Последний дождь

Глава 1

Его неотступно терзало прошлое. Старый свет и последний рассвет. Медленное утро, вывернувшее наизнанку идею существования человечества. Но память строго охраняла воспоминания того рокового дня. Тех бесславных событий, которые навсегда изменили нацию, превратив ее в стаю существ с набором примитивных инстинктов.

***

Однажды ночью страна отшатнулась от мира, в одно мгновение выйдя из всех глобальных коммуникаций. Связь национального пользования разом прекратила свое существование. Закрылись аэропорты и железнодорожные вокзалы, остановился городской транспорт, встала промышленность, онемел большой и малый бизнес; все заведения человеческих потребностей замерли в слепом ожидании правды. Под утро целое государство превратилось в ничто. Страна-гигант исчезла c политической карты мира.

В Столицу вошли регулярные войска. Колонны танков и военной техники медленно ползли по шоссе и автострадам, создавая сюрреалистическую картину. Проснувшиеся под грохот тяжелых боевых машин, горожане выскакивали на улицы в полном непонимании происходящего. Город без предупреждения превращался в армейский гарнизон.

Ожившие уличные репродукторы тревожным набатом призывали граждан в связи со смертельной опасностью не покидать своих домов до особого распоряжения. Реальность стремительно развивающейся катастрофы сводила людей с ума. Грязно-серое небо застыло в предвкушении.

На землю упали первые капли последнего дождя.

Шаг за шагом земля теряла сушу, отдавая ее во власть водной стихии. В первый месяц исчезли дороги, затем небесные потоки принялись уничтожать парки и скверы. Деревья без счета падали замертво, оголяя свои гнилые слизистые корни. Дождевые реки беспрепятственно прокладывали себе дорогу куда хотели, захватывая в плен рваные куски урбанистического пространства, когда-то созданного человеком. Инженерные коммуникации сдались на второй месяц водяного натиска. Коммунальные службы днем и ночью воевали со стихией. Дворы и улицы были вдоль и поперек изрыты траншеями, на дне которых, под проливным дождем, рабочие, похожие на разведчиков внеземной цивилизации, судорожно меняли трубы технических систем.

Еле справившись с одной напастью, власти тут же кинулись решать другую, более тяжкую - старые здания из последних сил держались на честном слове ветхих фундаментов. С первым обрушением пятиэтажки на кузнецком мосту началась эвакуация населения из центрального округа. Одновременно с этим происшествием в городе появились строители в белых скафандрах. Повсеместно начались дренажные работы по усилению гидроизоляции и дополнительному укреплению свай. Людей из аварийных строений выселяли в городские административные здания, срочно переделанные под санитарные центры, которые впоследствии сыграли еще более страшную роль для жителей Столицы.

Дождь не прекращался. Мегаполис готовился к потопу.

Правительство, все так же молча, перешло в режим тотальной диктатуры военного времени. Было строжайше запрещено покидать дома. Улицы патрулировали вооруженные солдаты. Единичные смельчаки, пытавшиеся протестовать против ограничения их прав и свобод, подвергались беспощадным репрессиям силовиков, и навсегда исчезали в полицейских автозаках. Под свирепым давлением беспредельной власти людей в форме городские кварталы окончательно стихли и замерли в покорном оцепенении.

Через неделю информационного вакуума мобильные провайдеры возобновили свою работу. Стало понятно, что главный город страны отрезали не только от мира, но и от остальных населенных пунктов. Запустило трансляцию местное телевидение. По единственному каналу круглосуточно крутили рекламный ролик о правилах новой жизни в режиме изоляции и адресном расписании движения продуктовых машин.

Вещание дежурной радиостанции не внесло ничего нового в мучительную неизвестность.

Никто ничего не объявлял, не декларировал и не объяснял. Люди, заточённые в бетонных многоэтажках, пребывали в гнетущем ожидании конца света. Каждые третьи сутки шоссе и автострады заполнял истеричный вой сирен бронированных вездеходов, оповещая население о продуктовом дне. Безмолвные мужчины в камуфляже развозили, сверяясь с формулярами, коробки с продуктами и базовые наборы предметов первой необходимости.

Власти хранили молчание.

Шел дождь.

Люди, оправившись от первого шока, стали налаживать свое бытие. В единственном работающем мессенджере Freeletter массово создавались форумы и сообщества из больших и малых групп человека разумного. И везде на повестке был главный, неразрешимый вопрос: «Что произошло?». Отрезанное от мира общество пыталось восстановить хоть какие-то социальные связи, без которых настоящая действительность для них оборачивалась абсолютно невыдуманным сумасшествием. Недели потекли одна за другой, все явственнее провозглашая начало конца.

***

Джозеф Домбровский тогда жил в Столице на Плющихе. Он, как и многие, с трудом справлялся с собственным смятением и суровым желанием, во что бы то ни стало, покинуть эту дикую страну. Единственная мысль, которая в то время занимала его сознание, формулировала яростный порыв: как можно быстрее оказаться на родине – в Польше, и забыть, вычеркнуть из памяти и страх происходящего, и собственное бессилие. Но в первый год дождей сделать это было невозможно. Когда Правительство, наконец, предоставило всем иностранным гражданам, ожидающим выезда за рубеж, право покинуть страну, сорокапятилетний преподаватель Высшей школы экономики Джозеф Домбровский наотрез отказался. С тех пор прошло три года. Привыкший к абсолютно эталонной буржуазной жизни, Джозеф, с нескончаемым любопытством наблюдал за своим нищенским существованием в полной убогости актуального бытия. И, как ни странно, сильнее всего его поражало собственное удовольствие, которое он получал от этой критической действительности.

«... Вы обязаны покинуть территорию и прибыть по следующему адресу: улица...»

Домбровский стоял у окна и смотрел, как водяные струйки рисуют на стекле замысловатую абстракцию. Наступало новое время. Близилось следующее перемещение. Совершалась очередная переменная.

