько серьёзно он готовился. И потому, что ты не стала бы придумывать такое ради меня.

— Ради первой полосы — запросто.

— Но не ради меня, — повторила она. — Он хотел заставить мир подчиниться придуманному им порядку.

— И мир отказался?

— Судя по твоему рассказу, что-то пришло. И если так, то оно пришло вовсе не для того, чтобы признать его власть. Знаешь, что самое неприятное? Я много лет пыталась убедить коллег, что древние верования нельзя изучать как набор нелепых суеверий. Теперь у меня есть свидетельство, которое я никогда не смогу предъявить на научной конференции как доказательство.

— Попробуй начать доклад словами «огромная тень съела душу человека с Уолл-стрит». Сразу обеспечишь аншлаг.

Она рассмеялась, потом вдруг стала серьёзной.

— Мне предложили грант. Небольшую экспедицию в Мексику. Университет предпочёл не спрашивать, почему я вдруг стала так популярна у муниципалитета.

— Поезжай. Только не буди там никого, кого не сможешь уложить обратно.

— Постараюсь.

Я протянула руку, и она осторожно пожала её.

— Спасибо, Эвелин.

— За что?

— За то, что пошла со мной наверх.

— Я же учёная. Иногда приходится проверять гипотезы экспериментально.

* * *

Грэхем Гримс ворвался в палату на седьмой день, как ураган, которому отказали в праве на первую полосу.

— Бивер! — рявкнул он. — Ты понимаешь, сколько денег мне стоит твоё безделье?

— Надеюсь, достаточно, чтобы купить мне новую блузку.

Он швырнул на кровать свежий номер «Нью-Йорк Скандал». Заголовок занимал половину страницы: «КРОВАВЫЙ ЖРЕЦ МАНХЭТТЕНА МЁРТВ!» Под ним красовалась фотография Уиткомба, сделанная мною за мгновение до того, как всё пошло к чертям.

— Где ты её взял? — спросила я.

— Уорд передала плёнку Кокрейну. Тот принёс её мне, когда понял, что ты проснёшься и всё равно потребуешь напечатать снимок.

Я разглядывала фотографию. На ней жрец стоял с поднятым ножом, а за его спиной простиралось совершенно обычное ночное небо. Ни трещины, ни теней. Только человек, уверенный, что ему принадлежит мир.

— Значит, камера тоже ничего не увидела, — пробормотала я.

— Что?

— Ничего. Заголовок паршивый. Я бы придумала лучше.

— Вот и придумай! Мне нужна твоя история. Всё: ритуалы, убийства, полицейский провал, маклер-психопат. Но без чепухи, за которую меня засудят. У меня уже достаточно врагов.

— А как насчёт богов?

Он прищурился.

— Если у них есть адвокаты, оставь их за кадром.

Я потребовала бумагу и карандаш. Гримс отдал свои с таким видом, будто совершал благотворительный подвиг. Через час у меня был первый абзац, через три — статья, которую редактор объявил «отвратительной, непристойной и совершенно необходимой».

Я написала о погибших людях. Не о загадочных «телах», не о безымянных чужаках, а о рабочих, приехавших за заработком, и о полицейском, который пытался исполнить долг. Написала об Уиткомбе, решившем, что богатство и чужая кровь дают ему право командовать небом. И о том, как его собственная церемония закончилась смертью.

* * *

В конце сентября Нью-Йорк продолжал жить. По улицам гремели трамваи, продавцы выкрикивали вечерние новости, в барах спорили о войне за океаном. Польша сражалась, Европа горела, а Америка слушала радио и убеждала себя, что океан достаточно широк.

Я стояла у окна своей квартиры, придерживая рукой ещё болезненную грудь. Врач разрешил мне вернуться домой, но строго запретил любые подвиги. Пришлось пообещать ему, что ближайший небоскрёб я посещу исключительно на лифте и исключительно ради коктейля.

Клод вошёл с двумя чашками кофе и поставил одну на подоконник.

— Гримс снова звонил, — сказал он. — Хочет продолжение.

— Пусть пишет сам. У него достаточно воображения, чтобы выдумать конец света, и недостаточно совести, чтобы его отменить.

За окном вдалеке темнел Эмпайр-стейт-билдинг. Я долго смотрела на его вершину. Теперь там не было ничего необычного: ни жреца, ни крови, ни открытой двери в чужой мир. Обычный камень и сталь, торчащие над городом.

— Думаешь, они вернутся? — спросил Клод.

Он не видел богов, но знал меня слишком хорошо, чтобы считать мой страх простой галлюцинацией.

— Не знаю. В прошлый раз они пришли не потому, что хотели нас уничтожить. Их позвали. И один идиот решил, что сможет отдавать им приказы.

— Идиотов в этом городе хватит ещё на тысячу лет.

— Тогда нам с тобой лучше не стареть.

Клод обнял меня за плечи, осторожно, чтобы не задеть швы.

— Что будем делать теперь?

— Для начала, — сказала я, — ты пригласишь меня на ужин. В ресторан, где никто не приносит человеческие сердца вместо десерта.

— Знаю одно место.

— И никаких крыш.

— Никаких крыш.

Я повернулась к нему.

— А потом, Клод, мы будем жить. Назло всему, что считает себя бессмертным.

Он поцеловал меня. За окном зажглись огни Манхэттена, тысячи маленьких упрямых звёзд, которым было плевать на богов, бизнес и войну.