Дежурное сообщение экстренных служб вызвало у него короткий вздох облегчения. Эту рокировку он терпел из последних сил. Такое волнующее ожидание нового транзита в обществе молоденькой студентки медицинского университета быстро сменилось внутренней тоской и хроническим желанием исчезнуть из напрасного эпизода своей жизни.

Девушка неслышно подошла сзади и, обхватив его руками за талию, нежно прижалась к его спине:

- Я не смогу без тебя. Ты мне нужен. Давай объявим себя семьей?

Блестящие слезинки, одна за другой, покатились по ее милому личику, оставляя влажные полосы.

- Ты же знаешь правила, - отозвался он, пытаясь сдержать раздражение. - Ну-ну, пожалуйста. Ты не могла не понимать, что это ненадолго.

- Но ты же будешь со мной, да? Потом? Когда-нибудь ведь это все закончится! И ты заберешь меня к себе, да?

- Разумеется. Так и будет…

Он мягко высвободился из ее нежных объятий. В кармане домашних брюк пиликнул смартфон, оповещающий о доставке нового электронного письма.

- Ты знаешь свой новый адрес? – задумчиво спросил он у девушки, читая месседж.

- Да, - грустно ответила та. - Утром пришло уведомление. Теперь я буду жить на Коломенской… Но я не могу, не хочу с тобой расставаться! Почему все так?!

Как ребенок – маленькая и тоненькая – она опустилась на табурет, стоящий возле подоконника, кончиками пальцев прикрыла влажные глаза и принялась тихо всхлипывать.

- Давай обойдемся без драмы. Наступило следующее время. Нам пора отпустить друг друга и жить дальше. Мне не нравится смотреть на тебя такую. Приготовь завтрак, будь добра.

Математик решительно покинул кухню, оставив девушку разбираться со своими душевными терзаниями в полном одиночестве.

В этот момент Джозефа раздражало все: маленькая двухкомнатная квартирка с комнатами-клетками, в которых скудость фантазии советских архитекторов сквозила из каждого кривого угла; постоянно хныкающая партнерша, с которой он прожил два пустых и унылых месяца; заказчик, которому он писал диссертацию, а теперь строчил ответы на бесконечно бестолковые вопросы. В это утро всего было сверх всякой меры.

Домбровский с силой толкнул дверь в свою комнату.

Серый потолок, скрипучий паркет, рваные обои. Лакированный трехстворчатый шкаф, плюшевое кресло, стул. Убогая истина в ненастоящей правде.

Его пространство – на сегодня с голубыми обоями в розовый цветочек – вновь рисовало привычный вопрос: «Почему ты все еще здесь, в этой стране?».

Джозеф не знал ответа. Последние три года он инстинктивно принимал жизнь, исключив из собственной действительности любые самостоятельные решения. Однако с точным вниманием запоминал детали присутствия в настоящем моменте.

На узкой кровати лежал раскрытый чемодан с идеально сложенными внутри себя вещами. Домбровский достал из основного отделения необходимое, и направился в душ.

Обжигающие струи горячей воды вернули спокойствие. Мужчина закрыл глаза и попытался представить свою следующую женщину. Размышления о новой перестановке человеческих тел вскоре захватили его рациональный разум полностью.

***

Через три месяца дождей появился первый заболевший. Обыкновенный насморк за несколько дней превратил здоровую женщину в ночного астматика. На шестую ночь болезни она задохнулась во сне. Только при вскрытии патологоанатом установил диагноз, как причину смерти несчастной. Это был первый случай в жуткой череде последующих смертей. Люди стали вымирать целыми семьями. Болезнь не щадила ни детей, ни стариков. Когда больницы переполнились задыхающимися полумертвыми телами, скорые перестали реагировать на вызовы. Нацию бросили умирать в собственных квартирах. Власти и в этот раз не проронили ни слова. Сообщества и форумы Freeletter пестрели воплями по поводу смертельного вируса, который с устрашающей быстротой уносил жизнь друзей, соседей, знакомых и родственников. Горожане теперь сами закрывали двери своих квартир на семь замков и не пускали на порог даже продуктовых гонцов. Через месяц по неофициальной статистике сообщества «Город» погибло более ста тысяч человек. Для многомиллионной Столицы эта цифра не была критической, но люди считали по-другому.

В городе стремительно поднималась волна негодования. Накопившаяся человеческая ненависть к молчащему Правительству, основанная на неисчерпаемых страхах, окончательно породила в обществе разброд и шатание. Люди стали объединяться. Появившиеся ниоткуда первые общественные лидеры резво сколотили инициативные группы, а затем и ключевые подразделения. Город разбился на округа и готовился выйти на улицы с вотумом недоверия власти. Но в канун восстания все подъездные двери оказались заблокированы. Сразу после объявления изоляции в Столице произошла масштабная замена входных парадных дверей. Ходили слухи, что новые двери способны блокировать даже малейшее попадание дождевых потоков в подъезды, что на поверку оказалось правдой. Теперь стало ясно, для чего, на самом деле, Правительство произвело такую крупномасштабную акцию. Утром, те бутовщики, которые все-таки выбрались из домов через окна первых этажей, были безжалостно расстреляны патрулями регулярной армии, что наводнили едва ли не каждый Столичный двор. И вновь люди ахнули в потрясении. Кровавая Пятница положила конец народному терпению и спровоцировала начало длительной партизанской войны.

Шел дождь.

Наступила череда ночных погромов. Время смерти. Эпоха тирании.

Обезумевшие от изоляции в бетонных камерах многоквартирных тюрем, мужчины громили и грабили все и вся на своем пути. Апокалипсический фильм ужасов – днем военные разгребали баррикады и убирали трупы, ночью в городе шли жестокие бои человеческих самцов за право знать и обладать. Разбой и грабеж превратился в житейскую норму существования погибающей Столицы. Мирские каноны рушились один за другим и распадались на вырванные из законов пророческие парадоксы. Самые нестабильные семьи сломались сразу, затем не устояли перед смутным временем и те, кто находился в длительных браках. Очень скоро в крупнейшем мегаполисе страны сохранили стойкость лишь те союзы, в которых мужчины никак не реагировали на происходящее безумие, жили закрыто, твердо и молча.

Человечество отдельно взятого города медленно распадалось на одноклеточные структуры и вымирало.

В преддверии третьего года дождей, когда население сократилось на порядок, когда остов цивилизации огромной страны был разрушен до основания, когда бессрочная гражданская война утомила даже самых дерзких и отчаянных, случился Государственный Переворот. Власть захватили военные. Началась обратная жизнь. В одну ночь была возведена стена с колючей проволокой, разделившая Столицу пополам. Состоялась первая перепись населения нового времени. Мужчин и женщин, поодиночке, переселяли в отдельные квартиры южной части города. Людей семейных, не готовых разъединяться со своими родными, вывозили в те самые злополучные санитарные зоны, в которых они, как и прошлые их обитатели, бесследно исчезли.

На улицах начались масштабные работы по восстановлению дорог, реконструкции зданий и сооружений. Запустили метрополитен. Пять веток южного направления соединялись между собой разорванным отрезком кольцевой линии. Открылись больницы. Вернулись социальные службы. Архивными записями ожила сетка телерадиовещания. Город возвращался к жизни, люди – в режим труда.

Общество ревностно будило прошлое.

Шел дождь.

***

Пришла весна. Однотонный ландшафт бесцветно объявил следующее время года. С уходом зимы ледяной дождь сменяли короткие грозовые ливни, за которыми семенила морось, предвещая почти слепой летний дождик. В такие дни казалось, еще чуть-чуть, и выглянет солнце. И все изменится. Останется только синее небо, окрашенное волшебными цветами радуги. Об этом думал каждый, мечтали – все.

В полдень из вестибюля станции метро «Университет» вышел долговязый, широкоплечий мужчина в сером шерстяном пальто, с обмотанным вокруг шеи широким кашемировым шарфом в мелкую черно-белую клетку. Одной рукой он раскрыл зонт-трость – в другой был большой чемодан – и двинулся по деревянной мостовой, в сторону конечной точки своего путешествия. Его пронзительный взгляд под черными, как смоль бровями равнодушно скользил по встречным женщинам, отмечая явные и скрытые недостатки последних. Идеально прямой нос время от времени морщился, моментально передавая свое неудовольствие тонким губам. Джозеф Домбровский неспешно следовал к назначенному адресу и размышлял о том, как скоротечна красота и как долговечна глупость и скучность женских нравов. Его короткая прогулка под моросящим весенним дождиком должна была закончиться встречей с новой женщиной, с коей ему требовалось бодро сосуществовать два последующих календарных отрезка в безуспешной попытке реализовать великий замысел действующей власти.

Раз в два месяца улицы южных кварталов оживлялись озабоченными лицами снующих туда-сюда граждан. Открывались развлекательные и торговые центры, бары и рестораны. В волнующем ожидании, женщины, разодетые в новомодные разноцветные дождевики, в прозрачных пластиковых шлемах, нервозно блуждали по магазинам и косметическим лавкам, чтобы затем отпраздновать в ресторациях начало, как они верили, пресловутой «свадебной рокировки». Сильный же пол занимал день личной свободы мужским общением в питейных клубах.

Новый порядок жизни главного города страны ратифицировал простейший канон – плодиться и размножаться. Эпидемия астмы была остановлена еще три года назад, но сезонные вспышки случались регулярно. Высокоумные министры здравоохранения выступили с докладом, в котором утверждалось, что астму можно победить системной переменой мест проживания и периодической сменой половых партнеров. Политики воодушевились этим грандиозным открытием и, не помня себя, принялись писать, а затем и воплощать в жизнь великое правило человечества. Психологи на основании анкетной переписи утвердили порядок транзита пар. Сексологи издали талмуд рекомендаций. Медики поддержали закон запретом на аборты. Юристы обложили субъектов гендерных различий рамочными шаблонами уголовных статей о насильственных действиях. Ни мужчина, ни женщина, не могли вступать в половые связи с транзитными партнерами без их на то воли. Политики внесли в проект закона главный пряничный пункт - безвозмездное пользование неограниченными райскими благами в северной части Столицы для пар, принимающих по итогу двухмесячного сожительства решение создать многодетную семью. Поговаривали, что там построили настоящий Эдем для влюбленных, открывающий для новоприбывших врата в абсолютное и бесконечное счастье.

***

Домбровский подошел к дому по предписанному адресу, сел на высокую скамью, рядом с парадной, и замер. Память внимательно фиксировала дворовое убранство, огороженное витиеватой решеткой кованого забора. В такие минуты он ясно понимал, почему до сих пор не покинул страну. Женщины всегда рисовались в его сознании дурманящим безумием. Глаза-в-глаза. Транс мощного адреналина. Он грезил моментом. Эйфория обладания изумительным женским телом была самым важным пунктом в его маниакально упорядоченном списке жизненных целей. В ожидании захвата новой территории с плененной наложницей, Домбровский каждый раз переживал настоящее исступление и наипервейший смысл мужских законов.

Покорить. Подчинить. Пользоваться. Затаив дыхание, математик хищно готовился к встрече.

***

Минувшие апокалипсические события родной страны госпожа Свиридзе пережила в полном спокойствии. Социум возбуждал ее несказанно, но только в части балетных достижений. В остальном – книги, музыка и воздушные замки. Большего, дабы чувствовать себя счастливой, ей не требовалось. И только страсть к мужской воле могла выдернуть ее из монотонного уклада жизни. Новый закон человеческого мироздания для балетной дивы трансформировался в волнующий танец гендерных сознаний. Она обожала этот дождь.

Выросшая в закулисье академического театра, артистка труппы главной сцены страны стояла посреди просторной ванной и пристально рассматривала свое повторение. В тумане запотевшего зеркала отражалась изящная фигура высокой брюнетки.

Лие Свиридзе нравилось дразнить мужчин. Она не могла представить, как это – ублажать всю жизнь обрюзгшего от времени, пузатого, недо- гения с хроническим кризисом среднего возраста. Нет. Никогда. Свободолюбивая грузинка ни за что не хотела себе такой судьбы. В радостном возбуждении она ожидала своего очередного временного Ромео.

Соблазнить. Подчинить. Пользоваться. Лия вышла из ванной в восхитительном расположении духа.

***

По угольным ступеням гранитной лестницы Джозеф поднялся на пятый этаж. Зеркальный блеск пола расползался по стенам золотом мозаики и упирался в белоснежный потолок, в центре которого красовалась массивная люстра из ювелирного стекла. На ярко-красной входной двери поблескивала медная табличка с номером квартиры. Домбровский нажал заветные цифры на кодовой панели. Щелкнул замок.

Новое жилище на мгновение вернуло его в прошлую жизнь. Мансардная квартира представляла собой бесконечное пространство больших окон, уходящих в скошенный пятиметровый потолок. Культ бетона, брутальность кирпичной кладки и монументальные колонны. Внушительность пространства, в котором грунтованные неровности небрежно обнажали суровую архитектуру, максимально усиливало патетику момента. Домбровский обвел гостиную благосклонным взглядом и довольно улыбнулся:

- Добрый день! Есть кто-нибудь?

В ожидании ответа математик задержался возле дровяного камина, с интересом разглядывая отделку из старинных изразцов. Услышав шаги за спиной, Джозеф отвлекся от царственной роскоши антикварной керамики, обернулся и… остолбенел. К нему грациозно приближалась удивительной красоты восточная женщина. Жемчужный цвет ее шелкового брючного костюма ледяным перламутром оттенял бархат смуглой кожи. Смоляные пряди распущенных волос живописали идеальное лицо и крупными волнами ниспадали дальше по скользящей ткани жакета. Бездонные миндалевидные глаза с нереальными ресницами, точеные скулы, пухлые губы. Темная чувственность и бешенная страсть. Какое-то время Домбровский не мог выдавить из себя ни слова. Он жадно пил ее глазами и никак не мог удовлетворить жажду.

Лия заметила, как на секунду расширились глаза довольно приятного незнакомца. Она хорошо знала этот немой пожирающий взгляд. Победу в первом раунде госпожа Свиридзе справедливо оставила за собой, и сразу пошла в наступление:

- Вы опоздали!

- Опоздал?

- Я заняла бóльшую комнату.

- Как вам угодно.

- Эта ванная тоже моя, - художественным жестом изящных пальцев балерина указала на соседнюю дверь, - она соединена с моей спальной.

- Я могу пригласить вас на ужин?

Домбровский уже овладел собой. Он отлично понимал женщин, умело манипулировал их слабостями и с математической точностью подбирал ключи ко всем тайным дверям их сумасбродных душ.

— Как хотите. Я ужинаю в семь.

Брюнетка, будто что-то вспомнив, резко оборвала разговор. Развернулась на носочках красных велюровых мюли и так же грациозно покинула гостиную, давая транзитному партнеру возможность окончательно утонуть в образе удаляющихся форм своего тела.

Лия была в восторге. Они имела способность чувствовать мужчин. Ее внутренний локатор безошибочно определял размер и силу мужской воли. Все остальные достоинства и недостатки сильной половины человечества она не видела в упор.

«Два месяца восхитительной игры сознаний с этим привлекательным чудовищем, что может быть прекраснее?» - подумала она и зажмурилась от удовольствия. Наконец-то ей попался настоящий строптивый самец. В нетерпеливом волнении восточная дива принялась распаковывать остальные семь чемоданов, организовывая в личном пространстве беспорядочную стихию женской мысли.

Домбровский вошел в свое новое пристанище. Такое же, как и в гостиной, огромное окно в пол, обрамленное тяжелыми портьерами, загораживал массивный стол с внушительным кожаным креслом. Напротив шесть зеркальный полотен скрывали просторную гардеробную с множеством полок, ящичков и платяных отделов. Широкая кованая кровать с высоким матрасом возвышалась на подиуме около дальней стены. Он не верил своим глазам. Очень давно, в почти стертом из памяти его любимом польском доме, была точно такая же комната. Будто некто перенес сюда глубоко спрятанное любимое прошлое. Словно в его давно предсказуемую и упорядоченную жизнь кто-то вдруг вернул утерянные навсегда цветные краски чувственной гармонии. Джозеф с наслаждением опустился в кресло и забылся воспоминаниях.

Моросящий дождь за окном, копируя человеческие повадки, нашептывал стеклу свою хронологию печальных утрат.

***

Большие бетонные столбы делили пространство гостиной на две равные зоны. Парадно наряженный обеденный стол был атрибутом первого свидания новых постояльцев. На белоснежной скатерти в идеальной завершенности переливался гранями хрусталь. Торжественная белизна хлопка мягко оттеняла холодную сталь клошей. Словно свадебный адмирал в парадном морском кителе, застегнутом на все пуговицы, нарядный стол застыл в ожидании. Серебряные приборы и тонкий фарфор. Ведерко с шампанским и ваза со льдом.

Домбровский знал, как до краев наполнить вечер эстетикой вкуса ресторанного бутика. Он ценил изысканность во всем.

В камине потрескивали дрова, придавая особую пикантность льющейся в тишине гостиной классической музыке. Рыжий кожаный диван напротив тяжеловесного камина, словно полумесяц в ночи, мерцал бликами огненных всполохов, зеркально отражая неистовый танец одичалых языков пламени.

Гостиная наполнилась трепетным волнением предопределения. Джозеф уютно расположился на диване и созерцал живой огонь камина, потягивая шотландский виски (хранившийся у него с незапамятных времен).

Ровно в семь, как воплощение мужской мечты, исполненной неги и торжественного покоя, в гостиной появилась грация. Невозможно изящная, в черном струящемся платье, Лия олицетворяла всю мудрость восточной красоты.

Домбровский не мог оторвать глаз от своей изумительной спутницы. Сомнений не осталось – его ждет чрезвычайное путешествие в самый эпицентр динамического хаоса.

Грация окинула пространство оценивающим взглядом. Возле стола впечатляюще застыли два вышколенных официанта в белоснежных ливреях. Один из них галантно усадил Лию на мягкий стул с высокой резной спинкой. Джозеф в черном фраке, с подобающим обстановке спокойствием, занял свое место на противоположном конце стола. Предупредительные официанты старались предугадывать любые желания виновников торжества и, сделав дело, мгновенно возвращались на свое место, превращаясь в манекены.

- Я не успел представиться, - сказал Домбровский. - Джозеф, поляк, профессор, математик по призванию, автор семнадцати книг, меценат, немного художник, немного поэт, холост, детей нет, - он приступил к покорению, туманящей разум, вершины.

- Поляк? Что вы делаете в этой стране?

- Так получилось.

- У вас нет акцента. Никогда бы не подумала, что вы – иностранец.

- Моя мама – русская. Преподавала язык в Варшавском университете.

- И давно вы здесь?

- Очень.

- Математик... Вы, видимо, очень нудный и скучный?

Лия безучастно ковыряла в тарелке ломтик фуа-гра. Список неоспоримых достоинств собеседника не произвел на нее никакого впечатления. Он не первый, кто вываливал на нее в момент знакомства все ордена и медали, добытые в победоносных сражениях за звание «первого парня на деревне».

Джозеф уже понял свою ошибку:

- Вы красивая. Какой у вас рост?

- Сто восемьдесят. Это так важно?

- Не может быть. Обожаю высоких. Осторожно, я могу потерять голову!

Лия внимательно посмотрела в его улыбающиеся глаза и спокойным тоном произнесла:

- Осторожно. Вы играете с огнем.

- Как вас зовут?

- Лия.

- Интересное имя для восточной красавицы.

Эту ремарку она и вовсе проигнорировала, увлеченно разглядывая собеседника через прозрачный хрусталь бокала.

Они изучали друг друга. Меняли темы. Бросали быстрые взгляды. Задавали короткие вопросы.

Джозеф отступал, а Лия наступала. Домбровский старался искренне и честно отвечать на любой ее вопрос, предоставив ей право первой руки на весь оставшийся вечер. Как опытный хищник, он искусно заманивал жертву на свою территорию, давая короткие, но яркие ответы, а она, приняв роль хозяйки вечера, эмоционально повествовала ему о множестве комичных, и не очень, историй из своей местами торжественной, местами трагичной, жизни. Словно увлекала его в свой красивый и выразительный мир.

Официанты, исполнив предназначенную им роль, давно удалились. В камине догорали угли. Две правды топили неутолимое естество в воздушном забвении, освобождая разум от всех долгов.

Сентиментальное дыхание сумерек уступило свои права мерцательному сердцебиению ночи. Они больше не желали знать запретов. Два творения соединились в допустимость, и парили друг над другом в исступленном преимуществе.

Нет стыда у любви. Их время шагнуло в бездну.

***

Джозеф лежал на боку, подперев голову рукой, и наслаждался своей женщиной. Влекущие изгибы, хранящие тайну рождения, переполняли ее тело красотой женского колдовства.

Всю ночь они пожирали друг друга, то проваливаясь в сытую дрему, то взлетая в экстаз нирваны.

Три недели безумия. Лучшее, что с ним могло произойти, сейчас находилось в его кровати, на его мятых простынях, насыщая его воздух терпким запахом удовлетворения. Как объевшийся тигр после удачной охоты, Домбровский лежал на кровати, не в силах пошевелиться. В это утро от его царственного достоинства не осталось ничего, кроме помутившегося разума с набором примитивных мыслей.

Стараясь не разбудить спящую красавицу, он осторожно поднялся и тихо вошел в гостиную. Давно разряженный телефон валялся на диване. Джозеф поставил мертвый гаджет на зарядку и направился в душ. Ледяные стрелы нещадно впивались в его тело, не оставляя попыток вызволить холодный мужской разум из зыбучего небытия. Позавтракав в одиночку, Домбровский комфортно устроился на диване и включил, наконец, мобильник. Экран нервно вздрогнул и разразился на него градом важных – и не очень – сообщений. Ученики, друзья, заказчики – за три недели абонент превратился в эпицентр истошной и нервозной бури человеческой ажитации. Математик всецело погрузился в процесс возвращения себя в бренный мир социума. Он не слышал, как проснулась его женщина, как нежно поцеловала его в макушку и как игриво отвлекала его внимание, мягко вороша волнистую копну седеющих волос. Джозеф исчез из обволакивающего его близкого пространства, полностью погрузившись в монотонный рабочий процесс.

***

За последние три недели из грациозной неприступной дивы Лия превратилась в обыкновенную, счастливую женщину. Ей бессознательно требовалось отдавать больше, чем получать. В ее мужчине было превосходно все, от длинных пальцев ног до умных, серьезных глаз, взгляд которых то блестел смехом, то задумчиво ласкал ее тело. Она упивалась своим чувством влюбленности. Как же ей безумно хотелось остановить время, замереть и остаться в бесконечном моменте своего чувственного желания.

Лия варила кофе и улыбалась медной турке, которая шипением поднимающейся пены соглашалась с ней во всем.

Джозеф, наконец, вернулся в реальность, оторвавшись от смартфона:

- Милая, мне нужно ответить на письма…

По его виноватому взгляду было ясно: ему совсем не хочется с ней расставаться, но служба в данный момент важнее.

- Конечно! Иди. Не буду тебя беспокоить. Я найду, чем заняться.

Она налила обжигающий напиток в большую черную чашку и исчезла за дверями своей спальни.

Вечер катился к своему завершению. Лия обложилась книгами любимых писателей, и весь день провела в кровати. Она выходила, время от времени, в гостиную, прижималась ухом к его двери и вновь возвращалась в свою уютную постель. В какой-то момент женщина незаметно для себя провалилась в дрему и крепко уснула.

Монотонный гул кофемолки разбудил ее, заставив нехотя открыть глаза. Лия мечтательно улыбнулась и сладко потянулась.

«Ароматный кофе и желанный мужчина, - счастливо мелькнуло у нее. - Сегодня будет лучшее утро в жизни. А завтра еще лучше, и еще! И не будет конца этому волшебству. Пусть так будет долго!».

Когда она вошла в гостиную, Джозеф колдовал над туркой. Его почти не было видно за высокой барной стойкой, разделяющей столовую и мини-кухню. Поглощенный своими мыслями он не заметил, как Лия оказалась рядом.

- Это мне? - она стояла с пустой чашкой, готовая принять в дар ароматный напиток.

- Доброе утро. Хочешь, тебе.

Он улыбнулся, притягивая ее к себе свободной рукой. Лия прижалась к крепкому мускулистому телу и поцеловала Джозефа в небритую щеку.

- Ты хорошо спал?

- Я не спал. Нужно закончить одну работу. Это важно.

- Хорошо.

Она огорченно вздохнула.

- Мне, правда, жаль, что не могу уделить тебе время, прости, - Домбровский налил в ее чашку горячий напиток. - Поужинаем сегодня? Я закажу из ресторана еду.

- Мороженное хочу.

- Какое?

- Пломбир, фисташковое и шоколадное… И шаманское тоже.

- Как скажешь, милая…

Он зарылся лицом в ее волосы, нашептывая на ухо всякие непристойности. Лия ловко увернулась, игриво пригрозила ему и, смеясь, удалилась в свое убежище.

Что ж, еще один день без него. Она начинала скучать.

***

Вечер встретил ее тишиной пустынной гостиной. Джозеф так и не появился. Ужин прошел в мрачных мыслях. Лия страдала. Она с трудом запихнула в себя сваренные еще днем спагетти, пережаренные с томатной пастой, и отправилась спать. Резко изменившаяся действительность приводила ее в полную печаль и тоску. Будто и не было последних трех недель. Словно она спала-спала, и вот – очнулась. Все было, как будто, по-прежнему. Но теперь к ее счастливому одиночеству добавился долгожданный мужчина и противное чувство брошенной оставленности. Жгучее желание зайти в его комнату, прижаться и раствориться в нем, грозно преграждало чувство неуверенности в нужности этого действа. С одной стороны, она понимала важность его работы, с другой – терялась в догадках, что может помешать ему выйти, поцеловать, сказать пару приятных ее уху слов, и опять идти в свою берлогу. Она не понимала этого и отказывалась принимать. Так, в обнимку с мрачной пустотой, прошла следующая неделя. Джозеф забыл про нее. Досада медленно превращалась в обиду, а та, в свою очередь, уже передавала эстафету раздражению, граничащему с негодованием.

На восьмой день тишины она решительно вошла в его комнату.

Домбровский сидел за столом и что-то быстро печатал.

Лия застыла, не зная, с чего начать:

- У тебя все хорошо?

Он молчал.

- Ты хотя бы спишь?

Ответом опять было молчание.

- Ты не разговариваешь со мной? Что происходит?!

Джозеф медленно повернулся, посмотрел на нее отсутствующим взглядом, и отрешенно произнес:

- Можно тебя попросить не отвлекать меня, когда я работаю?

Лия опешила. Она не знала, что на это ответить. Резко развернулась и хлопнула со всей силы дверью. В эту минуту ей хотелось собрать свои вещи и немедленно покинуть эту территорию. А еще лучше вернуть время назад и сделать все по-другому. Чувство, что ее использовали, да что уж, просто попользовались ее телом и выкинули за ненадобностью, вдруг захватило все ее сознание. Негодование. Злость. Ненависть. Она была в бешенстве. Зарывшись с головой под одеяло, гордая и неприступная Лия Свиридзе не хотела больше ничего знать и не хотела ни о чем думать.

***

Утро здоровалось проливным дождем. Под свистящее завывание ветра большие капли с силой бились о стекло. Голову разрывало от боли, давление давило на глаза. С прижатой ко лбу рукой Лия стояла за барной стойкой и судорожно искала в аптечке обезболивающее. Случайно кинутый взгляд на дверь Джозефа заставил ее на мгновенье застыть на месте. Большими глотками она запила две, наконец-то, найденные спасительные таблетки, и неспешно направилась читать висящий на его двери красный клочок бумаги.

«В комнату не входить. Я работаю. Спасибо за понимание».

Ее словно облили кипятком, а затем содрали кожу.

«Какая пошлость, - билась отчаянная мысль. - Зачем?”.

Шок. Боль. Пустота.

В следующий момент ее Эверест рухнул, превратившись в пыль.

***

Джозеф проснулся только на вторые сутки. Двадцать дней титанической работы мозга вымотали и истощили его организм до предела. Он похудел и осунулся. Лицо с ввалившимися щеками и безжизненными глазами скрылось за черной, с проседью, бородой. Он был похож на столетнего старца горного монастыря. Когда работа над диссертацией была закончена и сдана, Домбровский, прямо в одежде, рухнул в кровать, сомкнул веки, и опять потерялся на два дня.

Сейчас математик стоял перед зеркалом и брился. Черные волоски пенными облачками падали на белоснежный фарфор овальной раковины. Он аккуратно удалял следы многодневной сверхъестественной усталости и размышлял о досадной оплошности, которую совершил, согласившись работать на человека из Правительства. Жизнь удивила его в очередной раз. Он чуть не лишился своей должности в университете, потому что какое-то время был в объятьях женщины. Как такое возможно? Его работа никогда не уходила с первого места пьедестала. Волна необычных ощущений бродила по его телу, разбиваясь о холодный разум. Вместе с потерей мрачной растительности голова освобождалась от странных мыслей.

Бодрящий душ, пушистое полотенце, любимый парфюм. Свежий и благоухающий Джозеф готовился поздравить спящую красавицу с великолепным утром.

Но на ее двери, красным по белому, была аккуратно выведена надпись:

«Не входить. Не разговаривать. О своих потребностях докладывать в письменном виде. Бумага на столе».

Домбровский снисходительно улыбнулся. На обеденном столе действительно лежал лист бумаги и пишущая ручка. Он сел и сосредоточился, вертя ручку между пальцев.

Лия в злорадном превосходстве наблюдала за происходящим через замочную скважину и с презрением разглядывала его долговязую, и до невозможности исхудавшую, фигуру. Она не могла понять, как ее угораздило стать предметом банального мужского потребительства.

Так, ничего и не написав, Джозеф вышел из-за стола и вернулся в свою комнату.

Домбровский принял ее правила, но по-своему. Весь день из его комнаты тихо доносилась музыка балета Чайковского.

Разъяренной кошкой она металась по комнате. Лия Свиридзе готовилась к драке. Она жаждала превратить негодяя в унизительное и жалкое животное с единственным инстинктом.

В семь вечера Джозеф появился в гостиной. Камин пылал жаром огнедышащих поленьев. В белой батистовой тунике, расшитой красной арабеской, Лия непринужденно лежала на диване и увлеченно читала Чехова.

Оценив обстановку, Домбровский молча организовал себе холодный ужин, занял высокий барный стул за стойкой и, поглощая пищу, стал любоваться лежащей перед камином женщиной. Затем, так же молча, помыл посуду и покинул помещение.

Лия пыталась вникнуть в буквы. Мозг, в возмущенном негодовании сопротивлялся любой лишней мысли. Разум туманила жажда мщения. Она даже подумывала переехать в гостиную со своими бесчисленными чемоданами и коробками, чтобы заполонить собой каждый сантиметр не его пространства.

***

Спустя час во входную дверь позвонили. Домбровский, в элегантном белом костюме, вышел открывать гостям. Лия прислушалась к тихому мужскому разговору, но понять смысл не смогла. Она подбросила поленья в камин, и опять заняла свой пост.

Под звуки струнного оркестра к ней приближался Джозеф, толкая перед собой сервировочный столик, на котором расположился серебряный канделябр с двумя горящими свечами, большая креманка с разноцветными шариками мороженного, украшенная ягодами, и бутылка шампанского с высоким хрустальным бокалом. Как официант фешенебельного ресторана Домбровский, со всем подобострастием, пригласил даму принять сие яство. Лия, равнодушно изучив предложенное меню, отложила книгу, уселась в позу лотоса и пренебрежительным жестом отослала его вон. Джозеф молча поклонился и исчез. Она не видела его лица. А он улыбался.

Всю следующую неделю Домбровский удивлял свою женщину всевозможными способами. Принимал любой ее женский каприз. Молча соглашался с любым ее желанием. Ждал утром. Провожал взглядом вечером. Лия же равнодушно наблюдала за его попытками вернуть утерянное. Внутри росла тоска и печаль. Она пристально всматривалась в его лицо и не верила. Теперь он казался еще хуже, чем она думала накануне. Обычный клоун. Его мужественность даже в том омерзительном поступке привлекала ее больше, чем подобострастное унижение перед ней в роли швейцара. Она обманулась. И не только в нем, но и в своих монументальных знаниях мужчин. Призрачный идеал догорал без права возрождения.

До конца транзита оставалось семь дней.

Шквалистый ветер лупил по стеклу мрачными каплями грозового дождя. Ветвистая молния салютовала раскатистым громом, на секунды ослепив гостиную. Лия вздрогнула. Перед ней стоял Джозеф. Взгляд его глаз впился в нее колючими иголками. Мужчина молча поднял женщину на руки и ультимативно понес в спальню. Его сильные руки крепко сжимали ее тело. С нарочитой аккуратностью он положил Лию на постель и опять застыл, поедая ее глазами. Каскад молний выхватывал из густой темноты комнаты его жесткий и властный образ. В этот момент ей стало по-настоящему страшно. Он стоял перед ней, как варвар перед своей последней жертвой.

Они сражались насмерть. Рвали друг друга на части. Ненавидели. Любили. Презирали. Боготворили. В передышках мирились, проваливаясь в тревожную дрему и, опять, ревностно дрались за право первенства. Никто не желал уступать. Каждый требовал свое.

Утром она проснулась в его объятьях.

- Милая, тебе нужно принять очевидную истину – мужчина всегда прав.

Лия лежала у него головой на плече. Ее пальцы нежно бродили по бледной мужской груди.

- Мы переезжаем в северную часть, - добавил он. - Я так решил. У нас будут дети. Много детей. Я согласен.

Джозеф чеканил фразы, будто взвешивал каждое слово и расставлял его в точности на свое место.

Лия молчала.

- Мы проживем с тобой долгую жизнь и умрем тоже вместе, - он крепко сжал ее в объятьях.

- Так и будет, - Лия поцеловала его в плечо и проворно выскользнула из крепких мужских рук. - Я пошла, сварю нам кофе. А ты просыпайся.

***

Мужчина и женщина. Чувства и разум. Иллюзии и вечность. Будто кадры кинохроники, минуты бежали, одна за другой, уводя время в безвозвратное будущее.

Такие непохожие они, как разноцветные паззлы, составляли картину воедино, но, к сожалению, не могли предвидеть ее окончательный сюжет.

В сумерках позднего вечера умиротворенный мужчина и его женщина безмятежно тонули, созерцая вечность огня.

Лия, горько вздохнув, тихо прошептала:

- Я не могу иметь детей.

В гостиной повисло мучительное ожидание.

Джозеф немигающим взглядом смотрел на пламя огня. На его непроницаемом лице не дрогнул ни один мускул.

- Ты должна была меня предупредить. Мне надо подумать.

Математик покинул гостиную, оставив женщину в виноватом одиночестве разбираться со своими безжалостными терзаниями.

***

«Через три часа вы обязаны покинуть территорию и прибыть по следующему адресу...»

В семь утра смартфон пиликнул первым оповещением. Джозеф проспал всю ночь, как убитый. В то утро он мыслил, как никогда спокойно и бесстрастно. Холодный разум и ясный мозг праздновали торжество. Он обязан покинуть территорию – значит, он ее покинет.

***

Ее телефон запиликал птичьей трелью.

«Внимание! Уважаемая Лия Бенедиктовна, в 10.00...».

Лия лежала с открытыми глазами, свернувшись калачиком. Не хотелось ни двигаться, ни дышать, ни думать. Пустота. Апатия. Спокойствие. Разбросанные по комнате вещи тщетно ждали следующего путешествия.

***

Смартфон доставил очередное сообщение экстренных служб. Домбровский посмотрел на часы: большая стрелка начала обратный отсчет. Он был решителен и тверд, как никогда. У них час. Нет, только минуты, чтобы решить теперь их общую судьбу. Джозеф громыхнул стулом, поставив его прямо у ее комнаты, затем спокойно сел, и упрямым взглядом начал гипнотизировать дверь.

Лия вздрогнула от грохота. Сползла на пол и обняла подогнутые колени, положив на них голову. Телефон, оставленный на кровати, снова ожил предупреждением, но она уже не обращала на него никакого внимания.

Ее жизнь превратилась в ничто. Лию Свиридзе равнодушно стерли из будущего.

***

«Лия, пожалуйста, выйди. Ты должна принять решение. Я не знаю, что будет дальше. Думаю, мы справимся. Или умрем».

Джозеф горько усмехнулся своим мыслям.

***

«Мой любимый Джозеф, прости меня, что не сказала. Знаю, должна была. Прости».

Лия мысленно прощалась. Она не хотела, чтобы он видел ее такой. Еще вчера она приняла решение, что ни за что не покажет ему свою слабость и слезы. Все кончено.

***

«Выходи, девочка моя. Мы уедем из страны. Я все решу. Просто выйди и скажи, что ты со мной. Я не могу тебя заставить это сделать. Открой дверь и выйди. Это все, о чем я прошу».

Джозеф сидел на стуле и смотрел на дверь. Ему ничто не мешало войти, взять свою женщину, покинуть эту квартиру, город и страну. Ничего, кроме его ответственности за ее будущее. Этот город для них двоих был закрыт, а там, за пределами страны, существовала только неизвестность. Есть ли вообще теперь место под названием «там»? Возможно, «там» – давно уже безлюдная пустыня или бушующий безграничный океан. Он не мог, не имел права, брать на себя ответственность. Здесь у нее было право на жизнь. Там...

Смартфон в кармане жужжал уже непрерывно. Приходящие сообщения все строже и жестче требовали освободить транзитную зону. Джозеф ждал.

***

«Я буду думать о тебе всю жизнь».

Слезы покатились по ее лицу большими горошинами. Она больше не могла сдерживать свое отчаяние и неистово молила все силы мира спасти их обоих. Боль надвигающей потери обжигала сердце раскаленной до предела жалостью к их мертвому будущему.

«Забери меня, пожалуйста. Войди, обними и скажи, что все будет хорошо. Придумай что-нибудь. Ты же сильный! Умный! Ты все можешь! Прошу тебя, Джозеф, не бросай меня!».

Лия неистово сжала колени, только бы он не услышал ее нечаянных всхлипов. В эти минуты, горько рыдающая, она чувствовала себя убийцей несостоявшейся любви и их нерожденных детей.

Телефон, будто издеваясь над ней, равнодушно доставил последнее сообщение:

«Внимание! Последнее предупреждение! Немедленно покиньте территорию. В противном случае к вам будут применены меры карантина».

***

В десять утра, уже ни на что не надеясь, Джозеф сдался. Он отступил.

Еще раз одним коротким взглядом окинул комнату, мысленно попрощался с Лией, и вышел из квартиры.

Домбровский спешил. Порывисто спускаясь с лестницы, он практически выбежал из подъезда, пересек двор и устремился вниз по улице. Сосредоточенный на своих мыслях математик не заметил, как к дому подъехала большая машина с желтой надписью «Санитарная зона». Он уже ничего не видел. Он бежал.

Шел дождь.

Никто теперь не скажет точно, плакало ли это небо, обливая его лицо слезами, или это рыдало поломанное сердце влюбленного мужчины.

***

Дверь захлопнулась. Ударом железного молотка невидимый судья вынес ей приговор. Лия, покачиваясь, вышла из спальни.

В гостиной одиноко стоял большой кожаный чемодан. Она нежно положила его на пол, легла рядом и обняла, прижавшись всем телом.

В дверь настойчиво позвонили. На мгновение затихнув, звонок разразился нескончаемым перезвоном. Собрав последние силы, Лия Свиридзе поднялась и направилась к двери.

***

Белый каменный забор тянулся вдоль всей улицы, уходя далеко за пределы видимости. Он остановился перед железными воротами, выкрашенными в ядовито-зеленый цвет. Неприметную дверь обозначала лишь черная пуговка звонка.

Мужчина уверенно нажал на кнопку.

- Слушаю! – голос «оттуда» был мужским и грубым.

- Меня зовут Джозеф Домбровский. Я хочу покинуть страну.

После небольшой паузы замок щелкнул, и дверь открылась, впуская его в новое пространство.

Шел дождь.